Кровь, любовь и виски

Во всём этом была какая-то неувязка. Если, как он твердил Гермионе, дело было в ней, то почему за ним начали следить после того, как он сам проследил за Роном? Если в Роне — причём тут Луна и её отец? И почему надо было оба раза досидеться до того, что тебя обнаружили? Он не видел мотива. Это было непохоже на слежку, и непохоже на покушение. Что именно делал таинственный визитёр у него дома и у Лавгудов? И был ли это один и тот же человек? Да ещё странные улики — фуражка, обрывок ткани. У него голова шла кругом от размышлений. И теперь ещё Гермиона связалась с этим наблюдением из Аврората. С одной стороны, так было спокойней, с другой — чёрт его знает, на самом деле, какое отношение имели ко всему власти. Насколько и на кого всё завязано. Он доразмышлялся даже до того, что за ними могли наблюдать всё время, прошедшее с конца войны. За ними за всеми. А Рон, скажем, каким-то образом в этом участвовал. Но при чём тут новые способности? Нет, получалась какая-то белиберда! Сейчас он жалел, что затеял разговор с Дином Томасом, неизвестно, не делился ли тот тайком информацией об этих встречах с руководством. Дружба дружбой, а служба службой. Подозревать всех подряд было в чём-то даже забавно. Видимо потому, что внутри себя он знал — это всё несерьёзно, подобные рассуждения ничего не давали, кроме пустых перебираний вариантов, у него не было ни средств, ни возможностей, чтобы их проверить. И вёл он их по одной-единственной причине — хотел отсрочить какие-то реальные действия, те, которые он действительно сделать мог и даже должен был на его месте. Меры предосторожности, прежде всего. Но он так давно привык плевать на себя самого, что часто уже плевал и на других! Он брёл по тёмному — хоть глаз выколи — ночному лугу, сухие стебли раздвигали полы халата и кололи его голые ноги, и, сунув руки в широкие карманы, вдыхал холодный, почти леденящий осенний воздух. Сейчас ему не хотелось даже выпить, даже после такой нервной сцены, после Рона с его снисходительной жалостью, после воплей Джинни, когда они вылезли из камина в доме Уизли, после тяжёлого взгляда Молли и упрекающей жалобности в глазах Артура. После страха за семью Луны, после Гермионы, наконец! Похоже, он окончательно стал её бесить одним своим появлением. Это вызвало у него грустную улыбку и далекий отклик чего-то похожего на раскаяние. Но она была виновата сама! Что он мог с этим поделать?! Он мог хоть тысячу раз лицемерно признать себя неправым вслух, но что это меняло?! Она! Была! Виновата! Сама! Он не мог ею управлять, не мог наставить на неё палочку и сказать — изменись! Не было таких заклинаний. Он мог только одно — делать ей больно. Он не знал других способов показать человеку, что тот неправ, он всю жизнь решал проблемы с другими только так: делал больно и ждал реакции. Если бы он мог сделать больно себе и этим как-то помочь делу, он бы ни на секунду не раздумывал. Собственно, если подумать хорошо, трезво, он до самого конца и пытался изо всех сил обойтись только тем, чтобы причинять вред лишь себе самому. Но они были слишком связаны, чтобы это не отражалось на ней. Не отражалось на Роне, частично на всех прочих. Если бы его просто оставили в покое, забыли… Они почти и сделали это. Если не забыли, то замылили в памяти. И даже почти оставили в покое. Все, кроме неё! Так что пусть! сама! пеняет! на себя! С другой стороны, этой ночью он впервые, кажется, за долгое время почувствовал страх за неё. Он видел этот страх и на лице Рона, когда тот вскользь упомянул, что «Гермиону я уже проверил». Неудивительно, что у них обоих немедленно возникла одна и та же мысль в ту же секунду, как только они услышали об опасности нападения — она была бы из всех самой желанной жертвой! По большому счёту, это засело в них ещё давно, ровно с тех пор, как они слышали её крики в подвале Малфой-мэнор. Ничто не могло так переламывать пополам даже самых сильных мужчин, как бесконечный стыд, что ты бессилен помешать мучениям того, кого ты обязан был защитить. Хуже этого только стыд, что не смог помешать позору. Он прекрасно помнил глаза Рона в тот момент, прекрасно! Это