Сильфиада. Книга Судеб.

Странная собака! Разве она не видит, с кем играет? Пес рычал, вцепившись в новые штаны, и его нагловатые глаза весело блестели. - Пошел, пошел! Собака разжала зубы и отпрыгнула, болтая хвостом – нет, так просто она не уйдет. Назиру показалось даже, что в собачьих глазах было знание – и именно поэтому зверь так нахально и бесстрашно наскакивает на него. Любит рисковать и не боится. И как, при таком-то характере, он все еще жив? Никто не прибил, не покалечил. - Пожалуй, - решил Назир, глядя на сияющую лохматую собачью морду, - я возьму тебя с собой. Если не убежишь. А что? Многие люди заводят домашних любимцев; а этот пес был симпатичен Назиру. Нравился; новое чувство симпатии к живому существу Назиру тоже понравилось, от него потеплело на сердце, и кровь быстрее побежала по венам. Еще кусочек настоящей человеческой жизни! - А Анита согласится? На солнце блеснули рыжие кудри, и огненная Сильфида бесцеремонно плюхнулась напротив. Зелень над ее головой шелестела под легким ветерком, и на ее зареванном лице плясали светлые солнечные пятна. - Ну, собаку завести она согласится? Сильфида смотрела прямо, дружелюбно, и сошедшее было с ума сердце Назира начало успокаиваться, а в голову, затопленную горячей кровью с адреналином, проникла ликующая озорная мысль, от которой Назир чуть не заорал радостно на всю улицу: Сильфида не видела в нем врага! Сидела рядом, разговаривала, но не замечала чужеродности! Вторая мысль, родившаяся в шальной голове, едва не ослепили и не оглушила его, и он даже подпрыгнул на месте, захлебываясь от восторга и улыбаясь, как идиот. Она принимала его за Зеда-Свидетеля! Невероятно! Он не совсем человек, но Сильфида не может отличить его чужеродности от чужеродности странника-Зеда! «Значит, вот как быть равным! Если Зед сейчас исчезнет – никто же ведь и не заметит, господи! Так же будут смотреть в мои глаза – и видеть глаза Зеда-Свидетеля! Слушать меня – и думать, что это его губы произносят слова; никто не увидит, что я – не Зед…» Терри истолковала его усмешку по-своему, и неодобрительно покачала головой: - Конечно, ты об этом не подумал, - сказала она укоризненно. – Вы никогда не думаете ни о ком, кроме себя! - Кто это – мы? От звука его голоса Терри не подскочила как ужаленная и не указала гневно на него перстом – вот он есть, враг человеческий! Значит, и голос его похож на голос Зеда; Назир еле сдерживал дикий восторг, щедро приправленный острым ощущением опасности, и непривычные его холодному сердцу человеческие чувства приятно покалывали все его существо. Назир сидел рядом с Сильфидой Огня! Враг напротив врага! Назир разговаривал с ней; он обманывал ее, притворяясь кем-то другим, морочил ей голову, дурачил ее – а она не видела Назира! О боже, какое наслаждение! Его просто распирало от восторга. - Мужчины, - грубо и сурово ответила она. – Ну, чего ржешь? - Нет, нет, ничего, - Назир уже еле сдерживал хохот. Терри неодобрительно поморщилась. - Да что такое, крошка? Терри шмыгнула красным носом - и вдруг разрыдалась, уронив голову на руки. Сердце Назира подскочило и бухнулось вниз, словно с обрыва; на миг ему показалось, что в груди его пусто и мертво; и от этого жуткого чувства смеяться расхотелось абсолютно, и лицо вытянулось, словно он наелся лимонов и черемухи. Кажется, эти чувства назывались «жалость» и «неловкость»; и как люди живут с этим? Пес, задрав морду к небу, завыл, даже привстав на задние лапы. - Слезы, снова слезы! Ты, что ли, целый мир решила утопить в них?! Что случилось-то? - Данька гуляет с Полли! – провыла Сильфида, поднимая мокрое лицо. Ошарашенный, сбитый с