Deep in superficie

Dirk Maassen - Stella

      Снова вижу те же самые кучевые облака, как и в прошлый раз, и так же, как и в предыдущий, они чем-то похожи на огромные порции сладкой ваты. Только, должно быть, она очень студёная. Где-то я читал, что температура в тех «сладких» облаках ниже десяти, а то и пятнадцати градусов по Цельсию. Наверное, нужно будет прихватить своё чёрное пальто, как решусь попробовать морозную сладость. Только, боюсь, проку от него будет, как от десятой пули в мёртвое тело. Лишь хлопот больше, а дела-то — с горстку.       Я выхожу из собственного дома, получив, словно на прощание, несмелый поцелуй в шею и тёплые объятия. Хотел было захватить их с собой в карман брюк, но не вышло — не смог сообразить, как провернуть это не лёгкое на первый взгляд дело. Захлопнулась дверь и стало как-то холодно, и не то чтобы меня пробрало морозом, как это бывает, когда выходишь из тёплого укрытия, а что-то так неприятно затомилось и, кажется, стало тягостным внутри, что меня аж прошибла лёгкая дрожь. Я совсем немного постоял — пытался понять, что же именно это внутри так нагло давало о себе знать — но тщетно только нос отморозил, поэтому, подняв ворот своего пальто, направился подальше от бренных чувств — думал, растеряю их по пути.       На улице было вовсе не холодно, но пар клубами всё равно выходил с каждым моим выдохом и рассеивался в одновременно глубокой и ограниченной свободе человеческих пустот. Облака всё так же скользили по небесной глади — удивительное зрелище! Смотрю на них — и вспоминаю одну подругу: когда-то она спросила меня, почему облака плоские снизу. А что я? Я понятия не имел, да и не интересно мне было тогда. А сейчас... смотрю и думаю: там, что ли, невидимые призрачные пластины нависают над нами. Вот же было забавно, если они одним днём взяли и рухнули. И облака тогда бы падали, подобно снегу. Представляете, снег целый год?! Было бы замечательно...       Было морозное утро, из-за чего лёгкая щетина покрылась инеем от дыхания. Такое чувство, будто я похожу на только что сбрившего свою бороду Санта Клауса. Но мне нравилось это — выглядело, конечно, неприметно — поди, так полгорода ходит, — но это было забавно, да и белый цвет нёс в себе какое-то скрытое упоение жизнью. Так легко было, а только мне жуть как кофе захотелось. Пришлось заглянуть в соседний ларёк с харчами.       Красный цвет и гулкая тишина. Тихий рокот или звонкий шепот. Тогда мне хотелось назвать это как-то так — необычно, что ли, выходило. Алый цвет брусники размазанными каплями окрашивал снег по левую сторону от меня. Голову повернуть я не мог, но знал это наверняка. Кровь попала туда, когда я падал. Не скажу, что выбрал самое удачное место, зато ничем не ударился или, может, не почувствовал. Да какое теперь дело, я даже почти ничего не слышу, казалось, в ушах та самая сладкая вата. Мне стало так неприятно и неловко. Не люблю я просто, когда что-то липкое остаётся на теле, а то ещё и в ушах. Ужас, да и всё здесь.       Я попросил три порции сахара — ну очень люблю сладкий кофе. А ещё люблю кофе на холоде. У него есть один большой плюс — он не обжигает губы. Помню, когда-то часто проводил зимние вечера за чашкой горячего кофе в компании одной девушки. Правда, она была ещё та заноза — зато время очень даже весело пролетало. Покуда стоял, попивая небольшими порциями кофе, пошёл снег. Новогоднее настроение выходило дрожью в пальцах и запахом морозного утра. Поднялся небольшой ветер, дул в самое лицо, из-за чего по щеке скатилась слеза. Не люблю я плакать на морозе, уж сильно неприятное чувство.       Пошёл снег. Тело начало подрагивать, как крылья мотылька над огнём. Шум в ушах всё не прекращался, а мне чудилось, как моя одежда покрывается кровью. Стало горько от того, что придётся выбросить те вещи — ведь теперь вряд ли их уже отстираешь. Мне было больше по душе смотреть на пунцовые колера крови, которые блекли на холодном полотне снега, будто бы кто-то раскидал ягоды брусники на белую простынь — очень романтично. Да и было в этом нечто тонкое, и точно не для будних понятий. Мне было не холодно, совсем нет, но в тот момент я пожалел, что не захватил тёплых объятий. Уж больно хотелось почувствовать их снова.       Допил кофе с противным осадком, оглянулся. Снег продолжал идти, и я пошёл ему на встречу.       Сначала всё казалось настоящим: вещи, люди, время, только одного не было — ощущение твёрдости и привязанности. Однако сейчас я понимаю, что мы состоим из миллиона частиц. И каждый раз мы рассыпаемся, подобно морскому песку на ветру. Как пепел истлевшей бумаги. Нас сжигают люди, мы сжигаем себя сами, время, обстоятельства... С каждым разом нас становится всё меньше и меньше, мы теряем форму, облик, какие-то интересы, людей. И вот когда от нас ничего не остаётся, когда кажется, что если просунуть руку к телу — она измажется пеплом, а на теле останется лишь серая пыль ликования — мы уходим. Наверное, тогда я уже состоял только из одной пыльцы.       Трудно говорить, из чего я состою сейчас. Здесь не нужно-то и облика какого-то иметь. Здесь просто есть ты, и всё. Многое изменилось, нечто осталось прежним, только иногда бывает грустно. Не знаю, поэтому ли, или так должно быть, но каждый второй день декабря я прихожу сюда и смотрю на те же самые кучевые облака, и снова они кажутся большими порциями сладкой ваты. Я помню всё до мелочей, но это не страшно, совсем нет.       Я был убит в случайной перестрелке, на улице третьей и седьмой авеню. Хотел забежать, купить килограмм мандаринов, потому что на большее денег не было. Но случилось так, что не потратил ни цента.