Сильфиада. Книга Судеб.

      По источнику, из которого была получена Сила, можно судить о том, на Посох какого Сильфа претендует человек.       1) Сильф Вод получает Силу от любой воды: купание, плавание, дождь (баня, сауна, душ, ручей, родник).       2) Сильф Огня получает Силу от прирученного пламени (свечи, огонь в печи, костер).       3) Сильф Жизни получает Силу в природе (запах цветов, смена времени года).       4) Сильф Ветра получает Силу от ветра, урагана, от прогулки, от бега.       5) Сильф Торн черпает Силу от всех вышеперечисленных источников, но особо – от спорта, где он непременно чемпион.       6) Сильф Зед черпает Силу в путешествиях.       7) Сильф Душ Человеческих черпает Силу в искусстве (музыка, живопись). Он эстет и тонко чувствующий человек.       8) Равновес черпает Силу из всех этих источников. *************************************       Лед, постукивая тростью по тротуару, шел по городу, все еще простуженному, мокрому, с трудом оправляющемуся после неожиданно налетевшей метели. Уборщики торопливо разгребали снег на тротуарах, широкое белое поле между фасадом длинного дома и оградой какого-то особняка было расчерчено вдоль и поперек серыми полосами, кое-где превращающимися в черную лужу, состоящую из каши - крупчатого серого снега и воды. Голый, серо-желтый, высохший уже тополь, ярко освещенный фонарем, растопырил темные, влажные, остро пахнущие весной ветки, такие яркие на фоне угольно-черного неба.       Настроение у Принца Льда было прекрасное.       Сила кипела в нем – невероятная, ранее не знакомая ему! Конечно, и прежде ему приходилось загонять людей, делая их них своих ледяных Люберплятта, (а то откуда бы там, в пустыне, взяться доберманам, сопровождающим Звездного Странника?), но всю Силу оставлял себе Тавината; им давал лишь крохи…       Лед и не представлял себе, какая это мощь!!!       Он лишь глянул в темное небо – и оно тут же побелело, зацвело серым, и посыпался снег, огромные хлопья; влажный тротуар под ногами уборщика схватился ледяной коркой, и уборщик грохнулся, поскользнувшись на ровном месте; Лед громко расхохотался, ощущая, что Силы не убыло ни на каплю – а раньше на такие фокусы ему пришлось бы выложиться полностью; но и это не главное.       Весь город теперь представал передо Льдом в новом свете; виден был каждый дом, каждый залитый туманом парк, и повсюду разноцветными огнями, как далекие костры, двигались люди.       Огромные серые дома, маленькие магазинчики, еле освещенные дороги – все осветилось магическим светом, ранее Льду не видимым. И каждое сердце сияло своим цветом – какое-то ярко-зеленым, ослепительным, а какое-то – ярко-желтым, как искры от костра, оторвавшиеся от пламени и танцующие в темном небе. И все они, эти мерцающие, бьющиеся живые сердца двигались, сияли, и жизни в них, словно и в самом деле, искры от костра, танцевали свой загадочный и прекрасный танец. Они сотнями взлетали вверх, прожигая высотные здания до самых крыш, и там рассыпались в разные стороны, будто распускался цветок или взрывался фейерверк – люди выходили из лифтов; искры подпрыгивали и кружились, раскачивались – ходили внутри своих коробок-домов, как пойманные светляки в банке, - и за всеми, перечеркивая темноту тонким, как кисея, мерцанием, тянулись огненные, медленно угасающие хвосты. Пересекаясь между собой, они, как огромная живая сеть, оплетали город, опушая камень и стекло домов сказочным сиянием, и город, обычный, тяжелый, из бетона и металла, превращался в воздушные замки.       Лед, очарованный сказочным зрелищем, неподвижно стоял, и по лицу его разбегались яркие разноцветные блики; и его холодное, неживое сердце учащено колотилось, когда мозг осознавал всю мощь, всю широту той Силы, что он испил сегодня, погасив всего два черных, затухающих сердца. А если испить Силы светлого Сильфа? Он захохотал – страшно и радостно - понимая еще одну вещь: для него, переполненного Силой, эти сияющие сердца – и темные, горящие в черноте ночи как загадочные драгоценные порочные камни, и светлые ослепительные звезды - теперь реальны. Нужно лишь протянуть руку и взять. Не надо охотиться, выслеживать – нужно лишь подойти и можно будет взять. Вот почему Тавината не давал им Силу. В порочном существе, не познавшем Силы Власти, порок дремлет, как пламя в остывающих углях. Но стоит ему лишь увидеть, лишь слегка прикоснуться, вкусить того, чем тайно полна его душа, и что становится возможным, обрети он Силу – и его не удержать. Лед познал это; каждое из сердец было сильным - и вместе с тем беззащитным перед ним, и каждое он уже считал своим. Тавината бы не справился даже с ним одним, вкуси Лед силу тогда; а со всеми вместе?..       Лед чувствовал легкое головокружение – и безудержное, жестокое сумасшествие от осознания всесильности… так сходят с ума убийцы, в которых вспыхивает пламенный порок, когда в глупом ящике киношный герой заливает жертву помидорной кровью и осознание того, что это – бывает на самом деле, и что это делают и другие, пробивает тонкую последнюю стенку из приличий и невинности, и человек с удивлением – а может, и без удивления, понимает: я – такой… это во мне есть… тоже…       Набережная, сияющая цепочкой фонарей и фосфоресцирующими водами залива, была рядом; Лед с удовольствием оглядел её с применением своего новоприобретенного зрения и заметил шевелящуюся темно-бурую кучу искр. Порок, окрасивший сердца людей в этот неприглядный темный цвет, сочился из маленького заведения, располагающегося прямо у воды. Лед, чуть-чуть приоткрыв в себе Силу, позволил ей обострить его обоняние и принюхался. По воздуху плыл, расползаясь, как туман, желтоватый окрашенный запах – его маслянистая, жирная, густая, словно масло, лента опутала плафон фонаря над головой Льда и фонарь потускнел, замигал, как от замыкания.       