толку Назир машинально подсунул ей бумажное полотенце, прислушиваясь к болезненной дрожи в своей груди, и Сильфида зарыдала еще громче, сморкаясь. - С какой такой Полли? - А то ты не знаешь! – Сильфида посмотрела на него сердитыми покрасневшими глазами. – С этим полосатым толстым мешком в очках! Мешок с биноклем – она даже в Оперу с ним приперлась, чтобы шпионить за нами! Назир прищурился, припоминая вертлявую толстуху с гундосым голосом; да, на самом деле, в Опере она так бессовестно и бесцеремонно разглядывала его в бинокль, что ему захотелось, чтобы в нем полопались стекла. Но он ограничился тем, что коснулся лепестком холодного пламени очков назойливой девчонки – толстая линза не вынесла, лопнула с жалобным треском, словно по ней долбанули молотком, и раздосадованная потерей очков назойливая дамочка лишилась возможности записывать свои наблюдения… А Данька – это тот юркой красавец, что сопровождал Сильфиду, наверное? - Да он зажрался – ссорится с такой…. С тобой из-за этой синей жабы. И из-за чего? Терри, всхлипывая, просто рассказала ему о ссоре. - Чушь какая, - сказал Назир. Терри согласно кивнула: - Вот и я говорю – ерунда! Ну, ладно бы просто поссорились – но гулять с Полли! Надо мной же вся школа смеется! А эта девица? Он нарочно ее обнял; он меня видел - и стал с ней заигрывать. Зачем дразнит?! Назир внимательно посмотрел на рыдающую Сильфиду и задумчиво провел пальцами по скатерти. Что он мог посоветовать? Слишком мал был его опыт в жизни людей; но «это», его личный неумолимый тиран, его сердце, велело ему утешить Терри немедленно, и мозг лихорадочно перебирал всевозможные варианты советов. - Пожалуй, я расскажу тебе историю, - задумчиво произнес он, глядя куда-то мимо Терри, далеко-далеко. Ему вспомнились те дороги, что были им пройдены давным-давно, ведь Господин Назир, Повелитель Холодного Пламени, жил долго, и на своем веку видел много – так почему бы ему не поделиться своим опытом с юным Никитой, которым Назир хотел стать? Терри насмешливо хмыкнула: - О, конечно! Ты мастер травить байки! Снова о сильном, глупом и павшем человеке? Давай, валяй! Назир и ухом не повел. - Это было. – начал он, - не в этом мире. В совершенно другом. Там жили трех- и двуглазые люди Трехглазые – это была высшая раса, лучшие, понимаешь? Двуглазые считались вторым сортом, недочеловеками, не достойными даже внимания трехглазого господина. - И ты поубивал всех трехглазых, чтобы они не задирали нос? – едко перебила его Терри. – Это вполне в твоем духе. Назир неодобрительно приподнял одну бровь. - Мне это и в голову не пришло, - ответил он. – Мне было безразлично их отношение ко мне. - Неужели? - Будешь огрызаться – не стану рассказывать. - Ладно, ладно! - Так вот. Жила тогда там одна такая трехглазая красавица Лин; знать! Из дворцов из слоновой кости, взлелеянная в тишине и темноте высоких башен, - Назир помолчал, вспоминая, как славно полыхали потом эти дворцы – кажется, там порезвились его сестры. Но это было потом. - - И она очень страдала оттого, что один юноша (разумеется, тоже трехглазый!) смотрел на нее – а это считалось у них неприличным и обидным. Где бы она не появлялась – проезжала ли она на колеснице по улице, или отдыхала в тени городских садов в окружении служанок – всюду взгляд его прекрасных черных глаз преследовал ее. И днем, и ночью – на веселых карнавалах, на праздниках он смотрел на нее с обожанием и нежностью. И молчал – вот странно! Видишь ли, это была очень гордая и высокомерная раса; даже влюбленные, разговаривая, не смотрели друг на друга. Да и любили ли они друг друга – ведь юношей и девушек из хороших семей