были глаза зверя, он был счастлив, что сам сохранил тогда хоть каплю хладнокровия. И этот страх был даже сильнее того, который он испытал у себя в квартире перед непосредственной угрозой. Потому что нёс в себе неопределенность. Но, как ни странно, и мобилизовал тоже. В другое время он бы обязательно залил подобный страх стаканчиком, а то и двумя-трёмя, сейчас ему хотелось сохранить прозрачность ума, чтобы внутри себя видеть так же хорошо, как сквозь этот осенний воздух. «Так же хорошо...» Он вспомнил, что бредет в полной темноте и усмехнулся. Он ушёл уже так далеко от домика Лавгудов, что обернувшись, увидел вдалеке лишь слабый отсвет. До него почему-то только сейчас дошло, что он бродит вслепую один рядом с местом нападения, во время которого едва не погиб человек. Его друзья были убеждены, что он давно уже храпит в своей постели. Или, возможно, на диване, как наверняка представляла себе одна его вечно всем недовольная подруга. Завалившись в углубление ближе к спинке, с одной ступней на полу, разбросанными руками, красным от виски лицом и очками валяющимися рядом с диваном на ковре. Интересно, она умиляется, представляя себе это зрелище? Впрочем, подобное уже было пустым издевательством. Лучше бы ему и вправду покинуть это место и поразмышлять о том, куда направить поиски, на всякий пожарный случай, не прибегая к помощи Аврората. Он вынул палочку, покрепче обхватил её и аппарировал со зверской ухмылкой на лице прямо в дом Уизли. Вряд ли он надеялся, что они сейчас спят, но дорога до камина была недолгой. Впрочем, он и за этот срок успел столкнуться с Джинни, оказавшейся на лестнице по какой-то надобности, и с удовольствием пронаблюдал оскал её сжатых зубов и взлетевшую вверх руку с до боли напряженным, вытянутым средним пальцем. Она даже побелела от злости, так ей хотелось продемонстрировать своё неистовое презрение. Это было невыносимо смешное зрелище, и он готов был бы часами на него любоваться, но во избежание иных встреч, покинул дом, отправившись к себе. Всё же он так и не смог уснуть без традиционного стакана, и на следующий день проснулся со вполне свежей головой. Часика в четыре. День как-то не располагал к успеху, весь его образ жизни больше склонялся к вечеру и ночи, но он всё-таки мужественно умылся и кое-как перекусил, отправившись в комнату на третьем этаже, чтобы продолжить расчищать бардак, устроенный Гермионой. Она-то наверное, думала, получив назад свои панталончики, что он управился за раз. Ага, куда там! Он давно отвык от школьных отработок, и никакой Снейп у него над душой теперь не висел. На миг показалось, что ему как раз, порой, и не хватает такого вот злобного цербера, но потом отбросил эту мысль. Связанные со Снейпом воспоминания будили у него множество не самых лёгких и не самых нужных размышлений о тех событиях, в которых он поучаствовал, и о той роли, которую разные люди играли в этих событиях. Машинально колдуя над разгромленной обстановкой, он как-то сам собой начал выстраивать в голове цепочку сцен, произошедших с момента визита Гермионы, положившего начало нынешнему сумбурному делу, и ему показалось, что он подсознательно нащупал какую-то связь. Он не мог уловить её умом, а это непременно требовалось, и как всегда в таких случаях, охватила досада, что он не в состоянии точно сформулировать то, что он чувствует. Он сосредоточился и попытался ещё раз представить себе эти сцены. Встреча с Луной в баре, первый визит Гермионы, посиделки всего трио, разговор с Томасом, слежка за Роном, слежка, в свою очередь, за ним самим, их кувыркания с Гермионой на постели и появление загадочного свидетеля, наконец, нападение на Луну и её отца. Наверное, стоило ещё добавить сюда вчерашний визит Гермионы к Луне домой. Если на время отбросить версии с кем-то со стороны, то, что же все эти события объединяло, а что выбивалось из общего фона? Гермиона считала, что Рон и его способности, он думал, что сама Гермиона и её дела. Но «её дела» это как раз таки была та самая версия со стороны. Если её не учитывать, то разговор с Томасом тут явно смотрелся как чужеродная деталь. Но общего всё равно