Лед рассмеялся, с наслаждением принюхиваясь к мерзостному запаху порока, и даже глаза зажмурил от удовольствия. Веселая орущая толпа, вывалившаяся из-под тента, провисшего под тяжестью мокрого, быстро тающего снега, освистала его – один разухабистый молодец, нетвердо стоящий на ногах, даже запустил в него снежком, неловко слепленным грубыми лапами; а Лед неподвижно стоял под тусклым мигающим фонарем, и мокрый тополь шумел над его головой ветвями; и со стороны казалось, что молодой красивый человек, радуясь весне и оттепели, жадно дышит влажным свежим воздухом.       Лед и ухом не повел, когда паршивцы, разгоряченные пивом, закидали его снежками. Тонкая струйка этого запаха – гнилостного, мерзковатого - плыла от них и усиливала его могущество.       Не сходя со своего места, не переступая этих черных луж, он мог дотянуться до их сердец и выпить их. Выпить их молодость, их самоуверенность, их юную, еще не очерствевшую от жестокого эгоизма душу, разухабистую веселость, с какой они друг перед другом рисовались, показывая свою удаль… И ему нравилось чувствовать себя таким сильным.       «Сильфа; я хочу выпить светлого Сильфа, - думал Лед, ухмыляясь. – Что эти подпорченные людишки! Ничего; тарелка пресного супа. А сердце Сильфа сильно и свежо. Для победы над этими тупыми червями, растрачивающими свою силу на выпивку и драки, даже особой силой обладать не надо. И особого ничего не случится; нечего гасить будет – пара воющих баб да пьяная немытая компания на поминках в конце этой никчемной жизни. А Сильф – его смерть будет раной для многих; у каждого, у каждого в жизни словно вырежут самый яркий кусочек, на место которого придет болезненная пустота. Сколько душ можно ранить одной смертью! И эти раны будут болеть для меня; питать меня; я буду частью их жизней и их душ…»       Еще пара вдохов - и Лед ощутил себя властелином мира; Сила переполняла его настолько, что хлюпающая под ногами вода вновь оцепенела, сковываясь льдом, пронизывающая стужа заставила тополь греметь обледеневшими ветками; каждая гнилая гнусная мыслишка, каждое маленькое подленькое желание слышал Принц Лед, они, эти люди, словно шепотом говорили, кляузничали прямо ему в уши…       «Ветра; я выпью Ветра – как жаль, что тогда, в бою, я не мог сделать этого! Он хотел убить меня – а вместо этого я, глядя в его угасающие глаза, убил бы его. Он умирал бы и чувствовал, как его Сила, его жизнь, его ярость перетекали бы в меня; он бы это видел! – Лед, окрепнув, широко раскинул свою Силу – она простиралась над вновь застывающей землей, как плащ, реяла и росла по мере того, как Лед снова и снова вдыхал мерзостный запах, исходящий от гуляющего кафе. – Я и сейчас это могу сделать – выпить Ветра; я и выпью. Вы, негодяи и мерзавцы, завистники и клеветники – вы все мясо для моего стола. Вы живете и завидуете – для меня; так завидуйте больше! Больше обижайте; больше воруйте и грабьте – для меня!»       Удар по лицу огнем ожег его лицо, и Лед закричал – от неожиданности и резкой боли, согнувшись и зажимая кровоточащий нос. Сила, еще миг назад наполнявшая его, плещущаяся, разрывающая его тело, как слишком тесный сосуд, стремительно утекала – Лед, зажимая руками нос, чувствовал, как она сочится вместе с кровью, и никак не мог остановить, поймать её. Слабеющим магическим зрением он успел уловить слабый отблеск в небе – прожигая вонючую ленту его любимого запаха, плыли капли блестящей грубой платины; и одна из таких капель – он увидел это, отняв руку от лица, - расплылась, обжигая, на его пальцах… По-видимому, он вдохнул её, и она пробила его, как пуля пробивает тонкую стенку глиняного сосуда.       «Дурак! Такую Силу – и оставил без защиты! – ругался Лед на себя; последние крупинки его могущества капали ему под ноги. – Потратил зря… но хорошо, что это произошло не на поле боя… Сила с непривычки меня ослепила, опьянила… а если б я и вправду выпил Сильфа в бою?! Ему это ничего не стоило бы; а меня убил бы или покалечил первый же глоток. Думаю, это смотрелось бы забавно; впустить в себя Сильфа! Это надо же – придумать такое..»       Внезапно Лед, медленно приходящий в себя, встрепенулся и огляделся: аура Сильфа! Он её увидел – а раньше видеть не мог. Злат её видит… так он что, постоянно пьет людей?! И всегда пил?! Порошок в его коробке… Конечно! Вот как он получает Силу! Иначе как он мог бы нюхать свою отраву? Он нюхает людей, отравленных наркотиком! Отсюда он и знал, что Назиру поможет Сила! А они-то с Назиром, идиоты, даже не интересовались – откуда это у него такие познания в области Силы?!       Стоп! Медленно, медленно соображаешь, Лед! Что за аура причинила тебе боль? Не убила, не покалечила – это не в её силах, - но больно ранила?       - Ветер! – прошептал Лед, - Ветер здесь! Где, где она?!       Упав на колени, он из подтаявшего снега выбирал мелкие, быстро тухнущие осколки Силы и растирал ими глаза. Вот так, уже лучше; сияние Сильфа больно резануло, и он даже зажмурился, сквозь ресницы отслеживая путь сияющих капель. Вот они, словно шлепки воды из ведра, тянутся над головами… Если Сила так обостряет восприятие, то на Торна смотреть просто опасно, - подумалось Льду. А рядом быть – просто убийственно; эта Сила, так сумасшедше кружащая голову, делает абсолютно беззащитным перед Силой Сильфов; слишком чувствительно становится их очищающее присутствие. И если бы они с Назиром обладали Силой на поле боя, когда Торн разозлился, то они и шага не сумели бы сделать – погибли бы тут же.       «Надо Злата заставить, пусть придумает защиту для Силы, - решил Лед, все еще выискивая глазами Марту. – Интересно, а как он сам защищается?»       Внезапно он с удивлением заметил то, чего не видел раньше, опьяненный могуществом и ослепленный красотой, открывшейся его зрению: в кафе, словно три кувшина, мерцали три тела, и вся эта грязь, что так удушающее воняла, вызывая его восхищение, тонкими струйками вливалась в эти тела и медленно перемешивалась, из разноцветной превращаясь в равномерное бурое месиво.       