знакомили и сватали родители? А он – смотрел; его чудесное лицо всегда было обращено к красавице, но его взгляд оскорблял ее безмерно. И однажды она взяла камень и кинула в него. Она попала ему в глаз и вышибла его, - Назир нарисовал на своем лбу крест, показывая, который именно глаз пострадал у трехглазого человека. – Юноша стал двуглазым; между ними встала непреодолимая стена. Терри слушала, раскрыв рот; слезы ее высохли, и даже солнечные пятна, мечущиеся по ее лицу, не могли заставить ее мигнуть. - Он исчез, - продолжал Назир. – Прошло много времени, и Лин забыла о нем, - Назир снова вспомнил от мир, уже растерзанный и разоренный сестрами, когда люди – и одноглазые, и двуглазые, и трехглазые, - бестолково ходили по земле, оборванные и нищие… Эта красотка, ничем не лучше остальных, сидела тогда в грязи, на обочине дороги, в драном платье, которое когда-то было пошито из прекрасного голубого шелка, и из-под ее замызганного подола торчали стоптанные огромные сапоги, густо залепленные глиной. Кажется, она торговала углем – ее тачка, запряженная тощей старой лошадкой, была рядом; а бывшая гордая красотка, пав ниц, кланялась проезжающей мимо Черной Коннице с возглавлявшим ее Назиром – двуглазым, кстати, Господином … Впрочем, тогда уже всем было безразлично количество глаз, рук, ног; все расы, все слои общества там смешались, превратившись в одну серую массу, и называлась она – рабы. Оттого и было возможно продолжение этой истории – грязная и голодная, эта женщина все же не была калекой, она сохранила все свои глаза на месте. - Но однажды… Однажды на улице она повстречала двуглазого юношу, - он следовал за Назиром, он был одним из Черных Конников, жестоким и порочным, как и все остальные. – Как он смотрел на нее! Его черные глаза жгли ее, они были прекрасны и полны огня, и Лин замерла на месте, саженная болезнью… она называется у людей любовью, - задумчиво пробормотал Назир. – Лин полюбила; она уже не могла оторвать взгляда от него, не могла двинуться. Она глядела, подчиняясь зову сердца, глядела, пока не вспомнила: это был тот самый юноша, которому она выбила глаз! В отчаянии она подбежала к нему и спросила: «Ты ли это?» «Я», - ответил он. «О, несчастный! Зачем, зачем ты смотрел на меня, зачем оскорблял и мучил?!» «Я любил тебя, видел, что и ты меня любишь; я и сейчас люблю тебя, но…» Понимаешь? Она лишила себя счастья лишь потому, что посчитала себя оскорбленной, обиженной, и вовремя не спросила: почему? Или, может быть, потому, что она была слишком горда… но, так или иначе, они не могли уже быть вместе. Назир замолчал; некоторое время они сидели молча, и каждый видел свое: Терри – отчаявшуюся красавицу и уходящего от нее возлюбленного, Назир видел разбитую дорогу, идущие по ней войска, слышал скрип обозных колес и плач нищей голодной женщины. Она стояла с поникшими плечами, жалкая и грязная, и, как позорный шрам, зажимала руками свой третий глаз. А Темный Конник, с перекошенным от злобы лицом, никак не мог справиться с заупрямившейся вдруг лошадью; и гремели тяжелые копыта, храпел строптивый зверь, кося кровавым глазом на оборванку, и она все всхлипывала: «Прости меня! Возьми меня!» Назир с удивлением понял, что Терри восприняла его рассказ как-то не так; на ее лице было выражение возвышенное и отрешенное, и Назир густо покраснел, поняв, что просто наврал, не рассказав всего, подробности. Что Темный Конник сказал не только о любви своей Лин, но и о своей обиде и разбитой, изломанной жизни (ведь вместе с глазом он лишился и положения в обществе, да и двуглазые его тоже не приняли); что расставание их было не