Слишком глубоко

-Поднимайся. Надо идти. В полном молчании я помогал засовывать Леви тела в мешки, только помощь моя была так себе, по вполне ясным причинам, и он это понимал, поэтому даже не ворчал. Раскромсанное тело оставило огромную лужу крови под собой и возле. Все мое тело будто бы пропиталось ею. -Да, сейчас. Поднимаюсь медленно и стараюсь кряхтеть тише. Перед глазами до сих пор стоит вид кровавого тела и вообще все те картинки, которые я нарисовал в реальности несколько минут назад. Наверное, мысли об этом еще сильнее замедляют меня, потому что Леви стоит под боком и помогает мне выпрямиться, закидывает мою левую руку себе на плечо и обхватывает мою талию другой. Он слишком спокоен и услужлив. Это настораживает. Штаны натянуты чисто для вида, вся одежда липкая и холодная, поэтому тело Леви сейчас кажется самой настоящей батарей в зимний период, которую включили на полную, потому что на улице заметно похолодало. Идем мы медленно, все в том же положении, только теперь я меньше опираюсь на чужое тело, потому что ноги начинают двигаться более естественно. Невольно сравниваю себя с выжатым лимоном, но я, в отличие от него, еще и оттраханный. Челюсть, кажется, до сих пор ноет, и уж молчу про другие места. Наше молчание прерывают лишь тяжелое и отрывистое дыхание нас обоих, а у меня еще и хриплое. Он даже до сих пор ничего не говорит о том, что я сбежал, что сам виноват. Не показывает теперь своих эмоций относительно того, что меня выебали какие-то левые мужики. А я просто не в силах делать это. Смотрю себе под ноги, на полностью угробленные кеды, в который раз побывавшие в лужах крови, но почему-то мне кажется, что именно сегодня – это их предел. Их белая подошва давно уже отдавала красноватым оттенком, даже слишком, и не думая отмываться, а ткань стала заметно тверже. Кровь и их уже полностью пропитала. То же самое я скажу и про свои руки. По лестнице я поднимаюсь, опираясь о перила, Леви на три ступеньки опережает меня. В голове слишком медленно ползут мысли относительно этого человека: что он сейчас думает обо мне, какова была его внутренняя реакция, когда он не обнаружил меня дома, и когда увидел меня в позе шлюхи за гаражами; о чем он вообще обычно думает – днем и ночью – что, черт возьми, ему снится, и почему он так отчаянно тащит меня за собой; как получилось так, что он стал тем, кто есть, и ещё – кто он. Именно: кто этот Леви. Сверлю взглядом его спину, ощущая чувство дежавю. Подсознание будто подсказывает мне, что я когда-то уже так же смотрел на его спину. То есть это не те многочисленные разы, когда я немного иду позади и просто нечаянно кидаю на него взгляд. Я когда-то уже смотрел на него так же долго и внимательно, пытаясь понять, кто это. Поворачивает ключ трижды и заходит внутрь, я – следом. Закрываю за собой дверь, еле шевеля кровавыми пальцами. Леви за спиной быстро разувается, на секунды две чувствую, как он смотрит мне в спину, а потом разрезает тишину совершенно бессмысленными словами, всё еще не заставляющими меня расслабиться. Потому что не так. Всё это. Его поведение и этот воздух между нами. Даже его дыхание, черт возьми. -Идиот. Ты ебанутый. Даже это оскорбление не то. С некоторой ленью сжимаю пальцы в кулаки, оборачиваюсь, опираясь о стену затылком, смотрю на него свысока. На его бледное лицо с вечно поджатыми губами и напряженными челюстями; на этот лоб, на котором от его вечного недовольства уже залегли еле заметные морщины. Он открывает свой рот, чтобы что-то сказать, но я его опережаю: -Не думал, что только на слова ты горазд. Я... ожидал от тебя большего. Возможно, это и правда так. Кажется, он скрипнул зубами. -Не строй из себя, будто пытался проверить мои слова. Ты оплошал. Он никогда