Сильфиада. Книга Судеб.

      - Так-таки отшила? – переспросил Зед беспечно, перебирая струны гитары.       - И достаточно зло,- задумчиво протянул Вэд, грея ладони о кружку с дымящимся ароматным чаем.       - Озлобленный жираф – это оригинально, - сказал Зед и снова склонился над своей гитарой.       Гитара у него была просто шикарная – черная, покрытая прозрачным, очень дорогим лаком. Кажется, ее делал очень и очень давно какой-то великий позабытый мастер; и она пела свои песни голосом загадочным, нежным и абсолютно не похожим на голоса современных инструментов – пусть даже самых лучших. Зед притащил ее откуда-то их сумеречного мира; там, кажется, у одного из костров на Мосту Мстящих, веками ожидая виновного, на ней играл какой-то трубадур для солдат. Он же научил играть и Зеда – может, в этот раз, когда он провожал Факела, а может, и раньше. Но, так или иначе, а принц Зед Черный Алмаз играл на ней, любовно перебирая струны длинными, словно специально для этого созданными пальцами.       Снимать блестящую личину Черного Алмаза он отказался наотрез; синяки, наставленные ему Факелом, обещали пройти лишь через неделю-полторы, а ходить расписным павлином с распухшими разбитыми губами Зеду не хотелось. Уж лучше красоваться в серебре… Вот и сидел Черный Алмаз в кресле Аниты и бренчал на гитаре; его сапоги валялись у порога, верная Айяса, завернутая в плащ, ненавязчиво прислонилась к креслу, у правой руки Зеда.       - А потом Ветер исчез. Бац – и замолчал, - продолжил Вэд. – Словно и не было его.       - Как это – исчез? – переспросил Зед.       - Не знаю; и до сих пор не могу дозваться.       Зед лишь пожал плечами:       - Ну и воинство! Сборище капризных эгоистов! О чем думают – неясно. Все, все, надо на пенсию, прогуляться по пустыньке, с Пророком потрындеть…       - Зед, а ты все-таки зря кинул Сильфиаду.       Анита, подающая им чай, выглядела сердитой и строгой. Зед мельком глянул на нее и снова склонился над своей гитарой.       - Она может попасть в руки Назира, - теребила его совесть Анита. Зед согласно кивнул. – И он может написать в ней всякие гадости! Ты понимаешь это?!       - Не может, - протянул Зед, стараясь взять какой-то сложный аккорд. Это ему удалось, и он удовлетворенно кивнул головой. – Это в своей Сильфиаде он может писать все, что ему захочется. А в нашей, в той, что писал Создатель, не может. Может Равновес. Равновес и напишет. А что он там напишет, - Зед снова мастерски взял этот сложный аккорд, - зависит от вас. От Сильфов.       Анита выглядела удивленной; сбитой с толку.       - Так зачем же ты ее защищал? – спросила она.       Зед пожал плечами:       - Из чувства долга,- просто ответил он. – Надо же было вам пыль пустить в глаза. Чтобы не было все так просто. А все – очень просто.       - А Пред?! Он же писал там что-то?!       - Пред – дело особое. Он нашел свою главу в бесконечной всемирной истории. Ма-аленькую песчинку в куче песка. И ты сможешь написать, если найдешь свою страницу. И потом, ему Слепой Пророк разрешил. Так-то.       По дороге шел человек; было лето, было жарко, и усталые ноги спотыкались о корни шумящих в сияющем небе сосен, и дорога была пыльна и усеяна камнями. Но он любил ходить; ему нравилось ощущать приятную усталость в теле.       Он любил дорогу.       И всего-то у него было добра, что старое платье, сбитые о камни сапоги да крепкий посох.       Странник был смуглым, загорелый до черноты, и его веселые глаза сияли на темном лице - как звезды.       Он был беден; никто и никогда не видел, чтобы странник дрался. Но его любили женщины – ни одна не могла устоять перед его улыбкой и его обаянием - и уважали и побаивались мужчины. Небо щедро одарило его обаянием, веселым, озорным нравом и даром убеждения. И в самом бедном рубище он в толпе казался самым ярким и самым интересным, самым желанным.       В прохладной темноте школы, в тихих пустых коридорах читала книгу женщина.       