Сильфиада. Книга Судеб.

…эти главы он назвал запретными, тайными оттого, что в них написана правда о Торне; и, чтобы Торн не смог никого околдовать знанием о себе, Тавината спрятал книгу, сам, как ни странно, слегка влюбившись. Он выколол ее на спине Тремс, чтобы она тоже не могла прочесть, и не могла рассказать стерегущим ее стражам; и он спрятал Тремс так далеко, чтобы даже лучи светил не нашли ее, и чтобы он сам не мог извлечь ее из темницы и прочесть – а ему очень хотелось! Торн поразил своей силой все гнездо Тавинаты, и тот никак не мог вылечить эту болезнь. А было это так. Войска Тавинаты почти завоевали мир, и он возгордился. Ему казалось, что Сильфы слабы, что их вообще не существует. Страшная тишина стояла над землею; казалось, жизнь замерла, затаилась, и ждет чего-то… И Тавината поверил, что он сильнее Торна. - Повелитель мой! – Господин Назир и Принц Лед преклонили колени перед троном Тавинаты. – Позволь мне убить Торна и принести тебе его голову! И Тавината смеялся, предвкушая победу. Но позади его трона стоял Звездный Странник; и Тремс еще не была наказана так строго – ее клетка была рядом. - Не пускай их к Торну, - тут же шепнул Звездный Странник на ухо Тавинате. – Не доверяй глазам своим; ибо Торн всегда остается Торном. Он одним взглядом способен победить их обоих, да еще и впридачу заразить их своей серебряной болезнью, от которой погибнешь и ты, вдохнув с ними одного воздуха. Поверь мне! Я знаю, о чем говорю. Ты обезумеешь, и сам дашь Торну вонзить в грудь твою нож. Отправим смертных Конников; коли Торн действительно слаб, как тебе то кажется, то они убьют его. Если нет – их души, как обычно, будут разменной монетой. Наберем новых. И нахмурились Лед и Назир; лютая ненависть вползла в их сердца, ибо они подумали, что Странник нарочно отговаривает Тавинату и не дает им показать свое усердие. Может, он сам хочет выслужиться?! Так, одним именем Торна, в гнезде Тавинаты был посеян раздор. Тавината был опьянен одержанными победами; почти весь материк покорился ему, и смертельная чернота лежала на городах и селах; гордыня застила ему глаза, и голоса разума слушать не хотелось. - Что?! – закричал он гневно, отпихнув Сарата-Странника сапогом; старый Сильф упал на пол, и Лед с Назиром брезгливо расступились, не пожелав даже полами одежд своих касаться изможденного грязного тела. – Ты говоришь мне теперь, когда весь мир мой, что я, Повелитель, слабее одного Торна?! Ты велишь мне бояться Торна сейчас?! Глупец! Где же был твой Торн, когда я разорял села, убивал людей, жег города? Почему он прятался, не вступал в бой? Не потому ли, что он слаб и боится меня? Странник подполз, обнял колени Тавинаты, умоляя: - О, Повелитель! Послушай меня: Торн не бывает слаб. Он не боится. Он не прячется. Он, видно, не разбужен; так не стоит будить лихо! Не нужна тебе голова Торна; разори этот мир и уйди! Но Тавината не слушал его; а Первородная Тремс, разозленная наказанием, смолчала, не поддержала Странника. И, раззадоренный отговорами Странника, возгордившись до слепоты, Тавината отдал приказ Льду и Назиру: - Не нужна мне голова Торна; что мне пустой череп? Привезите мне живого Торна. Я посажу его в клетку и украшу им свой замок! Подумать только – Сарат, Тремс и Торн! Чудесная коллекция! И Назир со Льдом в глупом рвении ринулись выполнять приказ Ангела Смерти. Они тоже думали, что сильнее Торна; и насмехались над ним, говоря друг другу, что едины в своей охоте; что имя его не несет раздора между ними – разве хоть один из них откажется от такой изысканной охоты? Но в глубине души каждый из них желал первым найти Торна и самолично притащить его Тавинате; и, глядя друг другу в глаза, они только и думали, как бы обойти соперника… Путь их пролегал по завоеванным городам, туда, к единственному живому островку на всем материке. Покоренные люди перед ними опускались на колени и послушно отвечали на все вопросы, ничего не тая о последней защите их мира – о Торне, зная, что после его гибели умрут и они, и их дети; это ли не победа?! И эта обреченная покорность еще больше вселяла в Назира и Льда уверенность в своих силе и непобедимости. И в одном