Deep in superficie

      Свет погас, исчезая в закрытых окнах бронзовыми лучами беспамятства, а зрители уже давно заняли свободные места над пустыми обещаниями в глубокой сплошной тени горестной лжи. Звук поскрипывающих сидений и рваных нитей на одеждах остается незамеченным, а пунцовые пятна крови бледнеют на руках и пальцах старыми разводами историй. Каждый закрывает глаза и отбивает ногами знакомую мелодию никому не известной песни. Стучат, ударяя с силой о пол, руками безудержно сжимая голову, прикладывая ладони к вискам, и только сердца оставляют по себе гулкую тишину внутри тела и разят запахом протухших душ, окоченевших во влажных и затёртых обносках шкур.       Музыка затихает в ушах наблюдающих, и руки их падают к самым коленям, а ладони держатся небес, не взирая на то, что небес для них уже не существует. Ноги связываются жёлтыми нитями, и наступает тишина. Бездыханная тишина, в которой мольбы были затеряны, как тёмные цвета на дне сотлевших мыслей.       И снова скрип, только уже с иной стороны зала. Они выходят, почему-то без масок, но с собственными тягостными камнями внутри тела, которое без опор более пусто, чем иссохшие листья вишни на ноябрьском ветру. У них подрагивают головы и дрожат пальцы — и это вовсе не от холода. Губы их шепчут серые обещания, а пальцы переплетаются в надежде сломать хрупкие фаланги от грязного их шепота. Ресницы опадают с каждым словом лжи, и падают они за ними к самой земле, подбирая трясущимися кончиками пальцев эти чёрные нити пепельных улыбок, что дарят друг другу при встрече. И губы их дрожат, и целуют они ими раненые запястья. И остаются чёрные следы на этих губах – следы когда-то алой крови.       Подходят они друг к другу и касаются запястьями, улыбаясь тёмными словами в светлых мыслях своих. Спускаются к земле, прижимаясь спинами друг к другу, изнывающе заигрываясь с собственными мыслями. И растворяются в воздухе, проникая в тела рядом стоящих, но далеко не близких людей. И разрушают людей месяцами, годами, разрываясь от вымышленной боли, и винят во всём чужие души. А потом приковывают их же к своим эгоцентричным теням и тянут за собой, тянут и тянут…       Видят они только белые стены своих ещё не существующих укрытий и опираются о них, как о мысли родных, что хоронят заживо своих детей, пуская слёзы по кривым улыбкам. И живут они, сгнивая внутри, с привязанными чужими душами, подначивая их верить себе.       Изнурённо закрывают они глаза и видят ирреальные чувства, облачая себя в белые крылья падших ангелов.       Умирают они, самозабвенно веря в большие помыслы, прорезанные струнами душ.       Беснующиеся тела наблюдающих изнутри покрываются паутиной неведения, и головы их склонены набок, и рты раскрыты в плотоядном желании. И паутина прорывается сквозь открытые рты, и блекнет всё пуще цвета первых декабрьских снегов. И теряется всё в этом, находя нечто иное.       Они замирают, всматриваясь в бледную стену беспамятства и лживых помыслов былого. И касаются этой стены, и даже не замечают, как леденеют. И пустота внутри обретает форму, и кровь тяготеет в венах, и тело теряет мутные мысли и леденеет бесчувственным притворством, и падает на измождённую землю, разлетаясь на тысячи мелких осколков. И занавес тогда закрывается, который и не открывался-то никогда.