не говорил об этом вслух, хоть лохом я оставался уже множество раз. -И что теперь? -Советую промыть свою блядскую задницу. -Я не об этом! Что теперь ты будешь делать, после того, как меня выебали какие-то левые мудаки? Хочешь сказать, что... Что? Я даже не знаю, чего он хочет добиться своим поведением и этой нарочито небрежной и безразличной реакцией. -Йегер, обычно ты вызываешь желание сделать тебе смертельно больно и остановиться на самой грани, наблюдая, как ты меняешься с каждым разом. А сейчас - лишь добить. Как муху - хлопнуть один раз в особо уязвимое место, - и всё. И это не из-за твоего тупого бегства и секса. За это тебя хочется выебать ещё изощрённее, а потом кинуть в канаву, пару дней решая, вернуться за тобой или нет. А прихлопнуть хочется тебя из-за твоей жалости. Ты жалок. Можешь сказать себе: "Ты мудак", - и точно знать, что ещё заплатишь за это. Все это время пристально смотрит на меня, а после уходит вглубь квартиры, оставляя меня одного в этом темном коридоре. «Йегер» - он никогда не звал меня чисто по фамилии. «Жалок» - он даже не считал меня таким во время моих приступов, когда я чуть ли не валялся на полу (да и наверняка валялся). «Заплатишь» - не сомневаюсь. Теперь я точно в этом не сомневаюсь. Это было будто бы поводом, отлично попавшимся ему под руку, чтобы в будущем сделать со мной то, что планировал, но не мог найти причины, чтобы так поступить. Чтобы оправдать себя перед кем-то… перед собой? Передо мной? А бежать давно поздно. Было поздно еще тогда, когда на том его листе появилась первая запись обо мне. И я даже не боюсь. Во мне сейчас просто нет ничего. Какая-то пустота. А на затворках сознания напоминают о себе раздражение и злость на весь мир, ноют, рвутся наружу, но будто смирительная рубашка не дает сделать им это. И я точно понимаю для себя: если бы сейчас мне предложили пойти и убить, я бы пошел и прошел мимо всех людей, путаясь в собственных ногах и неопределенности.

***

В ванне невыносимо накурено. Сейчас даже я замечаю это и немного ускоряю свои движения, чтобы быстрее выйти отсюда. В квартире полная тишина. Проходя мимо комнаты, кидаю быстрый взгляд – никого. Значит, Леви на кухне. Он стоит возле стола и рассматривает, нет, ищет нужную бумагу из всех разложенных. Беру кружку, наливаю холодную воду почти доверху и быстрыми глотками выпиваю её. Когда хочу было развернуться и идти в комнату, Леви совершенно безэмоционально и приглушенно, как будто не желая, сообщает мне: -За эти дни я убил только его. Поворачиваю голову и смотрю на лист, который Леви, видимо, искал, и теперь тычет на него указательным пальцем. -Как ни странно, сразу же, как я пришёл сюда, ты понял это. Он говорит про тот вечер, когда заодно принес мне телефон и одежду. -Я убиваю только тех, кто прежде находился под моим наблюдением. И когда дело сделано, я беру соответствующий лист и складываю его на нижнюю полку шкафа, в папку тёмно-синего цвета. Я убираю его именно сейчас, чтобы ты видел. Стою и непонимающе смотрю на него, как будто он училка и пытается объяснить мне совершенно ненужный для меня учебный материал. Зачем он говорит мне это? -Не считая этого листа, здесь - девять. Я никогда не накапливаю их свыше десяти. Достаточно месяц уделить каждому, а потом перед самым убийством - еще три-четыре дня. Не делая между этими датами перерыва больше двух месяцев. Каждое слово он произносит четко, а сами предложения – медленно, делая заметные паузы между словами. -Эти дни я слежу за ней. Снова тычет на листок. -Завтра я убью его. Тыкает левее через два листка. -Без насилия, изнасилования, расчленения - тем более. Только пуля. Никакие другие методы. Гильзы лежат в шкафу рядом с той папкой. Только сейчас у меня возникает