городе, на границе Темных Владений – за поворотом дороги уже виднелся живой лес и светлые домишки маленького мирного хутора, - Темные Конники выловили не покорившегося человека. Его притащили в цепях, безжалостно погоняя плетьми. От побоев он шатался; но на лице его было живое и непокорное, упрямое выражение, и рот кривился в усмешке. Видно, он частенько ходил на хутор и порядком нахлебался чистоты Торна, раз был так дерзок… - Этот человек много болтал о том, что мы не сможем привести Тавинате Торна, - сказал палач Назиру и Льду. - Кто он? - Местный Равновес; при нем нашли книжонку – в ней писал он много о Торне. Человек снова ухмыльнулся разбитым окровавленным ртом – ему вырезали язык, чтобы он не смел и дальше говорить о Торне и его могуществе. - Вот как? И что же писал он? - Он писал, что чистота Торна убьет и Льда, и Назира. И кончат они с ножом в груди, как бродяги под мостом. Лед наотмашь влепил Равновесу пощечину, но тот лишь захохотал, издеваясь, хотя половина его лица умерла при прикосновении ледяной руки. - Что еще писал он? - Он писал, что лишь три хаккарана могут затушить Чистоту Торна так, чтобы она не вредила Господам Демонам. - Благодарим тебя, господин Равновес, - сказал Назир. – Этого мы не знали; и никто нам этого не сказал, кроме тебя. Ты спас нам жизнь – и мы тебе ее подарим. Эй, освободите его от кандалов! Темные слуги сняли с Равновеса цепи, и он громко расхохотался; знаками попросил свою книгу и перо (говорить-то он не мог). Ему их отдали, и он, написав что-то, протянул книгу Назиру. «Спасибо тебе, Господин Назир! Ты так щедр! Я, пожалуй, тоже сделаю тебе подарок – негоже, чтобы такой благородный человек, как ты, подыхал, как собака под мостом!» Назир нахмурился; но он знал, что любое слово Равновеса – правда; и что этот ничтожный, избитый, искалеченный больной человек тоже только что подарил ему жизнь. Одним росчерком своего брызгающего чернилами пера. Это ли не сила? - Тогда сделай милость, - произнес Назир, сыпанув горстью к ногам Равновеса драгоценных сапфиров, - продай мне жизнь Принца Льда. Достаточно ли этого для выкупа? Равновес засмеялся и безо всякого стеснения собрал брошенные ему камни. «Достаточно»,- ответил он в своей книге. И были посланы Темные Конники на поиски хаккаранов – тех троих жестоких стражей, что стерегли Торна от его Светлого Рождения. И одним хакараном оказался отец Торна; другим – подруга Торна, и третьим - жених Торна, а сам Торн оказался женщиной. Отец Торна был отупевшим от пьянства никчемным хвастливым и жестоким стариком. И глядя на него, Назир и Лед видели, что никогда им не купить его верности, ибо любой может перекупить ее за бесценок, потому что мелочный, жадный и тупой хаккаран одинаково ценил и золотой слиток, и обглоданную кость, брошенную ему со стола господина. Ему было все равно, чем хвастаться, главное - перед кем. А вокруг было полно тех, кто позавидовал бы и обглоданной кости, и их отчаяние было слаще, чем досады обладателей золотых слитков. Жених Торн (кстати, заметим – бывший жених) был трусливым и капризным хитрецом. Он обманом, притворяясь иным, чем он был на самом деле, очаровал юную Торн и тут же взобрался на ее шею. Ему нравилась власть над Торн; мучая ее, крепко удерживая на крючке – любви, он ощущал себя сильнее всех в мире (ведь он был сильнее самой Торн, которая бессильно рыдала от его капризов)! Подруга Торн, высохшая старая дева, ученая, умная, на первый взгляд нескладная смешная нелепая простушка, поразила Назира своей лютой, неутолимой завистью. Поучая Торн, делясь с ней своими знаниями, она делала это отнюдь не бескорыстно, о нет! Простушка-хаккаран пила, пожирала чистые чувства, высмеивала естественные порывы Торн, которые та не скрывала от подруги, и тем жила… От зловония троих хаккаранов едва не задохнулись Назир и Лед; но, отравленные и ослепленные гордыней, они не прогнали их, не отступились, нет! Они решили все же купить их. И Назир щедро насыпал своих сапфиров, чтобы хаккараны изловили и привели Торн. И самодовольный пьяный папаша, успокаивая свою сговорчивую совесть тем, что убивать Торн не будут (в этом его заверили Темные Господа), щедро