Ее не считали красивой; над нею любили подшучивать (иногда – довольно зло), потому что она была не похожа на всех.       Многие ее подруги были ярче ее, богаче и смелее. И за нею не бегала восторженная почтительная свита; на нее мало кто хотел быть похож. Казалось, она была серым, скучным существом. Но все же что-то в ней было.       Иначе почему бы остальным казалось, что она не такая, как все?       Она умела быть первой по-особенному. Случалось так, что даже общепринятые умники, самые прилежные ученики, не справлялись с трудным заданием – а она отвечала его с легкостью на «отлично», на удивление всем.       Или же бывало, что девушки затевали какую-то игру, воображая себя феями, королевами и красавицами; и именно она, принятая на третью роль, делала эту игру интересной и увлекательной настолько, что та тянулась и тянулась месяцами…       Она умела разукрасить мир так ярко, что он казался небывалым, желанным, пестрым, как сказочная игрушка. Она умела зажечь любого идеей, которая нравилась ей самой. И с блеском исполняла то, что ей нравилось, что было ей интересно.       Некий талант в ней был… но было что-то, отчего все ее достоинства тускнели.       Бог не наградил ее яркой внешностью. – она была серой невзрачной мышкой. Подруги щеголяли в ярких нарядах – она довольствовалась убогими одеяниями. Насмешки сделали ее угрюмой – в душе она протестовала против этого облика и говорила себе, что достойна лучшего. Пренебрежение и жалость унижали ее.       Лучше пусть отвергают!       Лучше быть против всех, чем жалкой - одной из них.       Но иногда случалось, что ей невыносимо хотелось, чтобы все видели, что она не такое уж ничтожество, и она изо всех сил старалась привлечь к себе внимание – чтобы увидели что-то хорошее, отличное от других! Прыгая выше головы, она словно кричала – смотрите, смотрите, вот она я! А потом, когда все оборачивались посмотреть, вдруг терялась и жалко пищала какую-то глупую ахинею… пшик, ничто. Всегда говорила «а», а на «б» уже не было ни сил, ни желания.       Потому что в глазах, обращенных на неё, видела одно и то же: свои серые одежды и неприметное лицо. И никто не видел ничего хорошего внутри нее. То, что она хотела показать. А если и видели, то считали это смешным и глупым.       Наверное, в этом и была ее ошибка – ощущая себя не такой, как все, зная, что она – не такая, она хотела, чтобы те, другие, были такими же, как она. Или сама хотела стать – как все…       Но измениться не дано никому.       Не научиться чувствовать, видеть, реагировать на мир, как другой человек. Пусть даже самый близкий, родной.       Не пытайтесь измениться в угоду обществу!       Это еще более мучительно, чем быть не таким.       Время шло; небо смилостивилось над ней – она вдруг расцвела в интересную девушку. За ней начали ухаживать юноши – привыкшая к постоянному отчуждению, она каждому знаку внимания радовалась, как ребенок. Наверное, это смотрелось смешно и глупо.       Пришло время признания – наверное, даже те, кто вчера смеялся над ней, сегодня захотел бы поухаживать. Но ей казалось этого мало, недостаточно. Хотелось нового и нового подтверждения того, что она – достойна; что она – не пустое место. Но никто не смог утолить этой жажды. Ибо никто не мог сказать единственно верных слов.       И однажды они встретились – веселый странник Зед, за улыбку которого умерла бы любая женщина, и прекрасная Торн, так и не нашедшая покоя.       И он, большой любитель красивых женщин, приударил за нею; они понравились друг другу сразу, с первого взгляда. И, может, были бы идеальной парой, если бы не Торн: она находила Зеда прекрасным мужчиной, и мучилась – а достойна ли она его? И жаждала уже от него подтверждения своей красоты; странный разум, упрямый разум Торна велел ей самой говорить о себе гадости, как когда-то это делали другие, чтобы он встал на ее место и защитил ее… О, как она этого желала!       И он сделал это.       