И рядом, как платиновая звезда, угасая, сиял Ветер.       - Мой! – взревел Лед, срываясь с места. – Ветер мой!       Не разбирая дороги, по лужам и снеговой каше, он кинулся под темный тент; и глаза его, ожегшись о платину, снова не видели ни единой ауры – но это было и не важно – обычным зрением он уже разглядел снежно-белую гриву Снежаны и силуэт Марты против неё… *******************************************       Даниил проводил её до остановки; было темно и очень холодно, и он съежился, как воробей, подняв воротник своей джинсовой куртки, сунув покрасневшие, окоченевшие руки в карманы, но это помогало не очень, стужа пробирала до костей.       - Ну и погодка! – он энергично передернул плечами и озорно улыбнулся – словно ему было смешно, что ему так холодно, что покраснел и заблестел шмыгающий нос, что дрожь не унять никакими силами и что ноги промочены, а до дома еще идти и идти. – Может, тебя до дома проводить? А то мало ли что… так скользко, холодно…       - Да нет, - Марта переступила с ноги на ногу; ступни абсолютно озябли, колючий ветер бесстыдно залез под юбку и обнял ноги холодными ладонями, покалывая кожу тонкими иголочками. – Я же вижу, ты замерз. Иди домой; мне здесь недалеко.       - Ну, смотри, - Данька, приплясывая, казалось, был рад её отказу. Его можно было понять – зимой разгуливать, одевшись по-летнему… - А хочешь, я машину поймаю?       - Нет, не стоит, - Марта почему-то тоже вдруг захотела поскорее от него отделаться, словно его желание поскорее удрать передалось и ей. – В крайнем случае, зайду погреться в кафешку.       Он пождал плечами, шмыгнул носом и вприпрыжку убежал; и Марта тотчас пожалела о том, что он ушел. Все-таки он лучше всех!       Они засиделись в библиотеке допоздна – он работал, обложившись журналами, книгами; читал, нахмурив широкие темные брови, делал какие-то заметки – писал небрежно, вкривь и вкось, отдельные фразы на многочисленных бумажках, разобраться в которых мог он один по системе, ясной лишь ему одному; и эти листки валялись среди раскрытых страниц в полном беспорядке, и буквы на них - неровные, торопливые - словно цыплята порезвились, нашлепали своих следов.       Он писал, а Марта исподтишка наблюдала за ним; в её конспекте вместо предполагаемой работы были нарисованы смешные рожицы и сердечки – она торопливо склоняла к тетради голову и тщательно вырисовывала их, если он вдруг поднимал взгляд от своих бумаг и поглядывал на неё.       Когда совсем стемнело, он с удивлением посмотрел в засиневшие окна, на зажженную на столе лампу… Марта торопливо уткнулась в свою тетрадь и пририсовала пробитому стрелой сердцу крылышки.       - Слушай, мы с тобой так засиделись… ты собираешься домой? – спросил он. Марта торопливо перевернула страницу и покачала головой.       - Нет; мне еще нужно дописать сочинение, - ответила она. Он глянул в чистый разворот её тетради:       - Понятно – протянул он. – Но знаешь, уже поздно. А я просто не могу тебя тут оставить. Как ты домой-то пойдешь одна?       - Да мне недалеко, на остановку – а автобус останавливается прямо у моего дома, - пробормотала она. Он захлопнул книгу:       - Ясно. Значит, так – я иду сдавать литературу, а ты собирайся. До остановки я тебя провожу обязательно!       И проводил; на Марте было пальто и теплые ботинки, и она с сожалением смотрела, как он замерзает в легкой куртке и летних кроссовках. Вот дура, ругала себя Марта, и это все из-за неё! Если б она не пялилась на него, ему бы не пришлось провожать её; и все же это было так романтично!       Во всем целом мире, замерзшем от неожиданного зимнего дыхания, в темном ночном городе были они одни – вдвоем.       Светили фонари, пробегали машины, вился над головами пар от дыхания, и лицо замерзло, но хотелось улыбаться. Было хорошо, и вечер казался самым лучшим из всех вечеров, потому что рядом был он. Немножко не так, как в мечтах – но все же так необычно, странно, близко, что дух захватывало. Он шел рядом; он улыбался ей; его болтовня, его обаяние, его улыбка – все то, от чего в восторг приходят и другие девчонки! – было лишь для неё! Он обратил на неё свое внимание. И эти полчаса, когда они шли по темной улице под качающимися ветками тополей, еще больше прорисовывали его яркий образ самыми привлекательными красками, и Марта поняла, что он самый-самый красивый, самый-самый веселый, самый-самый лучший из всех мальчишек в классе, и конечно, никого другого любить просто невозможно!       Но вместе с тем, вместе со всем своим великолепием, он еще больше отдалился от неё; улыбаясь ей улыбкой, за которую умерли бы на месте полкласса девчонок, он улыбался просто приветливо; шел рядом, но даже не старался задеть, прикоснуться, взять за руку, потому что она была не нужна ему; и провожать пошел вовсе не для того чтобы побыть с нею – просто он был так воспитан.       И Марта, наслаждаясь такой желанной и долгожданной компанией, одновременно страдала от того, что за внешней романтической оберткой этого свидания кроется лишь дружеская вежливость. Если разобраться, то просто пустота. Что для влюбленной девчонки вежливость? Больнее и хуже прямого отказа. Раскланиваясь с ней, улыбаясь ей, он думает о другой – о рыжей Терри, о дурочке Терри, которая воротит от него нос! Обида и ревность глодали Марту; она-то ценила бы Даньку по достоинству! И все же, несмотря на все гложущие её чувства, она хотела, чтоб этот морозный вечер, наполненный светом фонарей, никогда не кончался!!!       … Данька ушел; стихли его шаги за углом, и Марта почувствовала что-то, близкое к отчаянью. Захотелось зареветь – оттого, что чуда вновь не произошло, что он не взял её под руку и не пригласил посидеть в кафе, что не забыл свою рыжую легкомысленную вспыльчивую Терри и ушел… оттого, что снова она не смогла воспользоваться данным ей шансом – и ее красота не решила ничего. Все-таки в любви есть что-то, гораздо более важное, чем красота. Эх, знать бы – что!       - Вот пойду в «Фиалку» и нажрусь, - грубо сказала Марта. Она знала, что с некоторых пор в этом некогда кондитерском заведении исчезли пирожные и появилось жареное мясо и пиво.       Пиво, пожалуй, ей не продадут, но мяса-то поесть она сможет! Марта, наверное, никогда и не любила сладкое – разве что в далеком детстве в возрасте, когда сладкое любят все. А вот мясо… Да хорошо приготовленное, со специями, приправами, маринованное полсуток в кисловатом благоухающем маринаде!       И она решительно перешла дорогу, несмотря на то, что вдалеке уже показался автобус с яркими кругами желтого света – фарами.       … В «Фиалке» было темно и сильно накурено – Марта, топчась у входа, с содроганием оглядела небритые, мутные рожи посетителей, битые цветные лампочки, неопрятными огрызками висящие на помятых, как-то назойливо бросающихся в глаза провисших проводах.       «Ужас, - подумала Марта, помышляя уже о том, как бы удрать прочь. – Чтоб вас всех сдуло…»       - А, гадина! Это она, стерва из школы! Тащи её сюда! – злобный пьяный крик из угла заставил её забыть о побеге; она почувствовала, как и в ней просыпается, ворочается лютая злоба.       - Ах, это вы, красотки, - процедила она сквозь зубы. – Все трое… так вот почему тут такой срач…       Двое – в темноте Марта их даже не рассмотрела, - подхватили её под руки и вмиг она оказалась за одним столом с троицей девиц, знакомых ей по стычке в школе; выглядели они так, словно в самый разгар их разнузданного веселья она, Марта, неожиданно влепила им по пощечине.       Рыжая в черной коже (похоже, самая трезвая) со злостью потирала щеку (словно и в самом деле заработала по физиономии). Её злость граничила с отчаянной истерикой, и она то смеялась визгливо, то начинала яростно орать, брызжа слюной.       Вторая, беловолосая, молча сидела, чуть покачиваясь. Её лицо было мертвенно бледно, глаза бессмысленны; кажется, она была мертвецки пьяна, и гипотетическая пощечина, причинив ей сильнейшую боль, вытрясла немного хмеля из её одуревшей головы.       Третья, черноволосая, без чувств валялась на тусклой грязной коже, обтягивающей диван. Кажется, ей досталось больше всех, со злорадством подумала Марта, усмехаясь.       - Какого черта ты сюда приперлась, а?! – визжала рыжая, растирая темную струйку под носом. – Тебя сюда кто звал, а?!       Марта почему-то не испугалась её отчаянной плаксивой истерики и крика; напротив – она рассмеялась, слушая все эти похабные злобные угрозы, и Клем, закрыв голову руками, словно и в самом деле кто-то невидимый хлестал её по щекам, завизжала:       - Прекрати! Перестань сейчас же! Чего смешного нашла, а?! – она яростно лягнула бесчувственную подругу, невидящими глазами уставившуюся в темный тент над головой, - вставай, тварь! Вот она, сама пришла. Сейчас убьем её – и дело с концом.       - Не убьете, - голос Марты окреп, и от одного его звучания рыжая снова злобно взвизгнула. – Сил у вас не хватит. Огрызки…       Ей вдруг снова стало смешно – с недавних пор она почему-то все чаще и чаще начинала смеяться в самый неподходящий момент, когда никто этого не ожидает: ни девчонки, с которыми она в ссоре и которые при любой возможности отпускают в её адрес едкие замечания, ни учителя, ставящие «пару» в дневник за невыполненное домашнее задание… Всем им в лицо Марта начинала хихикать.       «Ветер в голове!» - так сказала рассерженная мать.       Наверное…       - Что, сама не можешь? – разглядывая грязный заплеванный стол, произнесла Марта уверенно. Хотелось взять что потяжелее и как дать по этой рыжей злой головенке… - Боишься? Подружек науськиваешь? А они так нажрались, что в нужный час ничего сделать не могут? – Марта, неожиданно даже для себя самой, резко гукнула в лицо Снежаны, и та, отпрянув, ударилась затылком о спинку дивана. Марта снова расхохоталась, глядя, как бесится Клем и как Снежана пытается подняться со своего места. Озорное, злое веселье закипело в крови, и Марта нарочно небрежно развалилась на стуле, расстегивая пальто, глядя, как Клем рычит от злости. Она не тронет; эта – не тронет; слишком руки дороги. Любит себя очень. Похоже, самая умная из всех троих. А две другие – просто тупые дуры, поющие под её дудку.       - Она – не может,- неожиданно подала голос светловолосая; глаза её приобрели более осмысленное выражение, словно хмель вдруг куда-то испарился. – А я – могу, - она вдруг довольно резво поднялась и Марта, как во сне тоже оказалась на ногах. – Ты глупа, если пришла сюда. Ты зря понадеялась на свою силу.       - Кончай её! – выкрикнула, словно издалека, рыжая. Кончай?! Что происходит?! Что за руки тянутся к её груди – так медленно и так быстро одновременно?!       Марта в ужасе зажмурилась – и в следующую секунду глаза её удивленно распахнулись, потому что ревущая злобно Снежана вдруг захлебнулась и захрипела, и настала жуткая, звенящая тишина.       Перед Мартой стоял Артур – грязный, мокрый; наверное, упал в лужу. Его белые брюки до самого колена снизу были в черных пятнах, полы пиджака мокры, волосы, обычно приглаженные в аккуратное каре, всклокочены. Рука его, сжимающая горло хрипящей Снежаны, чуть дрожала. Её руки скрюченными пальцами как-то жалко, униженно царапали его рукав. Потрясенная, Марта увидела, что разъяренный, страшный Артур практически держит Снежану на весу – мягкие сапожки на ногах Снежаны еле касались пола самыми носками; лицо её налилось темнотой, рот, похожий на рыбий, беззвучно открывался, глаза лезли на лоб…       - Что вы себе позволяете?! – зашипел он, тряся Снежану как тряпичную куклу. – Я вас спрашиваю?!       - Отпустите её! – пискнула испуганная Марта; странное наваждение отступило, и она впала в отчаянье. Какого черта она, и в самом деле, приперлась сюда?! Это не место для нормальных людей, тем более – для девчонки; кто тянул её в этот прокуренный ад с пьяными, бессмысленно тащащимися чертями? Под этими осоловевшими взглядами ей стало нестерпимо стыдно, словно она… словно она была одной из них!!!       