сыпал деньгами в трактирах, покупал дорогие безделушки и броскую, яркую одежду. Он пошил себе кафтан из самой дорогой ткани, какую только могли предложить портные, и велел ее обшить золотыми галунами; его сапоги были заказаны из такой тонкой и дорогой кожи, что даже Назир поперхнулся; а на плечах на его одежде было нашито так много синих камней, что носить кафтан было тяжело. И бывший жених приоделся – но не так глупо и броско, как папаша-попугай, - и стал походить на важного господина. Без меры покупал он женщин – все равно каких; дешевых уличных шлюх у грязных кабаков, или знатных, но обедневших, павших дам. С каждой он был щедр и ласков, клялся в любви и обещал жизни иной, достойной и беспечной. И женщины верили, любили и растворялись в своем господине. И каждую из них терзал подлый хаккаран; и попавшие в зависимость несчастные не могли уйти, потому что надежда привязывает сильнее стальной цепи. И, оставаясь с мерзким садистом-чудовищем, сами продлевали свои муки и его гнусную власть и радость. Затем он бросал каждую из них в тот миг, когда уже казалось, что наконец-то ей удалось вырваться со дна, подняться из грязи. И она, лишь краешком глаза увидев жизнь, вновь возвращалась туда, откуда он ее выуживал – на самое дно, на панель, или же на дне реки – искать в темных водах смерть и покой измученной душе. Самая мерзкая, пожалуй, была хаккаранша. Тоже вырядилась, прикрыв оборками свой тощий зад; нацепила на голову дорогой благопристойный чепчик, и в дорогое зеркальце, мало кому доступное, разглядывала свое набеленное и нарумяненное усохшее злое личико, сурово поджимая губы. Она уже наметила свою дальнейшую жизнь – возможно, она все же выйдет замуж? Благородной богатой даме вроде нее не обязательно быть красивой и обладать приятными манерами. Мужа можно подобрать и в нищенском квартале, отмыть и приодеть. И за деньги и пищу он будет терпеть все – и ее гнусный лошадиный смех, и странности, граничащие с безумием, и ханжество, и жадность… потом, когда он умрет, она выйдет замуж еще и еще… Словом, Назир прикормил хаккаранов как тюремных злых крыс. И велел им – идите, изловите Торн! А сам вместе со Льдом вернулся к Тавинате подготовить все к ее приезду. И вот по дорогам, в окружении Темных Конников, ехала повозка. Три важных персоны сопровождали ее верхами – дама в дорогой шубе и двое мужчин. На повозке стояла клетка, и далеко впереди бежала молва: Торна везут к Тавинате! Люди стояли вдоль дороги и молча смотрели на проезжающих, и злорадно ухмылялись по всей стране Равновесы… И готова была клетка для Торн в замке Тавинаты, украшенная так богато, что целое королевство можно было купить; и Тавината, издеваясь, построил подле своего дворца целый стадион – там он хотел устраивать бои, где дралась бы непобедимая Торн с дикими животными и Темными Слугами. И раз за разом ее ранили бы; и из молодой женщины она превращалась бы в немощную калеку, и вскоре в издевательски красивой клетке сидело бы жалкое, исковерканное, поломанное существо. Так мечтал Тавината. И вот день настал – во дворец замка въехала кавалькада, и черные трубачи приветствовали ее грозным ревом труб. И знаменосцы подняли флаг Тавинаты, салютуя, отмечая его самую большую победу. И Демоны, все, что были, надев самые дорогие и прекрасные одежды, сошли во двор встречать Торн. Так не встречают пленника! Гордые, надувшиеся, как разжиревшие жабы, хаккараны поклонились Тавинате. Его светлые волосы стлались по ветру, а темные шелка, как грозовая туча, укрывали его тело. И Тавината каждого из них отмечал своей печатью, и каждому дал по ключу от клетки. Они были назначены хранителями, и каждый из них отвечал за один из замков, запирающий клетку Торна. И с поклонами, под любопытными взглядами Демонов, стащили хаккараны с грубой деревянной клетки покрывало, и Торн встала во весь свой рост, щурясь от холодных лучей солнца на суровом небе. Это была очень молодая женщина, хрупкая и светловолосая. Ее одежда была бедна и оборвана, потому что хаккараны хотели унизить Торн бедностью. О, сколько хвастливых пьяных речей выслушала она по пути, и сколько жарких соблазнительных предложений, обещаний