Сильфиада. Книга Судеб.

      Назиру было жарко; его руки, вытянутые вдоль тела, непрерывно двигались, ощупывая мягкую обивку дивана, на котором его оставил Лед, и подушечки его пальцев, словно налитые кипятком, казалось, сейчас треснут от бушующей в них крови.       Вместе с тем ощущения Назира как-то болезненно обострились. Горячие ладони, казалось, чувствуют каждую пору на обивке, весь мир шумит, он наполнен непереносимым непрерывным гулом – и даже простой поворот головы сопровождался громовым грохотом и был пугающ – ведь тогда картинка перед глазами менялась, и безжалостный свет, льющийся из высокого окна, чуть прикрытого газовой легкой шторой, втыкался в глаза, давил, и у Назира в голове все переворачивалось кверху ногами, и что-то начинало звенеть, и мир раскачивался, угрожая рухнуть и погрести Назира под собой…       Прикосновения руки Принца Льда было как удар – Назир застонал от боли; ему казалось, что эта рука проморозила его плечо до костей.       - Я умираю? – голос Назира тоже был каким-то странным, плавающим - то писклявым, то низким. Хрипящим; осознание того, что, возможно, он сейчас погибнет, потрясло его. Мысли о небытие, раньше почти безразличные, сейчас ужаснули его, и горящее в огне его тело содрогнулось. Боль, причиненная этой мыслью, была почти физической. Из глаз полилась какая-то жидкость, и прикосновение к лицу тоже причиняло страдания. Принц Лед убрал руку; его глаза были бесстрастны.       Нет, - спокойно ответил он. – Напротив, я почти могу поздравить тебя с рождением. То, что ты сейчас испытываешь, испытывает каждый человеческий младенец при своем рождении…       - Какой кошмар!       - … но у них есть преимущество; они потом забывают это, а ты, даже когда привыкнешь… впрочем, ты тоже забудешь.       - Забыть такое?! О, как мне дурно… Все такое ужасно яркое… Почему свет так режет глаза? И холодно, ужасно холодно…       - Непременно забудешь.       - Так я сейчас человек?! – Назир уставился на Принца Льда испуганными умоляющими глазами. Тот пожал плечами.       - Ну, не совсем. Ты все еще можешь зажечь Холодный Огонь.       - Но ведь я умру, как все люди?! Я смертен?! – допытывался Назир.       - Мы все смертны; рано или поздно уйду и я, - ответил Лед.       - Может, и не умрешь, - голос Назира дрогнул, - с тобой вправе разделаться лишь Сильфида Вод! А я… - он снова заплакал.       - Это неизвестно наверняка, - резко ответил Лед, прервав нытье Назира. – Может, она, напротив, подарила тебе бессмертие?       - А ты… вы со Златом разве не исследовали меня?!       - Исследовали, - уже раздраженно ответил Лед. – Что тебе знать хочется? Твоя температура теперь 36,6, давление – сто двадцать на восемьдесят, это нормальное для здорового молодого человека давление, пульс – семьдесят ударов в минуту и если ты не прекратишь нервничать, он увеличится – что тебе сказать еще?       - Пульс? Что такое пульс?       - Частота ударов сердца. Ты разве не слышишь их?       Назир прислушался; вот этот глухой стук, сотрясающий все его тело, от каждого толчка которого трещит горячая кожа на подушечках разбухших от крови пальцев – это бьется его сердце?! Назир поднял руки и поднес их к лицу; нет, они вовсе не распухли, нет, но…       - Черт, что со мной?! – заорал Назир; увиденное потрясло его сильнее, чем гудящий раскачивающийся мир, и он уселся, превозмогая дурноту.       Его ладони, руки были розовыми, да еще и влажными. Жизнь окрасила его своим розовым цветом, и пятно на ладони, раньше казавшееся маленькой тенью, налилось коричневым. Родинка…       - Это живая кровь тебя окрасила, - спокойно и терпеливо объяснил Принц Лед. – Не пугайся. Теперь ты ничем не отличаешься от людей; тебе легче будет затеряться среди них.       - Затеряться?! Да я из дому не выйду, пока это не пройдет! – закричал Назир истерично.       - Это не пройдет, - ответил Лед.       Дверь заскрипела, и в комнату заглянул Злат. Назир даже зажмурился – встрепанная рыжая голова Злата, как огромный косматый паук, терзала его наболевшие, слезящиеся глаза.       - Это, - неуверенно произнес Злат, почесав рыжие сальные патлы всей пятерней, - ему бы силы плеснуть чуток…       - Чего?! – не понял Лед. Злат чуть приоткрыл дверь и вполз в комнату целиком, всеми силами удерживая свое вихляющееся нервно тело.       - Это, - тыльной стороной руки сильно потерев кровящий нос, сказал он. - Силы давно мы не пили… Ну, Нашей Силы. Если б он чуток хлебнул, он бы не становился человеком так быстро. А там уж можно… это… ну, стерву отловить… - Злат снова потер нос, стирая нервными пальцами кровь и блаженно, как-то болезненно прикрыл глаза, в очередной раз втянув жадно воздух.       - Да прекрати ты нюхать эту дрянь! – взорвался Лед. – О чем ты говоришь?       - О Силе, - упрямо повторил Злат. – Раньше вся Сила уходила Тавинате. Теперь она – наша. А стерва – это Сильфиха; поймаем её и заставим забрать Искру Жизни у Назира. Может дать – может и забрать. А он Силы напьется и снова станет демоном.       Лед, потрясенный, оторопело смотрел на вихляющееся, тощее тельце Злата в бесформенной мешковатой одежде.       - А ведь он прав, - наконец произнес он. – Какой я идиот! Вот этот обнюхавшийся кокаина червь, это ничтожество, додумался до единственно верного решения, а я… Сила, конечно! Как давно ты брал у людей Силу?       Назир глупо вытаращился на Льда.       - Да я и не помню… - пробормотал он.       - Ладно; я схожу на охоту, - резко ответил Лед.- Злат! Твой аппарат не работает, я не могу поговорить ни с Клем, ни с Ольгой…       Злат виновато посмотрел на Льда.       - Ему тоже нужна Сила, - ответил он. – Ты его заряжал?       - Заряжал? – переспросил Лед.       - Значит, нет, - заключил Злат; его глаза воровато забегали. – Давай, заряжу…       - Сам заряжу, - буркнул Лед; он только сейчас вспомнил что-то о шнуре – Злат втолковывал ему, зачем нужен этот электрический шнур, но Лед слушал его вполуха и ничего не понял. - Ладно. Я сейчас иду в город. Ты, Злат, присмотри за Назиром. Если сможешь – дозвонись до этих ленивых баб: где их носит? *******************************       Мы с Грогом и Факелом с утра болтались в Парке, но, блин, мент увидел и прогнал. В кафешку, в «Фиалку», идти уже не хотелось – те три красотки, с которыми мы зажигали вчера, окончательно слетели с катушек; сначала весело было, теперь облом – покурить не дают, выпить на халяву – тоже. Ольга, эта потаскуха, нажралась как свинья, и за каждую затяжку сигареткой требует, собака, душу! Вообще сдвинулась.       Белобрысая курва Факелу морду разодрала – у него ломки были, вообще кент зашивался, так за каждую крупиночку дозы эта пьяная тварь ему по роже то ли бритвой, то ли правда ногти такие острые… Дерет ему харю, а сама вытаращила свои шары злые и смотрит; и сигарета на губе висит…       - Да не колупай ты свою морду! – Факел, дурак, все теребит этот кусок кожи, который болтается на щеке; и ни туда, и ни сюда. Рытвина будет – будь здоров; на меня смотрит зверем, будто я виноват. Почему – Факел? Да, в прошлом году нефиг было делать, баловались; он швырнул бутылку с горючкой в стену. Горючка вся на него вылилась, загорелся. Ох, зрелище было! Орал, катался. Обгорел, конечно; на морду его и так без содрогания смотреть невозможно – волос нет, брови клоками, три ресницы на красных веках, губы как раздавленная колбаса… теперь еще и эта стерва разукрасила. Хотели вчера дождаться где-нибудь за углом да пощупать слегка – такая ли она крутая, как из себя строит? Да не дождались; они втроем поминки, что ли, вчера справляли, гудели всю ночь; вся шваль с квартала сползлась на дармовщинку, нас вот только не пустили…       Мы стояли, ждали, ждали, пока не замерзли – дождь еще пошпарил, ну, прямо водопад. Зашли во двор перекурить, да там и заснули, тоже ведь пьяные были.       - Денег бы, - у Грога с утра руки трясутся, он их в карманы сунул, греет. Нос красный; он всегда с утра как клоун. Только злой. – У меня ни грошика, ни пятачка.       - Пошли к Пузану, - предложил Факел; все-таки отодрал болячку… - Может, работенку подкинет?       - Опять его должников трясти? – уныло произнес Грог, и его длинный красный нос поник, потускнел. – Да нам сейчас кто угодно самим навтыкает. Не, не пойдем.       - Ну, блин, какую-нибудь девку ему притащить помоложе – он любит, - предложил Факел.       - Это можно, - согласился Грог. – А ты как?       - Я бы сейчас какого-нибудь чурку завалил, - ответил я; на душе так говенно, что хоть волком вой. – Взял бы кирпич да разбил бы ему башку, чтоб мозги полезли.       Факел заржал – он всегда ржет, будто ворона каркает, противно так… ему бы тоже башку разбил, если б мне заплатили.       - Чурки-то тут причем? – спросил Грог.       - Да при том! Их всех передавить надо!       - За что?       - За то, что есть! Падла, бьешь его, а он стоит, хнычет, и смотрит на тебя телячьими глазами: «Не бей, брат! За что?»       - Так и правда – не за что, - согласился Грог. Я сплюнул:       - Дурак ты, Грог! Знаешь, какой кайф? Он же сделать тебе ничего не может. Он слабее. Или просто трус. Ты его размесишь, а потом менты по городу бегают, ищут и бесятся. Представляешь? Из-за одного меня такая махина крутится; люди работают; а поймать меня не могут. Вот и получается, что я – сильнее их всех. Я один! Им эти чурки – как кипяток на задницу…       - Вот и получается, - перебил сердито Грог, - что ты – глист. Его тоже поймать трудно, потому что живет он в жопе, и прячется глубоко в говно. Ты не сильнее; ты ничтожество. И тебе нравится думать, что о тебе кто-то думает – все эти менты; ты так внимание к себе привлекаешь, потому что по-другому – никак.       - Никак?! – я подорвался с лавки; ну, сейчас я его…       - Никак, - подтвердил Грог и так глянул, что почему-то я не стал его бить. – Если такой сильный, почему бокс бросил? Получил пару раз в морду – и в сторону? Знаю я это. Все вы, Белые Потрошители, такие – как в куче, с палками, да против одного – так смелые. Как один на один – так ссыте. Нет, никаких чурок! Я не такой; я не с тобой, Люк.       - Ну, подожди, Грог, - прошипел я. – Припомню.       … Этого пижона мы увидели издалека – белесый, как моль бледная, прямой, как палка, он шел по аллее прямо к нам. Мы сидели в своем обычном убежище – заплеванная грязная скамейка в зарослях кустов, - нас видно с дорожки не было, но он шел точно к нам.       Будто знал, что мы тут сидим.       - Какой лошок идет, - хмыкнул Факел, и его разбитые, изъеденные огнем губы разъехались в мерзкой ухмылке. – Прямо к нам, что ли?       - Да отлить здесь хочет, - догадался Грог. – Костюмчик-то белый носит, а гадит, как и мы – где попало. Пощупаем его?       - А давайте, - разбитным голосом рявкнул Факел, разгораясь азартом. – Чур – пиджачок мой.       - Ты в нем будешь как ишак в танке, - огрызнулся я. Вообще обнаглели, страх потеряли! Пора объяснить, кто здесь главный. – Добычу буду делить я. Не нравится – мотайте.       - Да? – протянул Грог; он прямо на глазах хамеет! - А может, это тебе отсюда топать придется? Мы с этим и вдвоем справимся, не впервой. И с тобой, Потрошитель, тоже…       - Ну да?! – зашипел я; от злости даже горло охрипло. – А я вот сейчас в ментовку побегу и скажу там, что тут два ублюдка – Факел и Грог, - красивого белобрысого господинчика грабят. Ну, и что скажешь?       - Ох, и засранец ты, Люк, - процедил Факел. – Я всегда знал, что ты – крыса.       - Вот и дальше знай, ошпаренный, - огрызнулся я. – А здесь - я главный. И делить буду я! И вещи, что мне понравятся – мои!       - Твои? А что тебе нравится? – белый лох стоял уже прямо перед нами; и когда только умудрился пролезть через кусты – мы и не заметили. Стоит, смотрит… как-то спокойно.       Вроде и не смотрит вовсе, а спит. И белой палкой в землю тычет.       На вид – лет двадцать ему; но по глазам – словно злой и жадный старик глядит.       Расфуфыренный; весь в белом – и даже ботики белые. В ухе серьга – кажись, настоящий камешек-то, вон как Грог запыхтел радостно, а он в камешках знает толк! Трость; а лицо..! Нехорошее такое лицо, опасное. И очень красивое – словно он один человек, а все вокруг матрешки губастые.       И – бледный. Как покойник. ********************************************       - Так что тебе нравится? – повторил Принц Лед, улыбаясь, опираясь обеими руками о блестящую ручку щегольской тросточки. Набычившийся мальчишка лет пятнадцати - Люк, прочитал в его мыслях Лед, его Люком зовут, - скривил тонкие, нервные губы. Злоба и зависть черными змеями оплетали его сердце, и Принц Лед с удовольствием взял их себе, ощутив, как они вползают в его сердце и наполняют его Силой. По траве пробежал холодок, куснувший нежную весеннюю зелень, и Лед с удовольствием ощутил, как от Силы, заполняющей его тело, под белыми его ботинками промерзла земля – он услышал еле уловимый скрип ледяных комочков, трущихся о подошву.       - Пиджачок вот твой нравится, - развязно ответил Факел, неожиданно легко и ловко поднявшись со скамейки. – Может, снимешь?       - Зачем? – Принц Лед улыбнулся, глядя на жуткую лысую голову, изуродованную пламенем, с ушами, похожими на раскисшие пельмени. Похоже, за этими злыми, мутными после вчерашних возлияний глазами мозгов осталось еще меньше, чем целой кожи на голове… Старые, размазанные по лицу ожоги – и свежие, еще кровоточащие раны. Лед даже знал, кто их нанес.       Длинный, жилистый, костистый, с цепкими руками – Факел мог бы стать хорошим спортсменом. Да он и был им – Лед заглянул в него глубоко, оценивая, кому его отдать: Назиру или себе? – и увидел ринг, соперников, едва уворачивающихся от длинных сильных рук… он спортсменом был, но хорошим спортсменом – не стал. Жестокость, тупая жестокость наполнила его душу. Ему смешно было превратить в отбивную мелкого тощего соседского мальчишку; силой затащить за угол девчонку и потискать – так просто, чтобы посмотреть, как она заплачет, а вовсе не для того, чтобы почувствовать ладонью округлость её маленькой груди… Он даже не помнил, какие ощущения у него вызывали эти бесстыжие грязные ласки…       «Это для Назира, - подумал Лед, глубоко вдыхая черные воспоминания отупевшего наркомана. Тонкий приятный холодок пробежал по его спине, потрескивая, заискрился инеем белый пиджак, так понравившийся Люку… Потемнело; снеговые тучи, почуяв возрастающую силу хозяина, наползали на небо. Потянуло морозным дыханием зимы.       - Ну что, лошок, – гадко ухмыляясь, произнес Факел, - сам разденешься или нам придется тебе помочь? – он профессионально крутанул запястьем и в его грязную руку с кое-как обкусанными, украшенными черной траурной каймой ногтями скользнул нож. Хороший нож, острый. Охотничий отполированный клинок с замысловатой гравировкой. – Становится прохладно; я замерз.       