ещё один вопрос, на который есть больше шансов получить ответ, но я даже не уверен, время ли задавать его. -Спрашивай. Понимает сам. -Зачем ты рассказываешь мне это сейчас, и... Твой почерк - эта "особенность" твоих убийств, - почему на тебя до сих пор не вышли? Это же очевидно, что всех, кого ты убивал до этого - это сделал один человек. Пули одни и те же, хоть это - самое простое. -Тебе пригодится. А насчёт моих убийств... Пока они не знают моего лица - они не поймают меня. -Но тогда... Этот район. Да, он что-то типа "неприкосновенен" и собственность хуй-пойми-кого, ты говорил, но это ведь тоже очевидно, что именно здесь, если нигде больше не могут обнаружить, и прячется убийца. Блять, да их здесь сотня - точно. Это не сходится. Скользит взглядом по моему лицу, губам, шее, ключицам, а потом вновь смотрит в глаза. Внимательно. Слишком. Не моргая. Воздух между нами вновь становится тяжелым. Пальцы на руках неосознанно дрогнули. -Этот город давно прогнил. Здесь больше убийств, чем можно представить, и это обычное дело. Они все пляшут под чужую дудку, и тот трубач - на нашей стороне. Не на твоей, а на той, на которой я. Ты не вписался. Тебя здесь не знает никто. Ты убил не потому, что пришёл и тебе "разрешили", а потому что ты сам решил, что тебе можно убивать. Заявления о пропаже превращаются в пепел за главным отделением полиции этого города, но только те, на которые Он указывает. Здесь все жертвы. И ты. Ты особенно. На заявления убитых тобою никто не тыкал пальцем. Сглатываю. Пару фраз назад он врал, но теперь говорит чистую правду. Без сомнений. Но только что это ещё за «трубач» и его «подчиненные». Как вообще возможно, чтобы власть города строилась таким образом? Что здесь происходит, черт возьми. -И неужели ты не мог сделать так, чтобы я оказался там, на этой "вашей" стороне? В какой-то момент я даже думал, что мы относительно и очень отдаленно, но действуем вдвоём. -Нет. Недоверие остальных, нет необходимости и самое главное - ты - обуза. Стал ею. Но оказалось, что я один. Один в этом городе. Один во всем этом мире. -Но из-за меня ты убил своих же. Голос дрогнул. Он заметил это. -Потому что они нарушили уговор. Не я один завожу себе "посредников". И их никто не имеет права трогать, в смысле - убивать. Как, например, с тобой - это сделать могу только я. Пальцы подрагивают слишком сильно. Сжимаю их в кулаки. Медленно пячусь назад, но упираюсь в стену. Правильно. Всё и не могло быть так просто. -А когда люди кончатся... Они ведь могут просто закончиться. -Другой город. -И в чём тогда лично твоя цель? Голос скрывается на крик. -Чтобы следовать не понятно за кем?! Ты тоже не свободен. Никто! Это не страх. Это смена полюсов – моих собственных убеждений. -Кто вообще выбирал вас? Что это за тупость?! Вы что - избранные, мать вашу? Тогда я тоже. Такой же! Д-достоин? Да! -Достоинство здесь не при чём. -Тогда что?! Вас ведь объединяет то, что вы все убиваете, так и я, мать твою, тоже! Да я больше вас всех этого желаю! -Именно поэтому. -...Что? Что ты несёшь... -Твоё желание слишком велико. Я же сказал: ты - обуза. Обуза… Обычно они в тягость, их терпят, пока на то есть необходимость, а потом вышвыривают за борт и даже не машут рукой на прощание. -Хватит об этом. Насчет убийств поговорим позже. У нас ещё две недели на это. Качаю головой из стороны в сторону. Не моргая, смотрю в пол. -Я не хочу ждать. В этом нет смысла. -В этом есть смысл. Не заставляй снова объяснять тебе это. Сейчас его голос не грубый. Он собирает со стола бумаги и выходит из кухни. А я вслед задаю свой последний вопрос, он будет рассчитан как риторический. Но я уверен, что над ответом мысленно он все же будет думать. Я хочу, чтобы он подумал. -Кто ты.