о свободе нашептывалось ей ночами, под холодными звездами! Ее светлые волосы были грубо отсечены мечом – красивая, желтая, как колос, коса Торн украшала теперь маленькую уродливую головку хаккаранши. Но и в таком виде Торн была красивее и чище всех. И ее светлые серые глаза насмешливо разглядывали разряженную толпу. Но ликующий Тавината не заметил этой насмешки. - И это – непобедимый Торн? – вскричал он. – Да это какая-то жалкая облезлая курица. Вымойте ее и оденьте; моя обезьяна выглядит приличнее, чем она! Хаккараны поспешили вытащить ее из клетки, и, словно дикого зверя, на цепях, потащили во дворец. И она прошла между Назиром и Льдом, и глянула каждому в глаза; и они на шаг отступили, ужаленные в самые холодные сердца; и неведомое ранее чувство вдруг ожило в них. «Мое!» - жадно кричало оно. Ибо глаза Торн были прекраснее всего, что доводилось им видеть. Чудеснее бархатных черных глаз танцовщиц, затуманенных любовью; красивее глаз наложниц, которых Тавината отбирал сам среди самых изысканных женщин. Смелые серые глаза простой живой женщины, не умеющей завидовать и предавать. Глаза под светлыми золотистыми ресницами, под тонкими нежными веками. Вспорхнули ресницы – и чистый родник ее взгляда пролил капельку Чистоты Торна обоим в душу, опалив. Раз – и ресницы опустились, потушив чистый пламень; и она тихо и покорно прошла мимо, увлекаемая усердными тюремщиками. И Господин Назир вдруг ощутил в своем сердце, знакомом с любовью, страсть. Страсть такую жадную и всепожирающую, что не мог унять дрожи в руках. Воображение рисовало ему тело Торн под грубыми одеждами – белые плечи, округлую грудь, тонкие нежные руки, ровный живот, гибкую спину и длинные ноги… И Назир дрожал, как загнанный конь. И не мог справиться с этими грешными мыслями – да и не хотел; а воображение бесстыже подрисовывало соблазнительный нежный румянец на этой тонкой белой коже, и у Назира от волнения кружилась голова. Вслед за Темными Слугами по темным холодным каменным коридорам крался он, как вор, как подлый грабитель; и в сердце замка, в маленькой комнатке, где прачки вывешивали мокрые стиранные белые простыни Тавинаты, упрятавшись в нишу (хотя мог бы войти не таясь), подглядывал он, как безмолвные, как тени, служанки купают Торн. Из деревянной бадьи, где обычно и стирали грязное белье, поднимался горячий душный пар, и Торн, блаженно откинувшись, закрыв глаза сидела в горячей воде, а две усердных помощницы тщательно намыливали ей руки и плечи. И горячая вода нагревала, румяня, ее кожу; и Торн, по-королевски беззаботно и вольно откинув голову, задремала. А Назир обострившимся обонянием ощущал волнующий запах ее тела – нежный по-весеннему; и горячий пар превращался в холодные капли на его бледном лбу. Дрогнули потемневшие от воды ресницы – Торн проснулась; служанки окатили ее в последний раз водой и, завернув в белую простынь, сдернутую тут же с веревки, увели прочь. Назир все стоял в своем убежище, потрясенный; мысленно он перебирал все увиденное – каждый розовый пальчик на ее ножке, каждую складочку ткани, которую она прижимала к влажному телу, каждую прядку мокрых волос и остренькие соски, просвечивающие сквозь намокшую простыню… Наконец, крадучись, он прошел к пустой бадье – в мутной воде плавали островки пены. Обеими руками он черпнул этой воды и зарылся в ладони лицом, втирая ее запах в свою неживую плоть… наверное, он утопился бы в этой воде, если б смог… А Принц Лед просто увидел самую драгоценную вещь на этой планете. Его чувство было сродни любви, но все же не любовь. В своей сокровищнице он перебирал золото – и не находил ничего такого же яркого, как и ее волосы. Он звал самых красивых наложниц, но они почему-то казались ему вульгарными разряженными шлюхами. Он звал танцовщиц – и в ярости прогонял их побоями, обзывая неуклюжими толстожопыми коровами. Они тоже почему-то разонравились ему. Женщины рыдали от ужаса, и слезы смывали с их лиц краску, оставляя черные потеки на щеках, делая глаза мутными и блеклыми. И тем более разъярялся Принц Лед, более грозовой тучи чернея, вспоминая светлое чистое лицо Торн и ее прозрачные, как весеннее вечернее