Слишком глубоко

-Умойся, идиот. Намекает на размазанную кровь на лице. Если бы не идти так далеко до машины и шансы встретить кого-то по пути были бы нулевыми, то я отказался бы от этой затеи – в крови мне ходить приятнее. Поэтому нахожу ванную комнату и с не охоткой смываю с лица, еще не успевшую высохнуть, кровь. Попутно обращаю внимание на бледно желтую плитку на стенах, выглядящую какой-то болезненной, и абсолютно чистую ванную с умывальником – видать, чистоплотная была и по каким-то причинам до сих пор одна. У неё это в глазах читается. Читалось. Выхожу в коридор, взгляд сразу падает на Леви, который сидит на корточках и в не до конца зажатой ладони держит гильзы и, похоже, ищет на полу ещё. Очерчиваю взглядом женское тело в изогнутой позе, кровь, успевшую вытечь из её простреленной головы, пол со светло коричневым линолеумом в квадрат, доходя до своих стоп в полуразорванных кедах, и именно в этот момент отчетливо уверяюсь – это всё. Замкнутый круг. Из которого выйти можно лишь, прежде умерев. Как Леви собирает гильзы, так и я забираю чужие жизни – из одинаковой толпы намеренно ищу того, кто попал в число тех, кому «посчастливилось» познакомиться прежде со мной лично. Как она лежит на этом полу в светло коричневый квадрат с раскуроченной головой, так и я, но только живу. Гильзы не убивают, они отлетают, давая свободу пуле. Меня убивает то, что остается после человека. Леви выпустит контрольную пулю посредством кого-то, кому удалось уйти. Взгляд падает на пальцы собственных рук, которые даже не потряхивает. А остальное видится мне, как в тумане: Леви говорит что-то, и эти звуки растворяются в воздухе прежде, чем дойти до меня, тогда он, переступая через труп, подходит к двери, стоит там до странного долго, а потом открывает её. И только тогда я понимаю, что уже стою на чужом теле, переминаясь с ноги на ногу, будто давлю, но меня для этого недостаточно. Надо же, для того, чтоб раздавить тело требуется тяжелая плита, а раздавить морально можно одними лишь словами. Меня хватают за запястье и насильно тянут к выходу, а я все смотрю на свои руки, направляя их на мертвое тело, глядя и на него меж расставленных пальцев. Когда они перестали дрожать после убийств. Когда я сам перестал понимать, что есть что-то ещё, кроме этого. И понимал ли прежде? Запястье обжигает жаром чужой руки и мне хочется заорать что есть мочи, а может уже ору, но явно лишь мысленно. В этот момент я понимаю всё и от этого падаю глубже. Разом на несколько метров. Пока снова не зависну. Тело давно полностью в темноте, а свет сверху становится все более блеклым. Есть ли в этой темноте крайняя черта? Только если, обусловленная полным отсутствием света. В голове вертятся собственные монологи, которые хочется высказать прямо здесь и сейчас, монолог чей-то ещё, который перефразирует мой собственный, обращая его в совершенно новом свете, даже уже с другим смыслом. Правда переворачивается наизнанку, а я продолжаю молчать, глядя себе уже под ноги, на крупные камни, рассыпанные на дороге. Шаги шаткие, кажется, вот-вот упаду, если бы не человек, держащий меня под локоть. Если бы не собственные привычки думать, рассуждать, наблюдать и делать по-своему – давно бы упал. Не на эту землю, но по-прежнему вместе с Ним. Хватают за подбородок и бьют по щекам. Это он виноват. Что-то тихо и опасно говорят. Это из-за него. Кто-то толкает. И тело падает на что-то мягкое. Это он. -Леви. Смотрю в темные глаза, темные от того, что в салоне машины на задних сидениях, на которых, как я смог понять, сейчас полулежу, приглушенный свет из-за тонированных стекол. Леви повернут и немного протиснут между передними сидениями, и за руку держу его я. За руку. Сжимая ладонь. Отпускаю. Падаю на сидения окончательно. Понимаю, что не помню, как мы добрались до машины, как сели сюда и сколько я вот так сжимал его ладонь. Если кто-то что-то из нас скажет сейчас, то голова взорвется от слишком громкого звука. Если кто-то что-то прошепчет, то я сломаю себе шею. В последнее время шепчут только в голове. Мы едем. Уже. Машину несильно трясет и меня вместе с ней: не то телом, не то чем-то внутри. На мне какая-то тяжесть, оказывается, Леви зачем-то накинул меня своей курткой, которая, видимо, лежала до этого в машине. Я смотрю на чужой профиль и последнее желание, которое появляется в моей голове прежде, чем потерять сознание – желание не знать этого человека совсем.