не просматривалось. Даже вещественные доказательства — фуражка аврора и клочок ткани, похожий на часть её мантии, указывали в разные стороны. Если принять его версию, и предположить, что всё завязано на Гермиону, на что указывали многие детали, как ни крути, то выходило, что дело не в ней, а в её работе, в которой он ни черта не смыслил. Всё, что оставалось предпринять в этом случае, это утащить её куда-нибудь подальше и посмотреть со стороны, что будет. Но подобное можно было проделать разве что насильно. С другой стороны, если проблема в Роне, то дело получалось сугубо личное, потому что, по словам Томаса, никто на работе никаких странностей за Роном не замечал. Между двумя этими путями было только одно связующее звено — Аврорат, в это даже его разговор с Томасом укладывался, но Аврорат, в любом случае, мог служить только средством в чьих-то руках. Но всё могло быть ещё хуже — способности Рона и неприятности Гермионы могли быть вообще никак не связаны между собой, и он зря включает все события в общую цепочку. Пожалуй, только одно можно было сказать точно — как только кто-то оказывался причастен к этому делу, с ним случались неприятные события. И Луна, и он сам до этого момента жили своей жизнью (пусть и сильно разной) и никак не участвовали ни в чем таком, из-за чего за ними и их домами могли начать следить. Признав, что на ситуацию с Гермионой он может повлиять, только изолировав её от этой самой ситуации, он решил обратиться к Рону. До того, как завертелись основные события, он установил, что Рон что-то получает из рук неизвестного, таинственным образом исчезнувшего в Лондонской подземке буквально у него под носом. Если бы удалось установить личность незнакомца или хотя бы — что именно тот передал Рону при встрече, возможно, загадку удалось бы решить. Если, конечно, эта встреча имеет отношение к делу. Он припомнил, что внешность этого долговязого мужчины показалась ему очень смутно знакомой, но сколько он с тех пор ни напрягал память, он так и не смог понять — кого именно. Может, проследить за Роном ещё раз? Теперь это казалось вдвойне рискованно, учитывая, чем всё кончилось в прошлый. Да и Рон наверняка уже начеку, так что даже втройне. Что же ему делать? Он с унынием воззрился в окно на серый дом, стоящий на другой стороне площади, сквозь редкие капли накрапывающего дождя. День был привычным, светло-серым и начинал потихоньку подкрашиваться медленно подползающими сумерками. Эта картина внезапно дала толчок его памяти, и он понял, что именно казалось ему общим во всех пережитых сценах. В голове всплыла собственная же мысль о том, что его образ жизни склоняет больше к ночи. Всякий раз всё происходило вечером и ночью. Его встречи с друзьями, слежка, нападения… Он, было, обрадовался, что обнаружил связь и тут же разочарованно вздохнул, вспомнив, что встречался с Томасом и следил за Роном поутру. Что ж, единственная дельная мысль оказалась самообманом! * Она покинула общую комнату, зашла в свой небольшой кабинет, подчеркнуто скромная обстановка которого была лично ею вытребована у местных домовиков в ультимативной форме, несмотря на все их старания увеличить комфорт, и замкнула за собой дверь. Как можно тише, чтобы никто из сотрудников, не дай бог, не подумал, что она запирается. Всё, любая версия, которая могла у них возникнуть на этот счёт, не сулила для неё ничего лестного. Разумеется, если бы кому-то приспичило её вытащить, они бы обнаружили закрытый замок, но она так их запугала своими требованиями, что нужны были экстраординарные обстоятельства, чтобы кто-нибудь из них решился. Она подобрала под себя короткую мантию по нынешней моде, юбку и присела прямо на широченный министерский подоконник, прижавшись лопатками к стеклу. Происходящие события напрочь вытесняли все мысли о работе, сколько бы она ни пыталась с этим бороться. Это живо напомнило ей прошлые времена, когда личные приключения их знаменитой троицы всегда выходили для неё на первый план в решающие моменты, несмотря на всю её тягу к знаниям и желание выполнить свои учебные обязанности максимально полно. Сейчас случилось то же самое, и, как и в