***

На следующее утро просыпаюсь от оглушающей тишины. Меня будто вырывает из сна. Тяжело дышу и рассредоточено смотрю в потолок. Дыхание рваное, а пальцы на руках подрагивают. Сжимаю в ладонях одеяло и пытаюсь расслабиться. Леви дома нет. Сон этой ночи отрывками проносится в сознании, получается уцепиться лишь за единственную быструю сцену в цвете, где я иду по школьному коридору с пистолетом в руке, а позади себя отчетливо слышу чужие шаги – шаги Леви. Там было спокойно и тихо, только мы создавали несильный шум. И я находился в волнительном ожидании. А здесь мне хуево. И я в полной растерянности. Тру глаза, переворачиваюсь на живот и тянусь за сигаретами. По большому счету, ничего не изменилось. И я чуть ли не с самого начала знал, что Леви использует меня, и что предотвратить это нереально. Но вчерашние его слова дали мне леща. Конечно, от этого ничего не меняется, и свое то, ради чего я здесь, я буду делать и дальше – убивать. Это моя личная страсть, и именно из-за нее я оказался в таком положении. Но он сам, чуть ли не открытым текстом сказал, что я «не с ним». Я где-то между. Я знал это, знал, что это лишь видимость, и что принимать меня никто и нигде не собирается, да я и не настолько опущен, чтобы просить об этом кого-то. Я не нуждаюсь в этом. Но на этих словах меня передернуло. А сейчас меня выводит из себя своя же реакция, неосознанная и какая-то чужая. Не моя. Определенно – это не моё. Сколько бы раз я ни пытался уничтожить это в себе, оно всё еще там. Крошечная его часть. Которая мучает меня. Мучает она и только она. Мерзко. Омерзительно. Я сам себе противен. И ведь я даже не заметил этого, как стал полностью зависим от Леви: стоит ему исчезнуть, как я труп. Это не свобода, нет. Это мой собственный выбор, моего разума, о котором Ханджи так просила меня подумать. И это не жалость, это обыкновенное осознание. Которое теперь мне не даст ничего. Моя жизнь держится лишь на непреодолимом желании насилия. Во всех смыслах. С кровати я все-таки поднимаюсь. Всё тру глаза и зеваю в кулак. Сигарета не идёт, но упёрто продолжаю делать глубокие затяжки с перерывом в секунду. Даже нет желания проверять, правду ли Леви говорил о той самой папке. Почему-то сейчас я верю. Можно было бы посмотреть на его прошлые жертвы, чуть ли не на последних страницах я бы увидел свою мать, а дальше, может, ещё кого-нибудь, кого когда-то знал. Но я прохожу и мимо этого шкафа. В теле слабость, в голове давящая боль, губы едва ли подхватывают сигарету для новой затяжки. Останавливаюсь в дверном проеме, опираюсь на косяк левым плечом и смотрю на стену напротив. Мне нужно подумать. Я уже знаю, даже после вчерашнего его рассказа, я все еще уверен в том, что Леви преследует свою личную цель. Он лишь делает вид, что подчиняется какому-то там «ему», на самом деле это не так. И я пока что нужен ему, а после он, как ненужную вещь, выкинет меня. Я даже не уверен, что хочу сделать что-то, чтобы он стал считать меня равным ему самому – такое невозможно, а если и возможно, то поздно, потому что он уже полностью подчинил меня себе. Остается лишь насмешливо думать и рассуждать о том, что же будет со мной после, но это чертовски бессмысленно. Может, я вообще буду мертв – тогда и думать не о чем. А если останусь жив… Я не отступлюсь. Пока я жив и все еще могу барахтаться, значит так и буду делать. И если я буду полностью парализован – даже тогда. А сейчас, фактически, ничего не меняется: знаю я какую-то часть его правды, не знаю – все равно. От моих дум нихрена не изменится, может лишь ухудшится, потому что они могут замедлить меня и развеять мою внимательность. Я убил всех их не для того, чтобы сейчас рассеянно думать, мол «я никем был, никем остался, никем и сдохну». Я убил их вообще лишь с одной целью – убить. А уже это служило мне для моего личного и личностного удовлетворения. Если бы имелся смысл, то мой заключался бы именно в этом. Поэтому лучшее решение – ничего не решать. Есть сейчас, и сейчас я все еще имею шанс рубить чужие тела. Чего еще мне надо? Ничего. Абсолютно ничего. Не знаю насчет чего-то, а вот лично моя излюбленная мысль немного поутихла. Вчерашний вечер хоть и был спорным, но теперь я понимаю, что даже ценой выебанных задницы и рта хуй пойми чьими хуями, я смог отлично развлечься. Насладился местью, хоть я не считаю это убийство именно в этом плане удачным, а если убийство в плане убийства по моим вкусам, то да, я ненадолго, но утолил свою жажду. Очень ненадолго. Тело хоть и болит, чувствую утомленность, но пальцы не дрожат, и не хочется хвататься за голову из-за слишком ярких картинок, которые невозможно вытащить наружу в тот самый данный момент – самое хуевое. Но сейчас с каждой подуманной мыслью об этом и воспоминанием о вчерашнем, я ощущаю явное возбуждение, потому что эти картинки в мозгу до сих пор четкие, будто еще происходят в действительности. Усмехаюсь. Вот что отлично поднимает мне настроение. И пусть Леви и его слова катятся к чертям. Пока у меня есть эти мысли об этом кровавом месиве – все остальное не имеет ровным счетом никакого значения.