Интересно, а откуда у наркомана такая дорогая вещь, и почему он её еще не продал?       Принц Лед еще раз улыбнулся; ярость, страх и жадная радость предстоящего дележа фонтаном хлестала из глаз на изуродованном лице, вливаясь в ледяное сердце демона. Еще, еще! Хороший будет обед для Назира…       - Ты и на ногах ногти обкусываешь? – спросил Лед; Факел от удивления захлебнулся, оторопел.       - Чего?! Ты чего сказал?! – подал со скамейки голос Грог – Лед перевел на него взгляд, но вместо тощего мальчишки в мешковатой, с чужого плеча одежде, увидел визжащих в ужасе девчонок, с которых длинноносый мерзавец сдирал одежду, обезображенное тело, в чьи уже не шевелящиеся бока злобно, с остервенением еще и еще бьет нога в окованном железном ботинке… а где-то глубоко, очень глубоко, в самом далеком омуте его памяти спрятана мерзкая тайна, о которой не знает даже его дружок, Люк: темный брошенный дом, пустая черная пасть подъезда, и маленькая белая ручка с накрашенными ноготками, вывалившаяся из-за двери… Грог убегал, скользя своими подкованными железом ботинками по глине, спотыкаясь о битый кирпич, и дом исчезал, заслоняясь голыми серыми деревьями, сумерками и моросящим дождиком. Опять для Назира, подумал Лед.       - Ты разве не слышал?       - Э, ну ты че скалишься?! – разозлился Люк, неторопливо поднимаясь со скамьи и важно, деловито отряхивая грязный зад. – Совсем страх потерял?       Факел, как цепной пес на привязи, скакал нервно передо Льдом, перебрасывая нож из руки в руку; видимо, по привычке ждал команды от главаря.       - Я – скалюсь? – искренне удивился Лед. – Я не скалюсь. И страха я не терял. Я вообще не знаю страха.       Нож, в очередной раз перекинутый из руки в руку, вдруг со звоном упал на промерзшую, каменную землю, покрытую белесой изморозью – рука, не поймавшая его, была поймана холодными белыми пальцами, и на миг удивленные и испуганные глаза Факела встретились с бесстрастными холодными глазами незнакомца.       Рывок – и хрустнули ломающиеся кости, кисть, зажатая, как в тиски, неестественно повисла, а Факел с ревом, как подкошенный, упал на колени.       - Не имеете права, - ревел белугой он. – Я несовершеннолетний! Да я на вас в суд…       Он поднял залитое слезами злости изуродованное лицо, с ненавистью глядя на мучителя. Наверняка новый комиссар милиции решил показать свою силу - приструнить шпану. Сейчас помучает и отпустит – ну, не будет же он убивать их?! Не имеет права!       Лед не слушал его гнусавые вопли; сила переполняла его, и он уже нащупал, нашел свой обед, свою жертву – Люк, трусливая и злая крыса. Просто деликатес! Еще не испорчен наркотиками; здоров; не очень силен, Факел сильнее… был. Но Люк расчетлив, хитер, как серая наглая крыса. На дне злой душонки копошатся какие-то комплексы – однажды Большой Человек, хохочущий, громогласный, посмеялся над маленьким трусливым и злопамятным Люком. «Я докажу, докажу!» «Докажи!» - усмехнулся весельчак и указал на человека - безответного чернокожего жителя побережья. И Люк, в ярости, с такими же серыми злыми крысами, как и он, бил, кусал одного отбивающегося от хищной стаи человека; Люк доказал – но не то, что хотел. Доказал свою трусость; свою тупую злость. Большой Человек понял, что не ошибся, увидев в нем завистливого, трусливого зверя, годного лишь в послушного исполнителя, и ни на что больше.       Люк это знает; краешком своих мозгов, какие они там у него есть, но знает. И бесится; и звереет еще больше… потому что ему, тупому исполнителю, не стать чем-то большим.       - Э-э! Ты чего? – отступая, несмело крикнул Грог. К его ногам, выбеливая мгновенно стекленеющую траву, подкрадывался мороз, земля каменела…       - Да фиг ли ты скалишься?! – хорохорясь, снова произнес Люк; Лед ухмыльнулся снова:       - Ты даже не представляешь себе, - медленно произнес он, - как я могу оскалиться.       