прошлые разы, они все трое в этом участвовали, так или иначе, хоть роль каждого и была не до конца ясна. Она потёрла лоб, изо всех сил пытаясь отогнать беспокойство и собрать разбегающиеся мысли, чтобы хоть как-то попробовать поразмыслить, что делать дальше. Но вместо этого вновь и вновь возникали ненужные сейчас сцены перепалок и взаимных упреков. На самом деле, она давным-давно привыкла к гарриной манере бескомпромиссного обвинения своих друзей. Когда он чувствовал себя правым, его гнев прорывался наружу, и он никак не желал себя ограничивать. Просто раньше объектом всегда был Рон, а она оказалась под огнем впервые едва ли ни с того момента, когда сдала его драгоценную «Молнию» Макгонагалл. Боже, как же давно это было! И вот теперь она снова подставилась, подставилась сама даже не зная, что в его глазах подставляется, неизвестно, как бы она повела себя, если бы знала заранее. В этом-то и был весь ужас — она всегда готова была уступать ему во всем, в тот момент, когда он пёр напролом. Увещевала, советовала, старалась подпихнуть ему под нос правильный вариант, но не вставала на пути. И знала — почему. Оба раза их размолвок с Роном именно она была связующим звеном между ними, между ними трёмя. Она вспомнила свой недавний ужас от осознания, что может стать камнем преткновения между ними, но, возможно, он сидел в ней задолго до того, как она смогла его осознать. Ведь оба раза, оба раза она внутри себя обвиняла Гарри за его поведение, обвиняла, даже злилась, но не смела сказать это вслух. Чтобы вконец не разрушить то единение, так похожее на семью, что сложилось между ними. И её слёзы, они оба раза были связаны с крахом, с крахом той замечательной общности, которую она внутри себя так лелеяла. И, кажется, теперь ей стало понятно, почему она так боялась за эту общность, почему так билась, чтобы её сохранить. Подсознательное чувство вины — вот что это было! Она с самого начала их знакомства где-то глубоко внутри себя чувствовала, что ей придётся выбирать. Но хуже всего было даже не это, хуже всего, что она знала — всегда знала — КОГО она выберет! И когда пришёл момент, она именно так и поступила. Оба раза. И случись такое вновь, сделала бы это ещё раз и ещё, столько, сколько потребовалось бы. Отбросив в сторону все личные резоны, увещевания разума и доводы совести. Это было несправедливо, ужасно несправедливо, и осознание этой несправедливости подспудно мучило её все эти годы, и заставляло надрываться и переступать через себя, чтобы склеить заново то, что рисковало разлететься на части. Её сжатые ладони, переплетённые пальцы лежали в узкой ложбине юбки между её ног и двигались вместе с едва заметно раскачивающейся спиной взад-вперед, взад-вперед. Эти незаметные движения как-то сами собой постепенно захватили её внимание, она словно медитировала, глядя на них, забыв про испарившиеся мысли, и даже про те выворачивающие её переживания, от которых, казалось, некуда деться. И всего какую-то пару минут думалось, что это способ отключиться, выйти прочь из собственной головы, таким подсознательным способом дать себе небольшую передышку. Но всего лишь пару минут. Потом… Потом стало ясно, что это не передышка. Что это кое-что другое, которое упорно лезло наружу сквозь все, казалось бы, неустранимые препятствия. Как никогда неуместное, нежеланное и мучительно знакомое, но никогда не отступающее до конца, сколько его ни гони. Она поняла, что снова до одури начинает хотеть. До одури, потому что иначе бы эта склизская гадость не пролезла сквозь все прочие намного более важные вещи, которые её одолевали. Она бросила машинальный взгляд на запертую дверь. Эта гадость управляла ею! Управляла так подспудно и незаметно, что даже умудрялась обмануть там, где, казалось бы, находилось самое святое, самое драгоценное в её душе. Обманом заманив в эти запертые стены, заставив переживаниями ослабнуть её волю, чтобы в конце выставить беспомощной перед голой правдой — кое-что в ней было посильнее всех прочих побуждающих мотивов — разумных и неразумных. По крайней мере, посильнее на данный момент. Как будто говорящее: «Давай, подруга, решай