***

В комнате сумрачно, только картинки с телевизора хоть как-то освещают ее. Я обессиленно падаю на свою половину кровати, поворачиваю голову в сторону Леви и расфокусировано смотрю куда-то в район его сосков. Мне всегда казалось несвойственным это занятие для таких, как мы – сидеть или лежать и беззаботно смотреть что-то, что показывают на экране. Хотя я более чем уверен, что в такие моменты он видит там совершенно иное, а точнее – свои мысли. В любом случае, пока он лежит так, никогда на его лице не проявляется ни одной эмоции. Будто ему невыносимо скучно, настолько, что пропадают всякие силы хоть как-то реагировать на происходящее и в телевизоре, и в голове. Я, в общем-то, не собирался лежать так и дальше, и пялиться на него, будто он гребаный личный идеал, от которого невозможно отвести взгляд. Поэтому начинаю нашу предположительную беседу сейчас, пока он мысленно не сдох от этой монотонности. -Если бы я не начал убивать, то был бы уже мертв? Даже не дергается, а отвечает почти сразу и одними губами: -Да. -Когда ты нашел меня, и когда именно понял, что мы "подобные" натуры? Моя голова по-прежнему лежит на подушке, голос тихий и заглушается говором из телевизора, но Леви слышит каждое моё слово. -Тебе было четырнадцать. И я понял это почти сразу. Поэтому на тебя было уделено не месяц, и не два. -Если я захочу сбежать, ты... -Убью тебя. Я знал ответ именно на этот вопрос, но задал его сейчас с другой целью. -И выкинешь в ту же яму? -И даже не завяжу пакет. -Но я уже пытался сбежать. -Ты лишь показал, что слабак - не смог вытерпеть и двух недель. И ты ушел именно на поиски убийства, а не для того, чтобы просто уйти. Как ни странно, но так ведь и есть. Опираюсь о локти, двигаюсь ближе и еще тише проговариваю, когда он, наконец, переводит взгляд на мое лицо: -Тогда ответь, чем я отличаюсь от тебя и от всех них, кто здесь, в этом районе? -Ты не знаешь меры. И даже возраст тебе не поможет ее определить... -И это имеет такое важное значение? Какая разница "как", главное - результат. -...Потому что твой мозг уже запрограммирован действовать так, и не иначе. Ты подневолен себе же. И ты никогда не поверишь в это. В ответ молчу и снова опускаю голову на подушку, а Леви сразу же переводит взгляд на экран телевизора. Я бы не назвал это подневольностью, это просто нежелание контролировать эти действия. Потому что они меня устраивают. И Леви не прав. Сейчас – действительно. Наше отличие не в этом. Я не верю, что именно это может являться отличием, причем настолько решающим. Он опять навешал мне лапшу на уши. -Ты почти износился. А тебе всего шестнадцать. С этими словами он выключает телевизор, поворачивается на бок, ко мне спиной, а я закрываю глаза. Спать не хочется. Поэтому тупо лежу то закрываю, то снова открываю глаза. Одеяло откидываю в сторону – жарко. Чешется не то нога, не то задница, не то шея. Оказывается, все сразу. Подушка сразу начинает казаться слишком скомканной, а диван – твердым, а места на моей половине вдруг слишком мало. Леви даже раздраженно не вдыхает на мои копошения, наверное, уже уснул. Поворачиваюсь лицом к окну. Сегодня особенно темная ночь. Стоило мне затихнуть, а точнее все поправить и почесать, как начинаю чувствовать, как эта самая темнота проникает в квартиру. Леви рядом не издаёт ни звука. Я будто один в этой вакуумной темноте. Кажется, даже если я сам захочу сказать что-то, то меня попросту не будет слышно, как рыбу – результатом этих бессмысленных попыток служит только комично открывающийся-закрывающийся рот. Какой-то треск и приглушенный голос. Наверное, с улицы. А может с лестничной площадки? Но он был довольно сильным. Этот звук гулким эхом отдает в моем сознании и кажется действительно громким. Приподнимаюсь на локтях. Это точно раздается со стороны коридора. Возвращает меня, убеждает, что комната какой была, такой и осталась – никакой это не вакуум, и нет на ней никакого непроницаемого купола. Только этот звук раздражающе остается в одинаковой тональности. А потом чей-то силуэт. Кто-то третий, кого здесь нет, и кого не увидел бы Леви, если бы посмотрел на то же самое место. Тц. Началось. Падаю обратно на подушку, зажмуриваю глаза и надавливаю на них ладонями, вцепляясь пальцами в отросшую челку. Сгибаюсь напополам на правом боку и мысленно посылаю всё это к черту. Игнорируй. Иначе, открыв глаза, оно будет стоять возле этой блядской кровати. А Леви даже лодыжкой не поведет. Я не один. Я с чем-то чужим в собственной голове.