небо, глаза. Она была чиста; она была молода; она была прекрасна и совершенна. И принц Лед, и так и этак веля переодеться своим танцовщицам, украшая свои живые игрушки всем, что приходило ему на ум, понимал – ему не достичь этого идеала никакими средствами. И в ярости он крушил в своей комнате ларцы с драгоценностями, с ненавистью топтал сапогами жемчуг и алмазы, и его тонкое лицо дрожало от ярости. Он хотел эту куклу, живую идеальную куклу. Хотел так же, как скряга хочет денег, как золотоискатель хочет золотые слитки; как тиран хочет власти. Мое; мое… А Тавината и не заметил этого. Он, веселясь, готовился к празднику в честь пленения Торн – со всего государства в его дом съехалась Темная Падшая Знать; и готовили поле боя для прекрасной Торн, посыпая арену опилками. И в подвалах рычали диковинные жуткие звери, рвались с цепей пойманные бесноватые разбойники и головорезы. В темную столицу Тавинаты со всего материка стягивалась вся нечисть; верные слуги Тавинаты тащили в угоду ему все уродливое и мерзкое, чтобы стравить с Торн. И Равновесы по всей стране хохотали… И Назир со Льдом получили приказ – изготовить для Торн облачение. И, стоя у трона Тавинаты, они в первый раз злобно, по-сопернически, глянули друг на друга. Мое! Но оба, ослепленные Торн, не заметили опасности, исходящей от соперника. Назир не хотел, чтобы одна из рыкающих мерзких тварей хотя бы поранила Торн. А от одной мысли, что один из безумных маньяков может повергнуть ее и – нет, невозможно! – у всех на глазах коснуться ее лица своими грязными лапами… нет, нет! И он сам встал к наковальне и выковал ей меч. Не бутафорский клинок, который прогнулся бы от одного удара, а крепкий, надежный. Назир закалил его в своем Холодном Пламени. Клинок как масло резал твердые сапфиры. Принц Лед же ощутил, что ему хоть на час, но дают поиграть с вожделенной игрушкой. И он, безжалостно отняв у своих танцовщиц блестящие побрякушки, тоже встал к наковальне и сделал доспехи достойные и самого Бога, как сказал Тавината, крепкие, как скала, и блестящие, как зеркало. На шлеме развевались роскошные пышные перья, белоснежные, как облака, на плечах и груди, наручах и на поножах была искусная гравировка. Все латы просто переливались на солнце т неслыханного количества драгоценностей, которыми украсил их Принц Лед. И оба Темных Господина поспешили принести свои дары Торн; и, конечно, пришли вместе, хотя и старались опередить друг друга. И, суровые и молчаливые, положили к ее ногам свои сокровища. Она промолчала; она ни одному из них не сказала ни слова, но глянула на каждого из них с благодарностью. И эта благодарность как ножом по сердцу полоснула сердца соперников. И впервые они осмысленно глянули друг на друга, и увидели вражду, и соперника, готового с рычанием кинуться и разорвать… у людей это называется ревностью. А Торн и в самом деле была им просто благодарна; она не хотела их поссорить – мысли и поступки Торн чисты и просты, без тайных планов и умыслов. Мое! И глаза сверлили, сверлили друг друга… Мое! Р-р-р… И были полны трибуны; орали и свистели Темные Господа, бесновались, предвкушая предстоящее зрелище. И вот Торн шагнула на арену – рев чудовищ, приготовленных для ее казни, и крик Падших на трибунах слились в один страшный вой. Назир и Принц Лед, сидящие по обе стороны от Тавинаты, даже привстали, вцепившись руками в каменные перила балюстрады, за которой была арена – и снова короткий злобный взгляд друг на друга, налитые кровью глаза: р-р-р! Мое, мое! Мое… И страшно, тоскливо и торжественно взвыли трубы, и самодовольный Тавината махнул черным шелковым платком с кровавыми кистями, дав знак Темным Слугам. И загрохотали цепи, поднимая решетки; и под вой восторженной публики выскочило фыркающее чудовище, жарко дыша зловонной глоткой. О, как смеялись Равновесы! Видно, Господин Назир заколдовал свой меч. Или отравил – одного удара, нанесенного этим мечом ловкой рукой достаточно было, чтобы рыкающие монстры падали и подыхали, а туши их покрывались жуткими гнойными язвами. И Принц Лед не просто доспехи подарил Торн – как санки со льда соскальзывали с них когти и клыки, не прочертив ни