этот вопрос, и меня не волнуют никакие твои душевные заморочки, для меня это сущие мелочи». Что же это... Что же это такое?! Что за адская несправедливость?! Куда от неё деваться?! «Беспомощной… выставить беспомощной… голой… голой… го…» О, боже, прочь, прочь! - Ыыыыы! - она зло захныкала, со сжатыми зубами, комкая на груди отвороты мантии. «Сволочь! Сволочь!» Как ему удалось?! Как ему удалось проделать с ней такое?! Она же всегда думала, что контролирует себя, контролирует полностью, даже когда отдавалась во власть эмоций, всегда знала, что делает это осмысленно, просто ныряла туда, расслабляла волевые усилия и ныряла, купаясь в собственных слезах или восторге. Но всегда рядом был спасительный бетонный бортик её разумности. Пусть иногда скользкий, что с того, она всё равно выкарабкивалась, когда требовалось. Она и представить не могла, что что-то может лезть в неё так нагло и навязчиво. Какого… какого лешего?! Вся её злость, всё её возмущение было мелочью по сравнению с этим. Она видела это, трезво оценивала силы, понимала, что не стоит даже пытаться. Если эта дрянь способна использовать даже те её трогательные, почти святые чувства, которые она всегда с определенного момента выставляла на первое место, использовать даже её совесть и чувство вины, то куда от такого деваться?! Он ударил в самое сокровенное. В то, что лежало за пределами любых её сознательных попыток контроля. Это даже не было желание, совсем даже не столько оно, это был страх! Иррациональный страх перед… кое-чем в себе. О, она знала, что это! Всегда знала, но даже одна только мысль, чтобы заглянуть в эту дверь, нет, даже тень этой мысли, вызывала в ней настолько сильное отторжение, что она готова была бы издать гневный рык разъяренной пантеры, попытайся её сознание и правда исследовать эту территорию. Она знала, когда к ней в первый раз пришёл этот страх. На втором курсе. Все эти слухи о жутком чудовище, уничтожающем грязнокровок, они с самого начала вызывали в ней внутренний ступор, стоило ей только попытаться представить… Разумеется, это было нечто совершенно туманное, но… оно вызывало какое-то странное томление, томление жертвы, когда она оказывается под взглядом охотника. Когда она выискала информацию о том, кем именно был этот охотник, к ней стали приходить видения. Точнее, её воображение, слишком разогретое страхом, насылало их на неё. Она лежала в спальне для девочек, среди незначительных и привычных скрипов и шумов, издаваемых древним замком, таких привычных и не таящих угрозы, и сквозь эти звуки представляла другой. Шорох. Длинное, гибкое, мускулистое тело, изящными, почти струящимися движениями обтекающее предметы в темноте. Идущее за ней, именно за ней, безошибочно нашедшее её среди других, чтобы навсегда покончить с её жизнью, но перед этим… перед этим довести её страх до самого своего пика. Эта мягкая, но прочная хватка, когда змеиные кольца обвивали её тело, острая голова, походя разрывающая пижамную ткань и непрерывное скольжение тысяч чешуек по её обнажённой коже. Беспомощность, когда невозможно пошевелить ни одной конечностью в тисках чужой плоти, помноженная на кошмарный массаж текущего по ней шершавого тела убийцы. Она могла в любую секунду сбросить это жуткое оцепенение, знала, чувствовала, что могла, но как завороженная всякий раз продолжала грезить, с раскинутыми по простыне руками и ногами, как постепенно всё теснее охватывают её смертоносные объятия, как треугольная голова добирается до её лица, поблёскивая во тьме жёлтыми глазами, как тянется к её лицу длинный, извивающийся раздвоенный язык, почти уже касаясь онемевших, но не потерявших чувствительности губ, и время на несколько секунд полностью замирает, фиксируясь в этой точке, кульминации страха и ожидания своей участи, пока… ноги, немедленно холодея, не ощущают, как кончик хвоста твари ползёт между ними в направлении… которое, не может вызвать никаких других трактовок, кроме той самой — единственной — и горло немедленно охватывает спазм, а глаза выкатываются наружу, и в груди что-то напоминающее океан жидкого азота... в этот момент она и выхватывала себя из леденящих