Артур, казалось, с усилием разжал пальцы, и Снежана мешком свалилась к его ногам. Его тонкое, дрожащее злое лицо обернулось к Марте, и она отпрянула в испуге.       - Что ты тут делаешь? – спросил он, и его взгляд, его голос, словно каменная плита, придавил Марту.       Пользуясь моментом, рыжая Клем ловко соскользнула на пол; удирает, подумала Марта. Боится его. Они знакомы?       - Что ты тут делаешь, я тебя спрашиваю? – взревел Артур, топнув ногой. Его ботинок чавкнул – кажется, у него были насквозь промочены ноги. Бежал по весенней распутице, не разбирая дороги, спешил сюда – Марте показалось, что она видит этот безумный бег, эти летящие по ветру волосы, пар, рвущийся из задыхающегося рта.       - Я… просто… - забормотала Марта, не зная, куда деть глаза; почему она слушается его? Кто он вообще такой? Какое право имеет орать на неё?       - Пошла вон отсюда! – закричал он, указав на выход.       - Эй, парень! Ты чего шумишь? – где-то у стен закачались, задвигались тени, отодвигая мебель. Артур, быстро оглядевшись вокруг, крепко ухватил Марту за плечо и толкнул к выходу.       - Уходи, - кратко велел он, оценивая ситуацию. Тени угрожающе наступали; из темноты выступали отекшие, синеватые лица с потухшими глазами. – Я догоню… да иди же!       И Марта, не помня себя, рванула прочь. *****************       На четвереньках, разорвав чулки, оцарапав лакированные щеголеватые сапоги, пробираясь меж топчущихся неуклюжих ног, выползла Клеменсия на улицу и кинулась бежать.       Лед жив!       Интересно, заметил он её или нет? Может, и нет – он с такой яростью накинулся на эту дуру, Снежану, когда увидел… увидел, как она хочет взять платиновое сердце и раздавить его. Увидел, значит. Значит, тоже испил Силы; и ему, в отличие от них, повезло больше – он не нахватался платины, и Сила осталась при нем. А они – все втроем, не глядя! – жадно нахлебались её! Ольга, кажется, того… сдохла. Клем, поскальзываясь, балансируя, едва не падала, но неслась прочь. Куда? В Печальный Замок; плевать на Сильфов! Они сейчас казались ей не такими опасными, как Лед.       - О, черт, черт! – интересно, заметил Лед, что Марта не сама зашла к ним, что её подозвали?       - Конечно, конечно, - взахлеб шептала Клем, оправдываясь перед кем-то, трясясь от страха. – Я от злости чуть с ума не сошла, когда она подпустила свою вонючую платину… как камнем по голове, больно! Ну, я же не соображала, что делаю! Ольга в отключке, кровь идет из носа… Ну, я и позвала её – просто так, даже ничего ей делать не собиралась! Это все Снежана, она кинулась на Ветер, никто её не заставлял!       Хныча и жалуясь, Клеменсия убегала в ночь от страшного места; но за страхом, слезами, трусливым и постыдным бегством её трезвый холодный рассудок, раз за разом оглядываясь назад, к светлым мокрым тополям, говорил, что никогда больше она не встретится с названными сестрами. Какими бы дурами они ни были - её бегства ей не простят, как и не простят ей побоев, полученных ими ото Льда. Она кинула их ему на растерзание, оставила, хотя должна была бы отвечать вместе с ними за эту Ветер… любовь у них, что ли? Почему Лед так цепляется за неё?!       И еще: за пазухой у Льда, даже сквозь одежду просвечивая, светилась Сила, собранная про запас. Но Сила не седая, морозная, а темная, неукротимая, жестокая. Для Назира. Он нес её для Назира – значит, Назир жив. Может, и ранен, но жив.       А Снежана в руках Льда. Он, этот злобный гад, уж сумеет её встряхнуть так, что с перепугу она выболтает все – и в том числе о том, как они втроем, с её, Клеменсии, подачи отмечали по ним двоим поминки. Страшно подумать, что сделает Назир, напившись Силы, за этот праздник ей, Клем…       - Все, - Клем остановилась у какого-то дома, задыхаясь. Глянула назад, в темную ночную аллею - нет никого. Её не догоняют. – Хватит, развлеклись. Пора действовать.       Хмель в её глазах давно растворился, улетел; они снова стали холодными и спокойными.       «Ольгу и Снежану все же надо убрать, - подумала она. – Стравить с Ветром – скажу ей, где они, натравлю… и Злата бы – тоже… Льда и Назира мне не одолеть, они к себе так просто не подпустят. Ими пусть занимаются Сильфы. Вдвоем, против всех – нет, они не справятся. А с Сильфами я потом сама…» **************************       Белые волки, ощеряясь, наступали на забившуюся в угол Снежану; все её поклонники, тупые рабы, были повержены – испив одного до самого конца и оттолкнув промерзшее насквозь тело, Лед снова ощутил всю Силу, что потерял на улице по вине Ветра. И голова его снова охмелела, как от вина; и одним лишь щелчком снежной плети он охватил холодом «Фиалку», жестко хрустнувшую обледенелым тентом. Взгляд его, пробежавший наскоро кругом, отметил все – и угасающие, уже не страшные остатки платины, скудно освещающие загаженный стол, и отзвуки песни Клем – вот почему Ветер, потеряв всякую бдительность, зашла в это поганое кафе; вот почему, глядя на потенциального врага, Ветер не испугалась и позволила Снежане коснуться её дрогнувшего сердца – нечистая платина чуть было не погубила Сильфа… и погубила бы, если б не вмешался он, Лед.       - Так что вы тут справляли? – ласково спросил Лед у воющей в углу Снежаны, отпуская гулкое, как бревно, очередное промороженное тело. – Чему радовались?       Морозные узоры брызнули в разные стороны, хватая людей за руки, за ноги, примораживая пальцы к спинкам стульев, сковывая оцепенением все. Лед сделал шаг к Снежане – и холод, побежав впереди него, поймал её за ногу, приковал отдернувшуюся было от пола руку. Тело рыдающей Снежаны в один миг превратилось в сугроб, и Лед, подошедший к ней, уставился в её испуганные замерзшие глаза, которые она даже закрыть не могла.       - Ну, так что же ты мне ответишь?       Снежана молча рыдала.       Лед вздохнул.       - Молчишь, - в кафе стало тихо-тихо, только чуть слышно потрескивал лед, настывая на еле живые тела. – Почему ты молчишь теперь, ты же веселилась всего десять минут назад?!       Ярость застила свет в глазах Льда; тело Снежаны, вырванное из сугроба, перелетело через стол и упало на пол, отходя от охватившего его оцепенения. Треснула, разрываясь, одежда на его плечах.       - Лед, Лед, не надо! – ответом ей было звериное рычание. Чуть скрипнул лед, выпуская свои жертвы – и они с криками бросились врассыпную, не понимая, что происходит. А волк, кидаясь от человека к человеку, огрызался, вцеплялся, вспарывал кожу когтями – злость кипела в нем. Он мог хватать их жизни, даже не приближаясь к ним, он мог сделать это без криков, рычания и крови; но сейчас он хотел причинить боль! Эти тупые создания – Ольга и Снежана, - должны понять, что он – сильнее; что Ветер – его личный враг - принадлежит лишь ему!       - Я сказал, - прыгнувший к ним волк вновь перекинулся во Льда, и его лапы, коснувшись их, цепкими человеческими пальцами сжали горла, - Ветер мой! Пока я не сделаю всего, что хочется мне, никто Ветра не трогает! Ясно?! Тупые, никчемные дуры, я мог бы убить вас прямо здесь, сейчас – от вас все равно не было никакого толка! Кто вам сказал, что вы можете наплевать на слова Назира и на мои указания? Может, вы вообразили, что равны нам? Может, мне доказать вам обратное? – из стиснутых тонкими ледяными пальцами шей брызнула нечистая кровь, тела обеих сестер безвольно болтались, и все вокруг - столики, стулья, красный диван, растерзанные Льдом тела, - красиво опушалось инеем.       - Где Клеменсия? Я знаю, она была тут! Я вижу её Песню на стенах! – Лед чуть ослабил хватку, и Снежана, глотнув воздуха, зашипела:       - Была тут… когда ты пришел..       - Убежала, - прорычал Лед, кинув обеих сестер на пол. – Ну что же… она сделала свой выбор, - он обернулся к безмолвным застывшим телам, провел над ними рукой. Побелевшие сугробы зашевелились, встряхнувшись, и огромные волки поднялись с пола вместо людей. – Ищите её! – глянув на еле ворочающуюся Ольгу и трясущуюся Снежану, не смог удержаться – влепил каждой по пощечине и, развернувшись, вышел, унося с собой мороз. *********************************       Марта думала, что убежала далеко – она бежала и бежала с тех пор, как за её спиной послышались звуки драки, - и холод отступил – то ли в самом деле потеплело, то ли ей стало жарко от бега… И в темноте какой-то незнакомой улицы догнавшего её человека не узнала, и вскрикнула громко от ужаса, когда за плечо её схватила чтя-то рука.       - Ты цела? – человек торопливо ощупал её голову, взлохматив волосы, плечи, руки, и, не обращая внимания на лужи, опустившись на колени, быстро обшарил её ноги – Марта вспыхнула от стыда и гнева, и тут же остыла, когда ладони, ощупав быстро её колени, соскользнули на её ступни, да там и застыли. Человек искал на ней раны – и, не найдя, устало расслабился, да так и остался сидеть - опустившись на колено в талую воду, прижимая свои пальцы к её холодным мокрым ботинкам.       - Господи, Артур, это вы?! – воскликнула она удивленно. В этом человеке с растрепанными висящими клочьями и сосульками волосами, в испачканной и порванной одежде с трудом можно было узнать щеголя и франта, с которым Марта столкнулась недавно, в цветущей весенней аллее.       Тяжело опершись на руки, он с трудом встал. Лицо его искажала маска боли; казалось, силы покидают его и он держится на ногах из последних сил. Ворот его пиджака был оторван, порвана застежка, и была видна его голая шея – тонкая, почти мальчишеская; рубашка от ночной сырости липла к телу.       - Зачем, - еле ворочая языком, произнес он, - ты туда пошла?       - А тебе что за дело?! – взвилась Марта.       - Мне – есть дело, – отчеканил он зло, и она снова замолчала.       Кто угодно – но только не она! – мог бы подумать, что он рисуется перед девчонкой; опекает её, как опекал бы от несуществующих опасностей подружку юный ухажер.       Но она знала – она чувствовала это! – как он беспокоится за неё. Это было странное чувство; даже немного болезненное: он, как лев, охраняющий свою добычу, рычал на всех, кто приближался к ней. Это мое, - говорил он, - не тронь! В странной природе этого чувства Марта не смогла разобраться до конца, не все поняла; но ей польстила эта свирепая львиная жадность внешне такого бесстрастного человека. И она была настоящей, искренней.       Моё!       - Вы простудитесь, - слабо пискнула она; он перевел взгляд горящих глаз на одежду, приведенную в полный беспорядок, на совершенно раскисшие ботинки, и покачал головой:       - Не думаю; я не простужаюсь, - он снова глянул ей в глаза. И Марта вдруг захотела, очень захотела, чтобы он завтра пригласил её куда-нибудь. На этот раз – она уверена! – их встреча будет куда интереснее – он разглядывал её жадно, словно что-то искал; и не зря же он дрался за неё?! И сам сказал – мне есть дело до тебя… Есть дело… Наверное, он давно её выследил, и та встреча в парке была не случайна. Может, она ему понравилась? Но за девушками он ухаживать не умеет – такой красивый, он привык, что они сами за ним бегают, вот и не научился. А она, Марта, первая, кто ему действительно понравился…       - Завтра, - коротко произнес он, - жду вас на Свободном Холме, в пять. Придете?       - А если вы заболеете?! – пискнула Марта, ощущая, как в сердце поют птицы и распускаются цветы.       - Я не заболею, - отрезал Артур, засунув грязные руки в карманы. – Ну так – придете?       - Да!       - Хорошо, - он помолчал, словно не знал, что сказать еще и развернулся, хотел уйти. Затем подумал, снова повернулся к ней. – Я буду ждать, - добавил он. ********************************       Назир не спал, ждал его; едва открыв дверь, Лед с ним и столкнулся – дикий, с покрасневшими глазами, Назир наскочил на него, размахивая руками, как ветряная мельница:       - Ты что устроил? – вопил он. – Что ты в городе устроил, идиот?! Хочешь, чтоб тебя Сильфы вычислили?       