борозды, не оставив ни царапинки, и Торн оставалась невредима. Сжаты до боли на каменных перилах пальцы, ненавидящие взгляды сверлят друг друга; готовы рвать друг другу глотки, рыча и роняя с клыков пену. Р-р-р! Мое! Тавината в азарте не замечал этого. - Да что же это такое! – вопил он, размахивая руками. – Уберите этих тупых зверюшек! Выпускайте Люберплятта! И дрогнули сердца Назира и Льда; и стиснули пальцы треснувший камень, и покатились по каменной облицовке королевского балкона вниз мелкие осколки. Молчаливые слуги загнали, щелкая бичами, огрызавшихся хищников обратно в клетки; Торн, опустив меч, переводила дух. И самые отпетые негодяи, самые лютые убийцы, хохоча, полезли из потайных лазов, наступая на гордого сияющего рыцаря. И с хохотом, словно грибы из корзины, высыпали темные слуги на арену из клетки людей – женщин, кажется, испуганных и плачущих. И негодяи пошли на них – им было все равно кого убивать. И Торн подняла свой меч; и такой ярости, такого напора не видывал никто из присутствующих здесь… никто? Торн дралась смело; с топорами, с ножами наступали на нее живые, но уже Люберплятта, и становились мертвыми. От восхищения привстал Тавината – может, ему показалось знакомой смело сражающаяся светловолосая женщина? Не он ли сам когда-то давно так же смело держал(а) меч, и не его(ее) ли светлые волосы так же бились на ветру..? Смелость рыцаря-Торн или ее дерзость? Но Торн просто дралась за свою жизнь и жизни тех людей, которых раскидали, как приманку, по арене. Она никого не хотела очаровывать своим умением. На глазах Тавинаты дрожали слезы; он нервно терзал черный платок и кусал губы. И когда в волосы одной из мечущихся женщин вцепилась жестокая лапа негодяя, а разгоряченная Торн, находящаяся далеко от жертвы, стащила с головы шлем, рассыпав растрепанные волосы, Тавината подскочил на ноги. - А ну стой, скотина! – шлем, брошенный сильной уверенной рукой с глухим стуком огрел убийцу по спине, и тот упал, как подкошенный, увлекая за собой вопящую женщину. И замолкли трибуны, заполненные гневным глубоким голосом Торн, и отступили, окрысившись, Люберплятта. Ибо ярость в голосе Торн не предвещала ничего хорошего – одной этой необузданной страшной злости хватило, чтобы остановились черные сердца. Так не угрожаю впустую. Так предупреждают о том, что сейчас будет. И над бьющейся в истерике побродяжкой стояла не женщина, одетая в доспехи, как рыцарь, а могучий, гневный, прекрасный герой, и бьющиеся на ветру соломенные волосы падали на глаза, в которые страшно было смотреть. И даже тусклое солнце сверкало ярче на плечах Торн… И закипала неживая кровь в жилах Назира и Льда, о, чудо! И смеялись, ох, как смеялись Равновесы по всей стране! И Темные Господа, как серые крысы, стали расползаться, разбегаться с трибун, хотя Тавината и не объявлял конца праздника. И в порочные умы вползла мысль – ну и хороши же мы! А на кого мы пришли поглазеть, спрашивается?! Торн не в клетке, не привязана; она свободна и вооружена – чему мы тут радовались, спрашивается?! На арене валяется половина нашей боевой армии чудовищ, и их тухлые туши уже точат черви. А ведь Торн даже не взяла своего Посоха… - Остановитесь! – тонко взвизгнул Тавината, и темные слуги, защелкав бичами, разогнали Люберплятта по клеткам. – Она… она слишком хороша, чтобы портить ее. Уведите! И разжались пальцы на искрошенных каменных перилах, выпуская горсти каменной крошки, и снова ненавидящие взгляды – мое, мое! И вздохи облегчения… Но Тавината не один был покорен красотой и смелостью рыцаря-Торн. И скоро в дом его стали приходить посланники от обезумевших Темных Господ, с дарами, богатыми выкупами, с просьбой продать прекрасную пленницу. Тавината, пожав плечами, обещал подумать (прямой и резкий отказ означал бы то, что он так тщательно скрывал – свое влечение к Торн); а в тени его трона стояли Назир и Лед. Мое! Мое! И ночью бледная луна освещала страшную и беспощадную грызню, и рваные грязные тени плясали на мертвых тихих стенах, и поутру находили безумного… погибшего… А Лед и Назир с их спокойными белыми лицами стояли позади трона Тавинаты. Странный праздник продолжался; принимал