объятий собственного воображения. Эта вещь приходило к ней не раз и не два, чтобы воспринять её просто как наваждение, вызванное шоком от встречи с кошмаром. И сейчас у неё родился вопрос, который едва не вышиб из неё все остатки благоразумия — а ЗАЧЕМ, собственно, она рыскала тогда по замку, в поисках того, что непременно должно её прикончить при встрече? Зачем так стремилась хоть одним глазком поглядеть на то, что вызывало в ней настоящую панику? И ладно бы подобное было только на втором курсе. В конце концов, она читала много разных умных книжек, в том числе, про то, какие странные вещи, порой, происходят в голове у подростков в определенный период. Нет! На третьем курсе случилась та же самая история, но уже совсем не со змеёй. В отличие от Гарри, её пугали отнюдь не дементоры, стерегущие появление Сириуса Блэка, её пугал сам Сириус Блэк. И если поначалу такой страх был вполне объясним, трудно было бы назвать того, кого он в тот момент вообще не пугал, разве что Гарри. Но вот то, что с ней стало твориться потом, объяснить было уже куда сложнее. Она и раньше испытывала опасения от того, что Блэк может проникнуть в замок, несмотря на все меры предосторожности. Если некто спасся из Азкабана, вряд ли его могло что-то остановить. Поэтому вечерами она особенно тщательно прислушивалась к каждому шороху, а в пустынных коридорах старалась оглядываться как можно чаще. Ей приходили в голову безрадостные мысли, что просидевший столько времени в жутких условиях человек может желать мести даже больше, чем они могут это себе вообразить. Что обычное убийство для него не будет служить достаточным удовлетворением, что он может попытаться причинить максимальную боль. Она не высказывала это вслух своим друзьям, разумеется, но в её голове рождались предположения одно хуже другого, как бы бежавший убийца мог отомстить Гарри, если бы захотел. И неизменно приходила к выводу, что одним из лучших способов является лишить того дорогих ему людей. Учитывая, что родителей Гарри и так уже лишили, и испытывая скромную надежду, что является вместе с Роном для него близкими друзьями, она поневоле начинала бояться, что Блэк вполне может сперва обратить свой взор на них, а не на самого Гарри. К её безмерному ужасу, происшедшее с Роном, проснувшимся от того, что к нему склонился убийца, подтвердили все её худшие опасения. Теперь ей казалось, что Блэк точно замыслил добраться до кого-то из них двоих. И если в первый раз с Роном случилась неудача, то вполне вероятно, что на очереди теперь уже она сама. Поэтому, несмотря на все те собственноручно наложенные охранные чары, которые она специально для этого сподобилась изучить и применить уж как смогла на спальню и собственный полог, поздние вечера до того, как её одолевал сон, она частенько проводила, сжавшись под одеялом от ужаса. Которому не было реальных оснований, который мучил её сам по себе, и опять всему виной было её проклятое воображение! Стоило ей только представить, как грубые руки с жёсткими мозолистыми ладонями бесцеремонно хватают её, выдергивают из теплой постели, как уже, казалось бы, забытое оцепенение захватывало её вновь. На этот раз разыгрывающиеся перед ней сцены были куда как более конкретны, Блэк представлялся ей смесью из тех смазанных фото, что она видела в газетах с собственным дорисованным суровым и злобным ликом, неистово горящими глазами и почему-то отчетливо выделяющимися клыками, торчащими из-за губы, всякий раз, когда он скалился, разглядывая её беспомощное тело, лежащее где-то… в ужасном, полутемном помещении у стены в самом углу. Он говорил что-то неразборчивое, но смысл был предельно ясен, прежде всего потому, что она сама рождала его в своем мозгу. «Гарри полюбуется на то, как я обойдусь с тобой! Обязательно полюбуется!» На что именно он полюбуется, она не осознавала чётко, не доводила до этого момента, возможно, из-за того, что тогда ещё весьма смутно себе представляла, как этот мучительный процесс должен выглядеть, поэтому до Гарри дело никогда не доходило, она каким-то чудом умудрялась выдергивать себя из оцепенения ровно в тот момент, как чёрная фигура в