Принц Лед вдруг разинул рот – блеснули естественно длинные, какие-то полупрозрачные белые зубы, - и… словно бы вывернулся наизнанку, выплеснув из себя комок белого меха; и огромный белый зверь в этом чудовищном, странном и страшном прыжке сбил с ног Люка, скакнув ему на грудь:       - Ну как? Вот теперь я скалюсь, - чувствуешь разницу? - произнесло чудовище, огромный белый волк, глядя в глаза помертвевшему Люку голубыми яростными глазами. Коварный мороз вместе со зверем настиг поверженного паршивца и вмиг сковал его – Люк почувствовал, как лед, превращающий в монолит его волосы, примораживает его к земле, как застывает, превращаясь в жесткий ледяной саркофаг, одежда, как лютый холод взбирается с хрустом по ледяным узорам, настывающим на его теле, на грудь – и ужас охватил его.       - Грог! – завопил он еще слушающимися губами. – Грог, гад… помоги! Грог!       Белый волк засмеялся, глядя в его глаза своими светлыми злыми глазами; Люк взвыл и почувствовал, как по ноге хлещет горячая, обжигающая струя, превращаясь в ледяной жесткий прут…       - Грог! – в отчаянии завопил он еще раз, увидев, как волк поднимает переднюю лапу – на замерзшей груди она оставила след, красиво опушенный инеем; казалось, мороз касается ледяными острыми пластинками самого сердца. - Гро-ог!!!       - Не кричи, - прорычал волк, - Грог тебе точно не поможет! – и он яростно вцепился в плечо завизжавшему Люку…       … Этого не может быть! Не может быть!!!       Грог, не дожидаясь своей очереди, нырнул в опушенные инеем кусты; Факел, прижимая к животу сломанную руку, шарахнулся влево. Не может быть! Не имеет права!       Сверху на спину обрушился целый сугроб снега, и Факел машинально вжал голову в плечи, ожидая страшного укуса, и шарахнулся в сторону. Ноги тонули в снегу – сколько снега! – мороз прижигал раны на лице… Факел, плечом пробивая себе дорогу в опушенных инеем кустах, вопил от ужаса, и несся, несся скорее вперед. Позади раздался жуткий, нечеловеческий хохот; от тяжести огромного тела треснули со звоном промерзшие насквозь деревья.       - Куда же ты? Подожди меня; и я поделюсь с тобой своей одеждой; хочешь?       - Не со мной; не со мной, это происходит не со мной, - бормотал Факел; сердце его дико колотилось, и он, переступая отмороженными ногами, брел в снегу – в мельтешении укрытых белым зимним покрывалом ветвей ему казалось, что он бежит, летит над черно-белым полем, и сломанная посиневшая рука плывет над блестящим покрывалом, едва касаясь его посиневшими неподвижными пальцами. На самом деле он еле двигался; мороз поймал и сковал его, и он, шатаясь, медленно шел какими-то зигзагами и никак не мог дойти до тропинки, светлеющей летними теплыми камешками. А позади него, неторопливо, опустив ухмыляющуюся прекрасную волчью морду к самой земле, шел белый зверь, и глаза его с интересом наблюдали за передвижениями замерзающего Факела – дойдет или нет?       Почти у самой дорожки Факел завалился в снег, и мороз тут же налетел, принялся сковывать рухнувшее тело ледяными хрупающими пластинками; волк неторопливо подошел к Факелу – тот с трудом смог открыть замерзающие глаза; красные веки уже светились голубоватым отсветом смерти.       - Как думаешь, - волк показал Факелу лапу с выпущенными, как у кошки, прозрачно-белыми когтями. – Волки умеют писать?       