гостей Тавината, и сам ездил в гости, Торн, обряженная танцовщицей (на радость Принцу Льду), должна была танцевать наравне с другим пленницами. Но она упрямо не делала этого; иногда разгоряченный хозяин дома пытался расшевелить ее, подстегнув плеткой. Тогда на белой коже вспухала красная полоса, и Торн, сжав зубы, зло глядела на обидчика. Тавината, Назир и Лед ничего не говорили на это; но кровоточащая полоса проходила будто по их сердцам. И кто знает, кто из них троих навещал провинившегося ночью… Когда число безумных стало слишком велико, чтобы это было возможно скрывать и дальше, началась паника. Возник слух, что не задолго до смерти безумные глядели в глаза Торн – или же она сама взглядом отмечает жертву…Кто знает – может, ночами она выбирается из своей клетки и убивает сама? Она же Торн! - Смерть ей! – кричали Темные Господа , и Тавината с ненавистью смотрел на них из окна своего замка. – Убей ее – или рухнет вся Империя! Неужели ты позволишь Торн победить нас?! И Назир со Льдом, уже не скрывая безумия, горящими глазами смотрели на ненавистную им толпу, требующую убрать, сломать предмет их вожделения! И они готовы были, рыча, броситься и рвать , крушить – но вот беда: нападавших было слишком много… -Повелитель! Отдай Торн мне! - взмолился Назир, и Тавината прочел в его горящих глазах болезнь - безумие. – Я ее спрячу; и никто никогда не увидит ее! - Нет, повелитель! – вступился Лед. – Мне, мне! Никто и не подумает искать ее у меня! Глаза Льда тоже блестели безумно; и Тавината, скрепя сердце, решился убить Торн – все-таки, Льда и Назира он любил больше нее. И – он ревновал ее к ним. Ночью Назир и Лед, не сговариваясь, пришли к хаккаранам, хранителям ключей. Тавината был уверен в них, и не ожидал, что Лед и Назир нападут на хаккаранов и отнимут у них ключи. Ведь хаккараны переносят такие болезни, как страх, неуверенность… Кто осмелится прийти к хаккарану? Трое хранителей вели свою беспечную , беззаботную жизнь; они на огне жарили отборные куски мяса, и жир шипел, капая на пылающие в камине дрова. Хаккараны обпивались лучшими винами, что только могли раздобыть, и старая дева давно перестала быть девой; и замуж ей больше не хотелось – итак было весело. - А-а, господа Назир и Лед! – старик-хаккаран, красноречиво подтягивая расстегнутые штаны, шагнул навстречу пришедшим. Его жирные масляные губы ухмылялись, пьяные глаза были бессмысленны и тупы. Бывшая старая дева валялась на грязноватой смятой постели с бесстыдно задранными юбками, уже достаточно замусоленными, и ее тощие волосатые ноги в сползших чулках торчали как две чурки. Впрочем, господ Демонов не заинтересовали ее голые прелести, и ее призывные взгляды остались без внимания. - Нам нужны ключи, - сказал Назир. Хаккаран отер широкой ладонью мокрые красные губы, в глазах его появилось некое осмысленное выражение. И старая дева, набросив на мосластые коленки юбки, торчком села в постели, навострив ушки; а где-то у камина, в темном углу, заворочался несостоявшийся жених Торн. - Вот как? Переспросил старый хаккаран. – Но Тавината не велел никому отдавать ключи. И даже вам. Три пары жадных до чужого горя глаз сверлили пришедших; уж кто-кто, а хитрые хаккараны давно увидели болезнь господ Назира и Льда! Ох, и потешались же они в своей жарко натопленной комнатке вечерами, вдоволь насытившись чужими жадностью, ревностью, отчаянием! Пусть даже и Темных Господ – хаккаранам все равно кто страдает. У них не бывает ни союзников, ни друзей, они никому не служат и никому не сочувствуют. И даже Назир и Лед были для них всего лишь бурлящими котлами с пищей для их черной сущности. Только и ни немного просчитались; видно, забыли, с кем разговаривают. А может, рассчитывали на то, что отчаяние и страх поразят собеседников, как это случалось обычно со всеми. Но в них, в Двух Темных Господах, жила маленькая частичка Чистоты Торна. Торна, который сильнее трех хаккаранов, женщины-Торна, своей мужественностью покорившего извращенного Тавинату. Торна, не знающего поражений. Назир и Лед не заплакали и не убежали, не стали молить хаккаранов отдать им ключи, не попытались и купить их. Они просто напали