трогательно-щемящим, не возвышенным, с надломом, а вполне земным – в грязных ругательствах, под издевательских хохот прочих Конников, и с гнусным бабьим воем… Конник, наверное, все же любил свою Лин; но это странное чувство было злобным, мстительным. И, разумеется, вовсе не количество глаз в результате стало причиной их окончательного расставания – это было уже все равно. Главное – он уже был Темным Коником; одним из армии Назира, которую тот вел в бой, туда, где слышался вой и рев боевых рогов Льда, где над полем боя собиралась тяжелая мгла… Конник уже не раз был в боях, и, возможно, остался жив и после этого боя. Но за этим боем следовал еще бой, и другой, и третий; и так всегда. У Темных Конников не было подруг; не было друзей; да и просто женщин-то не было – только война и смерть. Наверное, и ему было нестерпимо больно идти вперед, за Господином, после того, как он ее увидел. Но не идти он не мог; и взять ее с собой он тоже не мог. Их время прошло; их счастье было возможно тогда, давным-давно, когда он еще был трехглаз, но они упустили эту возможность, и не были вместе те несколько лет до войны. Их объяснения случились слишком поздно и напрасно. Вот такой должен быть рассказ. Но эгоистичное сердце, жаждущее красивых благородных сказок, не позволило Назиру рассказать всего этого Терри. - Вот и подумай, - сухо подвел итог Назир, как заправский учитель выводя мораль из поучительной истории и сгорая от стыда за свое вранье одновременно, - стоит ли и дальше ходить обиженной и гордой, или же все же надо просто пойти и спросить… или не обижаться на то, что он не такой как все. Люди – существа странные. И чтобы добиться чего-то, они порой совершают абсолютно абсурдные поступки. Не то, что нужно; а иногда даже не то, что им хочется, и что уж абсолютно не нужно, делая хуже себе самому - для чего?! - Думаешь, он обнимал эту девушку и ему было плохо? Я бы так не сказала. Напротив, вид у него был о-очень довольный! - Люди умеют скрывать свои эмоции и настоящие чувства; у меня такое ощущение, что большую часть жизни они так и делают. Всегда; каждый день. - Зачем?! - Наверное, это доставляет им удовольствие. - Даже если это причиняем им боль?! - Да; сделав что-то, запутавшись в своих ощущениях, отношениях, создав себе кучу проблем, человек включает свой разум. Мозг его работает лихорадочно, ищет выход из создавшейся ситуации, человек думает, и это доставляет ему удовольствие, - Назир с удивлением понял, что вывел эту аксиому только что, и, наверное, она правдива. – Неосознанное, но громадное удовольствие. Мозг, мысль, разум – это главный источник наслаждения у человека. Чистого наслаждения. От вина и наркотиков в конце концов человек не получает никакого кайфа – только зависимость и смерть; отупение и деградацию. Плотская любовь? И она надоедает. И лишь мысли, мечты остаются с человеком навсегда. Он мечтает всю жизнь. Каждый день. И мечты не надоедают; они могут меняться, но они будут всегда! В мечтах человек переживает все; в мечтах – достигает всего, любого наслаждения, любого результата. И мозг, разум – вот главное сокровище человека. Там, только там протекает вся его жизнь… и, наверное, каждая жизнь в мозгу отличается от того, что видят окружающие? Что ты видела? Как он обнял девушку? А в его голове, может быть, все происходило так: ты его мало ценила, и он, чтобы показать тебе, что чего-то стоит, начал кадрить всех подряд девиц; он и не подумал даже о том, что ты можешь увидеть эту ситуацию по-другому, подумать, что все кончено. Ему это и в голову не пришло. Люди вообще по натуре своей эгоисты. Делая что-то, они не задумываются о том, как