лохмотьях приближалась к ней вплотную, и длинные твердые пальцы уже скользили по её скованному заклинанием телу. И это был бы тоже вполне понятный, оправданный ситуацией кошмар, если бы не одна маленькая деталь, которую она изо всех сил отгоняла от себя, лишая её осознания. Уж больно сильно было маячившее впереди предвкушение, от того, что Гарри понаблюдает зрелище творимого насилия над ней — абсолютно беспомощной и наполненной безмолвным воплем. Её передёрнуло. Воронка воспоминаний, смешиваемых с шокирующими озарениями, ранее содержащимися в прочной камере, отделенной от ума всеми мыслимыми способами, захлестывала её всё сильнее. Теперь уже она вспоминала и более мелкие моменты, типа брошенной фразы Малфоя после матча всемирного чемпионата по квиддичу, на который они попали перед началом четвертого курса. Фраза не содержала в себе никакого подтекста, кроме попытки простого унижения, но вызвала у неё в тот момент бешеную волну стыда и чего-то ещё, совсем-совсем другого, что она заставила себя немедленно забыть. «Ты что, тоже хочешь всем продемонстрировать свои трусы? Если хочешь, то подожди здесь...» Тогда шествующая компания упивающихся казалась ещё бесконечно далекой угрозой. Потом, через пару лет… её страхи обрели гораздо более четкую конкретику, и одной демонстрацией трусов в них уже не обходилось. Совсем, совсем нет! Но до тех страхов было ещё очень далеко, а на четвертом курсе ей и так хватало склизких впечатлений, захлестнувших её с головы до ног. Чего стоили одни занятия у лже-Хмури! Точнее, та их часть, когда он стал испытывать на всех воздействие империуса. Естественно, в моменты, когда ею управляли, она не чувствовала себя сама собой, но вот потом!.. Потом, когда она стояла где-нибудь в оконной нише в одиночестве, сидела одна в библиотеке за заковыристым текстом или лежала вечером в постели, пытаясь уснуть, вот тогда она бывала захвачена бравшим в тиски воображением намертво. Особенно в конце года, когда выяснилось, кем на самом деле был их замаскированный преподаватель. Всего только тень мысли, что именно её могли бы принудить сделать перед всеми, заставляла её чувствовать гуляющие по ней с головы до ног волны такой ядрёной смеси неописуемого стыда, чувства беспомощности, тотального унижения, жертвенного томления и острого, почти нестерпимого возбуждения, что её начинало буквально колотить. Стоило только представить, как она стаскивает перед всем классом одежду, как десятки глаз её друзей и недоброжелателей выписывают по её обнажённому телу почти ощущаемые кожей узоры… О, господи, как он это почувствовал в ней?! Как, ведь она ни разу, ни словом, ни жестом, ни даже тогда, когда в палатке кошмары устраивали ей настоящую адскую ночь испытаний! Не выдала! Она перед собой не могла выдать такие вещи, тем более, перед… Гарри… Гарри! Боже… Теперь ей совсем от него некуда деваться, всё даже хуже, чем тогда, в палатке! Он поймал её на такой крючок, который позволит делать с ней всё, абсолютно всё, а она только вынуждена будет со стороны констатировать собственную беспомощность. Её хныканье раздалось ещё сильнее, и она сама испугалась, что подобные недопустимые для неё звуки могут достигнуть ушей сослуживцев. А ведь она даже не посмела вторгнуться воспоминаниями в пятый год, в ту череду наказаний, которые обрисовало ей её проклятое воображение, во всех красках рисующее то, что могла сотворить с ней Амбридж перед всей школой! Ящик Пандоры отворился, она больше не могла себя обманывать и не замечать всю ту гадость, которая скрывалась где-то настолько глубоко внутри неё, на самом дне колодца её чувственного восприятия, что всегда казалось, будто никаких проблем не составит просто не кидать туда — в самый низ — свой ясный взор. Но в одно мгновение вся эта зловонная жижа поднялась наверх, и залила её по макушку. Теперь она точно знала, ЧЕГО хотела! Знала, что всегда хотела быть жертвой, чувствовала себя жертвой где-то глубоко-глубоко внутри, и, как оказалось, эта самая глубина и была её истинной сутью. Она рвалась стать лучше других, но всегда в тайне искала унижения. Её собственный страх и был её самым главным