на чудовищ, даже когда те выпустили свою мерзкую сущность наружу. Яд хаккаранов плеснулся, проник и во Льда, и в Назира, но все равно – они не испугались. Чистота Торна горела, прожигая нечистые чары хаккаранов, и жгла неживые тела, придавая им сил… И снова страшные грызущиеся тени плясали на стенах, вытягивались до потолка, и екла нечистая живая кровь – вперемешку с неживой. Светлой льняной косой Принц Лед удавил уродливую старую деву, вытаращившую, как лягушка, глаза; старик отец шипел, как и его шашлыки, и его красивый камзол горел, удушливо смердя. Молодой красавец-жених издох в своем темном углу – в этой темноте было не видно, во что он превратился по смерти… Назир и Лед обыскали трупы и нашли ключи, Вместе, плечом к плечу, они поднялись по винтовой лестнице в зал, - там было пусто и тихо. Только клетка поблескивала множеством огоньков, отражающихся в гранях камней. Мое! Мое! Когда вернулось безумие – не вспомнит теперь ни один, ни другой. Вспоминается лишь ненавидящий, налитый кровью взгляд и оскал белых зубов. Тремс, забытая в углу хохотала в своей клетке и визжала страшнее и отвратительнее Темных Господ, когда Назир и Лед, щерясь, начали кружить друг возле друга, и в руках их были уже не ключи – оружие. И они кинулись друг на друга; и сцепились, как до того сцеплялись с другими безумными, сотни и сотни раз убивая за ту частичку Торна, что до этого жила в них. Жила – и погибла той ночью; выгорела, выжигая яд хаккаранов и последние остатки разума Назира и Льда. Там и нашел их Тавината, пришедший убить Торн – неподвижных, с остекленевшими глазами, похожими на уснувших распотрошенных рыб. Клетка Торн была пуста; кто выпустил ее? Когда? И почему она не добила Назира и Льда – в их разорванных телах еще тлела искорка жизни… и Звездный Странник сидел, обхватив уродливую лысую голову руками, над обездвиженными телами. О чем сожалел он? Может быть, уходя, Торн что-то сказала ему? И Тавината вопил, на коленях ползая от одного к другому, умоляя вернуться к нему; но в гаснущих глазах все еще читалось безумие, и слабые руки отталкивали, отбрасывали его прочь! Мое… И Тавината впустил в свое сердце холод; и, беспощадно разрывая, искромсал память обоих, выдрав по большому куску, где вместо него осталась яма, нестыковки, обрывки, недомолвки, недоразумения… Тише, тише… Ледяное заклятье сковывало тела, выбеливало искаженные ненавистью лица, разгладило черты… Забудь живую кровь и ее силу; забудь жизнь – ибо Торн подарила им обоим на краткий миг ту болезнь, что зовется жизнью. Тише, тише… Зарастали раны, и Тавината вынул поломанные ножи из сжимавших их рук. Тише… Он вылечил эту безумную болезнь, насильно вырвав ее из душ Назира и Льда; наверное это можно было бы сравнить с прививкой, прививкой против жизни? Или с горькой пилюлей – но, так или иначе, они стали снова здоровые. Завтра они проснутся и не вспомнят ничего, что связано с Торн. Странник не посмеет заикнуться о ней. А Тремс… Старая, подлая, мстительная Тремс! Кто, как не она, долен был знать, к чему приведет глупая затея Тавинаты с пленным Торном! Но она ничего не сказала; она злорадствовала, глядя, как рушится Империя Тавинаты – вся армия Темных Господ сама ушла из завоеванных земель, сама заперлась в Темной Столице и сама изничтожила себя, пораженная странной эпидемией, зовущейся Чистотой Торна! И Тремс ни разу даже не попыталась предупредить, отрезвить Тавинату, раскрыть ему глаза! - А это было глупо, о, Тремс Первородная! – прошипел свирепо Тавината. – Тебе надо было хотя бы попытаться замаскироваться под невинную, хотя бы разок сказать «нет». Но ты молчала – а знаешь, почему? Ты думала, что в этой ночной драке приму участие и я. И поутру некому будет прийти и вылечить… но ты зря на это надеялась! И Тавината в наказание велел положить Тремс вверх спиной и сам колол эту историю Сильфиады на ее спине, всю, до точки. А затем он велел запереть ее в Каменном Цветке, чтобы эта Сильфиада никогда не была бы найдена и прочитана, и особенно – чтобы не увидели Назир и Лед, потому что от малейшего воспоминания их болезнь могла вернуться к ним, а вместе с ней – и безумие, и ярость, и боль…