может отреагировать близкий… и о боли, о чужой боли, они не думают. Им это просто в голову не приходит. Сильфида молчала – видимо, Зед частенько читал свои сказочные морали, к этому все привыкли и считали, что он имеет право это делать. Этакая удача, однако! Направлять Сильфов так, как ему заблагорассудится, спрятавшись под чужой личиной – от этой мысли человеческое сердце наполнилось гордостью, земля ушла из-под ног Назира, оказалась где-то далеко внизу, с ее ничтожными проблемами. Назир просто раздулся от гордости. - Глупости, - резко сказала Терри; ее голос коварно кольнул, как булавка колет воздушный шар, и Назир тотчас оказался на грешной земле. – Это я мало его ценила?! Так и думала, что ты будешь его защищать! И мне начихать на то, что все эгоисты – я хочу, чтобы конкретно им не был. Вот и еще одна аксиома в копилку Назира – человеку можно наплести что угодно, но поступит-то он по-своему, так неожиданно и непредсказуемо, что невольно спросишь себя: а зачем я говорил все это и чего хотел добиться? Управлять человеком не просто; это мозг, разум следует точной инструкции. А сердце, эгоистичное, вносит свои коррективы, всегда следуя странным, непредсказуемым желаниям. «С людьми Игра Разума делается куда сложнее, - думал Назир. – Человек – это не только Сильф или демон; это еще и лентяй или трудяга, добряк или злодей. Это все погрешности формулы Игры Разума! Их много, и часто они переменные или неизвестные». - Ты сейчас куда? Домой? Сильфида, кажется, хотела напроситься в гости. Вот еще проблема! Откуда ему знать, где живет Зед? - Нет, хочу еще прогуляться, - уклончиво ответил он. - Ну же, Зед! Неужели тебе не хочется похвастаться свои новым домом? Уже насмотрелся? Новый дом? У Зеда - новый дом? Отлично! Когда, интересно знать, он успел приобрести его? И, главное, где? Надо бы послать Ночных Охотников разузнать. Новый дом, хм… еще один камешек в фундаменте его, Назира, благополучия. - Циркулиха сегодня так смотрела н Аниту, так смотрела! – продолжала трещать Терри без умолку. – Наверное, она тоже играла, втихушку, и ничего не выиграла… - Играла? – переспросил Назир; Терри кивнула. - Ну, в Игру, - с ума сойти, правда? Циркулиха! Наверное, закрылась дома, и … «Златова игра! Зед выиграл дом в Златовой игре – тогда я сам могу узнать, где это! Прямо сейчас, - у Назира даже руки зачесались от нетерпения. – А как отделаться от Сильфиды?» - Мне нужно уйти, - сказал он, резко встав. Задремавший на солнышке пес подскочил, как ужаленный, и Назир с сожалением глянул в умоляющие собачьи глаза: придется оставить его здесь. Не брать же его в сумеречный мир с собой. - Что случилось? - Ничего не случилось. Просто мне нужно кое-что узнать, - ответил Назир. - Ты что, снова уходишь?! А Аните-то я что скажу? Вот черт! Никакая Анита ничего и знать не должна о том, что ее Зед куда-то ходил! Спросит его – а он непонимающе вытаращит глаза, и выяснится… выяснится, что никуда он не ходил. И с Сильфидой Огня он не разговаривал в летней кафешке, прикармливая собаку. И тогда занять место Зеда будет трудно – его будут подозревать. Анита эта будет задавать вопросы, ответов на которые у Назира не будет. Как же, как же выкрутиться?! - Это – мужское дело, - Назир вдруг начал нервничать. Ладони его пересохли, стали горячими и шершавыми, и он машинально провел ими по одежде, словно хотел содрать с них жгучую пленку. - Что случилось, Зед?! Не молчи! Он и сам не знал, не понимал; кажется, это называется у людей воспоминаниями. Только сейчас воспоминания Назира были окрашены человеческими чувствами – жадностью, завистью и разочарованием от несбывшегося…