Факел не смог ответить – мороз сковал ему губы; и волк, ухмыльнувшись, яростно и быстро, раздирая покрывающееся мелкими кристалликами инея промерзшее тело, начертил на боку Факела «зи», личную печать Назира…       …Парк словно вымер; спотыкаясь, Грог ломился сквозь сплетение веток, хлещущих его листвой по лицу – под его израненными ладонями, вспухающими красными полосами, они вдруг перестали упруго пружинить, а начали хрупко, со звоном, ломаться и осыпаться ледяным осколками. В спину дохнуло жутким морозом - трава под ногами стала стеклянной, белесой, скользкой, и на кустах повисли лохматые шапки инея, как зимой. Грог завизжал отчаянно и шарахнулся влево, туда, где еще была зелень и тепло, но зимняя белесая седина, мгновенно сковывающая землю, свернула за ним, и он понял, что сейчас охота идет именно на него. Позади раздался жуткий, жестокий и азартный вой; хрупали ломающиеся под тяжестью снега стеклянные веточки, трещали лопающиеся от мороза стволы деревьев, и холод широкими мазками рисовал свою страшную, суровую и красивую сказку.       - Подожди-ка меня, - наглый, бесстыжий голос, казалось, раздался у самого уха, и Грог, рванувшись вперед, споткнулся об обледеневший, торчащий из земли корень и рухнул во весь рост в траву, осыпавшую его колким тонким холодным инеем.       Его рука ткнулась в лужицу, и настигший его холод мгновенно сковал её тонкой корочкой морозного узорного льда.       В затылок впились сотни обжигающе-холодных игл – дыхание Ледяного Господина.       - Пошел вон! - завопил Грог, ломая в истерике лед и подскакивая на ноги; потемнело. С качающихся деревьев падали от студеного дыхания целые сугробы снега, и знаменитые ботинки Грога вдруг одеревенели, словно колодками сковали его ноги; при первом же шаге лопнула пополам подошва, и ступня ощутила мертвую промерзшую землю.       - Отпусти меня! – выл Грог, по колено в снегу ломясь к выходу из парка. Лед молчал; застывала опушенная инеем одежда – и ломалась по складкам, с треском осыпались рукава и штаны.       - Не убежишь, - Грог, задыхаясь, выпуская обмороженным растрескавшимся ртом клубы белого пара, осыпающегося тонкими искристыми иголочками, обернулся. Ему казалось, что обмороженная кожа уже отслаивается от мяса, пальцы скукоживаются, как у мертвой курицы, волосы брякают сосульками.       Позади, в снежных вьюжных сумерках, стояло уже три волка. Один, красивый белый – тот, что напал на них; Грог уже догадался, кто он.       Двое других – грязно-серые; хромая, драный и горбатый, с паршивой мордой, скакал зверь, поджимая сломанную переднюю лапу. Более он походил на карикатуру на гиену.       Второй – гладкий и тощий, - с брезгливой, какой-то крысиной мордой, таился в темноте.       - Шиш тебе, - трясущимися губами просипел Грог. Он упал в снег – голые колени горячо обожгли облепившие их миллионы снежинок, - и трясущимися негнущимися пальцами, туго обтянутыми кожей, провел по снежному покрывалу. Белый зверь злобно взвыл и подпрыгнул всеми четырьмя лапами.       - Уходи, - одними лишь губами произнес Грог, начертив знак Воды. Лицо его уже не шевелилось, падающий снег не таял на нем, а глаза склеились льдом, не открывались.       Белый волк рявкнул, и, завертевшись как юла, исчез – вот и нет никого…       Снег от знака Воды начал сильно и быстро таять. Задымился от тепла сугроб, разом, словно упавший на раскаленную плиту, почернел, засочился водой снег, и сквозь него, проламывая тонкую корочку льда, на глазах пролезла, проросла трава.       Грог, сипя простуженным горлом, упал лицом в лужу, блестящую под зелеными стебельками. Пальцы его отходили от мороза куда более медленно, чем размораживалась, оттаивала земля, их ломило от боли, и ногти кровоточили; но Грог, уткнувшись обмороженным лицом в мокрую, мягкую кочку, все скреб и скреб этими пальцами, вырисовывая знак живой Воды, раздирая сплетенную траву, и не мог надышаться этим запахом парящей влажной земли.