желанием! Она судорожно цеплялась за правила, потому что до дрожи боялась своей сути, она боролась и пререкалась с другими, чтобы спровоцировать их на обиду. И она в полной мере наслаждалась теми обидами, которые на неё обрушивались, находя в них тайное удовлетворение, видя в них естественную закономерность. С самого начала, когда она безутешно рыдала в туалетной комнате для девочек на первом курсе, она ощущала эту потребность отдать себя в чьи-то жадные руки. Возможно, ей стоит просто сдаться. В конце концов, просто наплевать на самолюбие и отдаться собственным страхам, тешить их, признать обычными, нормальными, а не чем-то, от чего она всегда в ужасе сбегала. Но она прекрасно понимала, что с сегодняшним Гарри так не получится, увидев её слабость, он преисполнится презрения к ней, и что тогда? Приползать к нему на коленях, лишь бы на время избавил от мук? Она знала, что всё это кончится быстро и плохо для неё. Да и для них для всех, пожалуй. Найти кого-то ещё? Она лучше сдохнет, чем решится на такое! Одно ей стало ясно точно: она больше не была ни для кого опорой! Теперь, после такого осознания уже не была. Она стала объектом — игрушкой других — сил и людей. Событий. Слабой и бесполезной. Самоконтроль был ею, потеряв его, она теряла себя. Самоконтроль и самолюбие. Пробудившиеся желания уничтожили её самоконтроль, а осознание подобных желаний — самолюбие. Ей оставалось просто надеяться на других — сильных. И это была новая ситуация в её жизни. * Наконец кое-как закончив уборку и побросав всё, что посчитал мусором, в большой мешок, он понял, что хочет есть, что хочет пить и что хочет как следует расслабиться после всех этих незапланированных трудов. И если с первыми двумя пунктами проблем не было, то насчет третьего возникала определенная сложность. Во-первых, Лина ещё не приехала, диспетчер четко сказала — неделя. Во-вторых, похоже, даже она не смогла бы сейчас ему помочь. Точнее, он сам не принял бы её помощь. Разумеется, дело было не в том, что он испытывал какие-то там муки совести! Его не касались чужие тараканы, он бы скорее надавал Гермионе по заднице, чем стал бы всерьёз воспринимать её плаксивые вопли и претензии на подобный счёт. Он ей ни в чём не клялся и ситуацию обрисовал с самого начала просто и ясно. Что она там себе навоображала, это были не его проблемы. Дело обстояло гораздо проще, он вдруг осознал, что хочет именно Гермиону! Вот так — хочет, а не вот так — именно. Если бы второе, он бы чувствовал зависимость, а так… он чувствовал незавершённость. Они с ней явно не закончили, пусть и не по его вине, какая разница. И оба остались не удовлетворены результатом, пусть и по разным причинам. Она так и не получила чего хотела, её просто вывели из равновесия, но не научили, как вернуться обратно, он досадовал, что не преподал ей урок, как следует обходиться с собственными тараканами, или, по крайней мере, его не завершил. И теперь уже вернуться обратно шансов было мало. Она ему точно больше не даст… этих самых шансов. А жаль, искренне жаль! Он скривил огорченную физиономию и поплелся на кухню к холодильнику. Как ему теперь снимать напряжение, когда он будет постоянно представлять себе всякие позы, в которые он собирался её поставить, и злиться, что жизнь так сурово с ним обходится! Ох как скверно, как скверно! Он открыл дверцу, вытащил холодную, скользкую от изморози бутылку и с горечью отхлебнул прямо из ледяного горлышка, слегка обжегши губы. Что ж, пусть всё будет как в известном анекдоте: бутылки никогда не станут спорить, с какой тебе начать! Он вытер губы, ударил донышком об стол и низко склонился перед холодильником, едва не засунув нос с очками на нём между двух полок. Нависающая над ним кромка верхней панели навела его на какую-то смутную мысль, связанную с сегодняшними размышлениями о произошедших событиях. Он вытащил голову наружу, обалдело посмотрел перед собой и понял, что Аврорат — не его призвание, потому что трудно было вообразить, как он не догадался о такой простой вещи сразу: хотя он следил за Роном и утром, но следил-то он на станции «Лестер-сквер». В старой части Лондонской подземки.