И из всех людей, живущих на свете, он единственный смог найти нужные, единственно верные слова, ибо, наверное, единственный смог заглянуть дальше и увидеть ее суть. Он не предложил ей ни жалости, ни помощи, ибо они на самом деле были ей не нужны. О, мудрый, мудрый Зед!..       «Неужели ты себя совсем ни во что не ставишь?» - спросил он, и она очнулась.       Вот так просто.             В самом деле – вот он и ответ на любой вопрос.       Все люди – разные; и все – индивидуальны. И, предъявляя свой внутренний мир на всеобщее обозрение, будь готов защищать его – и уважай себя сам. Только уважая себя и не принижая себя, не желая стать похожим на ближнего, можно стать кем-то.       Это поняла Торн – ведь она ценила себя; ценила то, что не всегда нравилось окружающим.       Любой человек имеет право на индивидуальность. И любой может ответить любому: «Буду таким, каким хочу. Не нравится – отвернись!»       Любой имеет право любить красавицу; любой имеет право писать стихи и плакать, любой имеет право любить цветы и краснеть, смущаясь. И даже падать в обморок от счастья и горя.       И Торн, поняв это, обрела покой; Это все была внешняя шелуха; и Торн обернулась и посмотрела вовнутрь – а что там спрятано? И вытащила на свет божий свое истинное «я».       Она обрела смысл жизни и цель – помните, что Торн могла сделать практически все, что ей интересно? Бесплотные мечты обрели материальные очертания; и все свои силы, всю свою веру она направила на созидание. Ибо веря, что можешь все, ты – можешь все…       Возродившись, как Феникс, она стала всемогущей.       И первым делом она покорила Странника Зеда… ***********       - Вообще-то Ветер прав. Ни один Сильф Зед не желал терять свою свободу. И все они сопротивлялись чарам Торна – точнее сказать, Торн, потому что исторически так сложилось, что первым Торном была женщина, - сказал Зед.       - А мужчины Торнами были? – спросил Вэд.       Зед пожал плечами:       - Конечно. Но тогда между Зедом и Торном была не любовь, а дружба. В любом случае – Зед зовет за собою Торна. Зед его пробуждает. Ты знаешь, что на планете, возможно, тысячи потенциальных Торнов? Но ты почувствовал и разбудил именно Бэлль-Эрин. Что-то это да значит?       - Ничего это не значит, - огрызнулся Вэд.       - А от кого это так нестерпимо воняет Предназначенностью? – поддел Зед. Вэд побагровел:       - Этого не может быть, - отчеканил он. – Потому что я рожден не для этого времени, не на этой планете.       - Ты еще скажи – в другом городе, - поддразнил Зед. – Это не имеет никакого значения для Предназначенности.       - А от нас с тобой пахнет Предназначенностью? – ревниво спросила Анита. Зед задумчиво покачал головой:       - Нет; не забывай – я же дух. Если я буду… м-м… живым, тогда можно будет о чем-то говорить.       - А-а, - протянула Анита и о чем-то задумалась.       - Кстати, - оживился Зед, - сегодня в пять будет большой турнир этой Игры. Видел, как там тебя чудики разделывают? М-м! Пальчики оближешь. Думаю вступиться за твою честь – и за свою тоже. Все-таки в некотором роде мы тезки.       - А что там такое? – заинтересовался Вэд. Зед отложил свою гитару, подскочил:       - Вот, смотри, – его длинные пальцы в перстнях ухватили мышь и задвигали ею по коврику. – Я записал наиболее жуткие сцены расправы над Зедом… ужас, правда? – на мониторе замелькали красочные картинки, одна унизительнее другой. Вэд поморщился. – Ну, просто грех не отомстить!       - Да руки бы поотрывать тем, кто это рисовал! – кровожадно предложила Анита. – Никакого уважения! Я тоже буду играть. И Терри позвоню – ее там тоже… обижают. Интересно, а почему Торна тут нет? Видите – на этом уровне его даже не предлагают. Ну, правда?       - Да потому, что он все взломает, и игре конец. Это слишком просто, - ответил Зед. – Ну, так как? Будешь воевать?       - Подумаю, - ответил Вэд. – Дома решу.       - Шлем не забудь, - подсказал Зед. – А то неудобно.