Лед брезгливо поморщился – от Назира сладко пахло человеческим телом, взмокшим ото сна под теплым одеялом, - и протянул ему маленькую черную склянку:       - Это тебе, - сказал он, снимая раскисшие ботинки. – Да-а, люди разучились делать надежные вещи. Выпей это; это та Сила, о которой говорил Злат – кстати, где он? Зла-ат, ты ничего не хочешь мне рассказать о Силе, а?       Оставляя после себя мокрые следы, Лед прошел в большой зал, стаскивая по пути рваный пиджак. Назир – испуганный, встрепанный - следовал за ним, зажав в кулаке склянку.       - Ты что – дрался?! – ужаснулся он; Лед, небрежно ухмыльнувшись, бросил мокрое тряпье на ворсистый белый ковер. – Тебя били? Кто?       - Успокойся! - небрежно протянул Лед. – С тобой невозможно разговаривать… Выпей это. Пока не придешь в себя, я ничего не скажу.       - Да? – Назир с сомнением глянул на чернильно-черный крохотный пузырек. - А вдруг я отравлюсь и помру?       Лицо Принца Льда окаменело:       - Невелика будет потеря, - зло сказал он. – Только ныть будет некому. Пей, я сказал!       Губы Назира дрогнули, словно он собирался заплакать, и он, зажмурившись, отчаянно опрокинул в рот содержимое темного флакона. Проглотил. Сила темной вуалью окутала его, и он, глубоко вздохнув, с силой выдохнул, бледнея – этот выдох словно бы стер краску жизни с его лица, выбелил лоб и щеки, положил синие тени под почерневшие ресницы, и на губах заиграла самоуверенная улыбочка; Искра Жизни словно втянула свои лучи и светилась теперь маленькой красной точкой в ране на плече Назира.       - Ах, хорошо-то как, – произнес Назир, открывая блестящие яркие глаза. – Ну, где же ты раньше-то был? И кто тебя драл – собаки, что ли?       - Другое дело, - проворчал Лед, стаскивая мокрую грязную рубашку. – Да где этот Злат?!       Назир с удовольствием плюхнулся в мягкое кресло перед камином и сладко потянулся.       - А Злат тебе зачем?       - А затем! Он пьет Силу всегда! И до сих пор жив. А знаешь, что бывает, когда при полной Силе встречаешься с Сильфом? – Лед красноречиво провел ребром ладони по вытянутой шее.       Брови Назира удивленно взлетели вверх:       - Вот как? А кого встретил ты – судя по твоему виду…       - Да причем тут мой вид?- запальчиво крикнул Лед. – Я сам разорвал и испортил одежду!       - И твои Ночные Охотники на тебя охотились, так, в виде развлечения? – быстро спросил подозрительный Назир. – Я слышал, как они гнали кого-то к морю.       - Значит, Клем удрала, - с досадой произнес Лед. – В Печальный Замок им не пройти – а если пройдут, то не найдут её там.       - Так ты Клем гонял?       - Её, стерву, - Лед, наконец, и себе позволил расслабиться и усесться в кресло. – Это неважно. Важно другое… да Злат – где ты есть?!       Створка двери скрипнула, в комнату просочился Злат с ужасно виноватым видом. Назир звонко щелкнул пальцами в сторону камина – и на поленьях зажглось синеватое призрачное пламя, нисколько не повреждая дерево. Лицо Злата расплылось в довольной улыбке:       - Ой, Назирчик… Ты вылечился – я же говорил, Силы бы тебе…       - Почему ты всегда пьешь Силу? – резко спросил Лед; улыбающаяся физиономия Злата мгновенно увяла, поскучнела:       - Ну, так Тавината мне велел, - ответил он.       - Велел?! И что, ты всегда полон Силы?       - Ну, в общем-то, да…       - Но ты же… ты же говорил, что чувствуешь всех Сильфов, все их ауры?       - Потому и чувствую, что всегда в Силе, - растеряно развел руками Злат.       - Я тоже сегодня был в Силе. И встретил Сильфа – даже не смертоносную для меня Воду, а всего лишь Ветра, - сказал Лед. – Знаешь, что со мной было?       Злат виновато пожимал плечами и нерешительно топтался у порога.       - Да ты не бойся нас, - Назир подался вперед, - мы просто хотим узнать, как ты это делаешь. Ты же знаешь Льда, он не умеет нормально разговаривать, - Назир гадко ухмыльнулся, - он даже с любимой женщиной говорит так, словно хочет её удавить… видишь, и на меня он смотрит, как лютый враг, а на самом деле он ведь мой брат; даже Силы мне принес. Мы тебя ни в чем не обвиняем; иди-ка сюда и расскажи: как ты это делаешь? Злат заулыбался, завертел головой:       - Так это, - радостно произнес он, - надо было человеком притвориться!       - Как это? – опешил Лед. Злат придвинулся поближе, глаза его возбужденно заблестели:       - Ну, ты когда по городу ходишь – ты кто?       - Я? Артур, - неуверенно произнес Лед.       - А сколько тебе лет? – спросил Злат снова. Лед смутился:       - Как мне – или как ему?       - Вот! – Злат многозначительно поднял палец. – Ты о нем ничего не знаешь. Ни кто он, ни откуда. Ни о чем думает, ни о чем мечтает. Ты думаешь и живешь как Принц Лед, а надо – как Артур. Это несложно. Ты только придумай его; заставь себя прожить его жизнь, совершив все его ошибки и одержав его победы – тогда ты наверняка будешь знать, что он думает и как он себя ведет. И тогда, напившись Силы, ты будешь думать как Артур – ну, хотя бы о том, что все вокруг должны быть от тебя без ума, - а не как Принц Лед – «а не заморозить ли мне к чертовой матери полгорода? Вот это было бы весело!»       Если научишься притворяться человеком, то Сильф тебя не заметит; пройдет мимо твоего Артура, и Сила при тебе останется. А еще ты тогда сможешь читать мысли человека, если так же, как и с Артуром, научишься проживать любую жизнь. Иногда это очень легко – хватит и года разницы, ну, чтоб ты был старше на год, потому что ты сам уже пережил это, и даже на год больше… Ну, понимаешь, хвастовство, ложь – это сразу будет видно, что человек врет. И даже поймешь, зачем он это делает, чего хочет получить… Это так забавно – видеть все его уловки как на ладони!       «Игра Разума, - подумал Лед, слушая растрепавшегося Злата. – То, как Назир разгадал подход к тебе, с этим хаккараном… неужели секрет телепатии – возраст? Время? Или… или одинаковые цели, преследуемые разными людьми, которые всегда без надобности лгут? Все люди хотят набить себе цену – вот для этого они и врут и стар, и мал!»       - А мы? Можешь ты узнать наши мысли? – спросил вкрадчиво Назир; Злат простодушно погрустнел:       - Нет; вы же меня старше на века; и вы демонами были всегда, а я большую часть жизни притворяюсь человеком – я просто не понимаю, зачем вы делаете то или это… У меня нет достаточно опыта и ума…       - Ну, Злат! Ты очень умный – возразил Назир.       - Наверное, - Злат ожесточенно почесал макушку. – Но только нужен ум абстрактный. Философский – а я не такой… мой папаша был торчком…       - Кем?!       - Ну, нариком… принимал разную дрянь… И у него в башке вечно крутились разные дикие идейки, а реализовать он их не мог… Ну и ударился в религию. Книжки всякие читал, ага… Поэтому я такой умный! Вот. Еще он писал стишки…       - И что?       - Ха! В том-то и все дело! Если бы он не вмазывался, он бы правильно расставлял некоторые слова в стихах, и это были бы уже ого-генные заклятья для Игр Разума, но если бы он не вмазывался, то вообще не писал бы никаких стихов. Вот. А я раскрутил эти стишки, ну и… мы из Печального Замка сюда прийти смогли.       - А Сеть? Что за Сеть ты сейчас строишь? – спросил Лед; Злат даже заблестел весь и уже без церемоний плюхнулся рядом с ними на диван:       - Так в Сети все и дело! Игра, большая Игра, от которой не сможет отказаться никто…       - И Сильфы тоже, - многозначительно подсказал Назир. Злат затряс головой.       - Стишок один, - Назир брезгливо поморщился; видимо, стишок он уже слышал. И этот стишок ему не нравился.       - Два параллельных мира Слиты воедино, Моя рука проходит сквозь миры, И жизнь, и смерть в руке моей едины, И увлекательней на свете нет Игры!       - И что сие означает? – спросил Лед; да, стишок так себе…       Злат даже захрюкал:       - Ну как же! Два мира – это мир Сильфов и наш Печальный Замок; я сделаю такое место, где они сольются – Сильфы и не заметят, как войдут к нам, понимаешь? Сеть – это будет Игра, увлекательная, компьютерная игра. Там будут и Назир, и Лед и все Сильфы… Все в неё будут играть!       - Ну и зачем? – тупо спросил Лед.       - Ну как же! Я же говорю – все будут! Играя за Льда, - Злат подло хихикнул, - люди будут отдавать ему – тебе то есть - свою Силу. Все люди. Даже хорошие (а ты ведь заметил, что Сила хороших людишек не очень съедобна? Нет? А, ты просто их не трогал, сразу взял кого надо!).       - Понятно, - Назир промокнул пот на лбу и с удивлением уставился на влажные пальцы. – Кажется, моя болезнь начинает прогрессировать. Скоро мне снова понадобится Сила… пока я в состоянии соображать, расскажи мне подробнее, как я должен притворяться человеком?       - Тебе уже не надо притворяться, - хихикнув, ответил Злат. – Ты уже настолько человек, что можешь не притворяться. А вот Лед – должен. Скажи, что ты слышишь?       Лед, сердито хмыкнув, дернул плечом:       - Ничего, - немного послушав, ответил он.       - Совсем? – уточнил Злат. Лед послушал еще.       - Совсем.       - А как капает вода из испорченного крана? Как гудит ветер в трубе? Кат трещит огонь Назира? Как сам Назир дышит, становясь человеком? Разве не слышишь? Назир, тебе холодно?       - Да, - ответил Назир, набрасывая на плечи накидку. – Если не возражаешь, Лед, я разожгу настоящий огонь.       - А тебе, Лед, холодно? – спросил Злат.       - Как мне может быть холодно? – удивился Лед.       - Вот! А Артуру было бы холодно, - у камина Назир возился со спичками; его бледные щеки снова зарозовели, нос заблестел. – И промокнув сегодня, он непременно бы заболел завтра. Хотя бы закашлял.       - Если я буду обращать внимание на все эти мелочи, - зло отчеканил Лед, - то я просто перестану замечать главное – врагов.       Злат торжественно поднял вверх палец.       - Вот! – значительно произнес он. - Вот именно! Это и есть наше главное отличие от них – от людей. Все они идут по улицам и думают о разных вещах – о том, что шарф колется, ботинок жмет, ветер холодный, кто-то толкается, проблемы заедают, сломался телевизор, денег нет, продают вкусную колбасу!.. И никто, ни один из них не идет и не всматривается в лица, желая увидеть Сильфа. Если бы они перестали обращать внимание на все это, то обязательно увидели бы… и Сильфа, и Демона.       Яркое пламя осветило лицо Назира; он обернулся к братьям, натягивая на плечи плед.       - Но Сильфы – тоже люди, - возразил он, клацая зубами и растирая озябшие ладони. – Ну и морозильник! Они тоже люди, говорю, но видят друг друга. Как они из толпы выделяют – Сильф или нет?       Злат, улыбаясь, пожал плечами:       - Чудо, - просто ответил он. – Они просто хотят увидеть чудо, и они его видят. Любой человек может. Все люди – кроме Равновесов, конечно, - потенциальные Сильфы. Стать Сильфом, то есть равным среди Лучших, может лишь тот, кто хочет увидеть в другом что-то хорошее, очень хорошее. Вот твоя Нади – она ведь не видела, а стояла с ним рядом! Ты почти погасил её. Да она уже и не хотела видеть.       - Почему же она снова стала Сильфом?       - Другие хотели видеть. Другие в ней видели Сильфа. И ты, Лед, - Злат перевел взгляд на Принца Льда, - завтра, когда придет твоя Ветер, закутаешь шею шарфом и сделаешь вид, что простыл. И будешь за ней ухаживать, будешь стараться ей понравиться – ведь твой выдуманный Артур познакомился с ней потому, что она ему понравилась, так?       - Ну, не знаю… - растерялся Лед.       - Так придумай! – в свете камина Льду показалось на миг, что простоватое лицо Злата стало страшным, глаза блеснули красными углями. – И Сильфиху ловите – а то скоро Назир уже не будет Назиром… и не захочет им быть…