***

Левое запястье обжигает, появляется навязчивое желание чесать это место, до кожи под ногтями, до капель крови, до боли, граничащей с той, которая даже для меня будет невыносимой и действительно именно болью, приносящей за собой чувство боли, терзающей все нервные окончания, пронизывая насквозь. Губы искривляются в недовольстве, глаза приоткрываю ровно в тот момент, когда вслед за запястьем меня обжигает в районе плеча, но на этот раз мимолетно, сразу же отступает. Леви нависает надо мной, ничего не говоря, просто зазывает окончательно проснуться и встать, выйти из машины, потому что, оказывается, уже приехали. -Я оставлю тебя здесь, если ты не поднимешь свою задницу прямо сейчас. Видимо, разбудить он меня пытается уже давно, вот и бесится. Хотя в интонации не чувствуется раздражения, что противоречит сказанному и самому Леви в принципе. Но все-таки приподнимаюсь. Голова немного кружится, но решаю не обращать на это внимания. Куртки, которая прикрывала меня, уже нет, будто никогда не было, и она мне просто причудилась. Отчего-то появляется слабость во всём теле, изможденность, поэтому кажется, что дверь нарочно сопротивляется, не хочет выпускать меня отсюда, когда я пытаюсь открыть её. С раза третьего выходит. Из машины вываливаюсь, вовремя находя, за что можно зацепиться, чтобы окончательно не ебнуться на не асфальтированную дорогу. Леви вылезает следом, ставит машину на сигналку и идёт вперед, прежде обернувшись и покачав головой чему-то своему. Палящее солнце будто сжигает кожу даже через одежду. Пытаюсь увеличить шаг и, надо же, немного получается. Усталость во всём теле настолько сильная, что я готов упасть прямо здесь и сейчас, но что интересно, отчего она появляется, накатывает так неожиданно, будто волной, и отступает так же резко? Всегда. Скоро пройдет, но прежде нужно хотя бы нагнать Леви и идти за ним в квартиру, а там уже плевать.

***

Одноклассники часто заводили разговоры между собой о своих планах на выходных, о том, с кем они будут гулять по городским улицам, узким проулкам между однотипно-серыми многоэтажными домами, стоять за гаражами и ныкаться – курить, а может надрачивать друг другу; идти в магазин со своими друзьями, чтобы купить очередную хуйню, с которой потом пойдут к кому-то в хату и будут пить до рвоты, до подкошенных ног и полной пустоты в голове, а после беспорядочно трахаться, «в тайне» ото всех. На самом деле трахались только парни и их было на тот момент трое, девчонки же нагло пиздели. Самые громкие разговоры были чаще всего именно обо всём этом. Но самым занимательным были те, которые говорились тихо. Одна девчонка своей подруге показывала запястья и тихо говорила о том, как они теперь болят. Она хотела сдохнуть и мне чертовски захотелось тогда исполнить её это желание. Эта девчонка с порезами на запястьях была подругой той белобрысой, той суки, следящей за каждым моим шагом. Хочет ли она умереть сейчас? Есть ли она та, кто режет себя вовсе не по этой причине? – эти вопросы посещали меня только тогда, когда я мельком видел её запястья в светлых и не очень шрамах. И почему-то вспомнил об этом сейчас – тогда, когда уже не смогу узнать наверняка: была ли она суицидницей или мазохистской? Я подумал об этом сейчас, сидя на кухне, на чертовски неудобном стуле без спинки, хотя раньше она явно здесь была, глядя на запястья своих рук, свешенных между расставленных коленей. Я будто видел это минуту назад, будто только что сидел за школьной партой и скользил глазами по спинам своих одноклассников, по светлым волосам раздражающей девчонки и по темным – её подруги, у которой вчера вечером появилось несколько новых кровяных полос на запястьях. Она смотрела в мою сторону намного реже, чаще именно рассматривая, пытаясь понять, за что же её лучшая подруга испытывает ко мне какие-то свои непонятные чувства, и после её смерти она начала смотреть на меня значительно чаще, моргая своими опухшими веками, кривя свои искусанные губы и натягивая кофту на руки, боясь, что я увижу – резала ли она их после Её смерти ещё хоть раз, или нет. И повернув сейчас голову вправо и глянув в сторону окна, на слишком чёткий женский светловолосый силуэт, я догадываюсь, что нет. Смерть кого-то близкого меняет слишком быстро: мышление ли или саму сущность, - кто знает, но если прежде она действительно хотела умереть, то после Её смерти – нет. Там была ещё одна. Но я не могу её вспомнить. Перед глазами мельтешат картинки из прошлого не такого уж и давнего, а исчезают ровно в тот момент, когда в ногах начинает зудеть. Правую ляжку. До приятного больно, до повышенного слюноотделения, до кривой дрожащей ухмылки на лице, до прикрытых затуманенных глаз, до противного женского голоса, говорящего мне однажды очевидную вещь о наличие боли. Но наша боль отличается друг от друга. Когда как одни от неё кричат во всю глотку, другие способны держать непроницаемую маску, а то и вовсе смеяться. И дело не в её степени, дело в самом человеке и в том, кто эту боль причиняет. Губы ложатся на чужие, горячие и липкие, а нос чувствует запах не крови, а пота. Едва знакомого и почти не противного. Только в этот раз нож проникает не в левый чужой бок, а в левую свою ногу и не перпендикулярно. В голове голос женский заменяется мужским. И в носоглотке, наконец, застревает запах сигарет. Смех вырывается изо рта, а может и не смех вовсе – скорее какой-то скулеж. Мой собственный. Позорный. Омерзительный и противный. И я вижу лицо. Принадлежащее человеку, а точнее уже трупу. Гильзы летят в сторону, но делают круг и попадают мне прямо по голове, вбивая чужие оболочки далеко в подсознание, а пули – в тело совместно с физической болью, для которой я всегда открыт. И остаются. Чтобы сейчас заставить меня не понимать, что происходит: где я, и что делаю. В другое объяснение я просто-напросто не поверю. А потом всё исчезает. И я чувствую себя, как те одноклассники, после пьянки, и как та девчонка, только не с запястьями, а ногами. И в окружении трех человек. Голос Леви приводит меня в чувства, но запах крови затуманивает разум, однако уже в привычной мне манере. С лезвия ножа, который лежит рядом, лениво капает кровь, образуя собой небольшую лужу, сливаясь с другой, тоже кровяной, прибывающей из ран на моих ногах. Подняться даже не пытаюсь, пол остужает жар во всем теле, да и сил нет, а смотреть на раны оказывается намного притягательнее. Настолько, что я окончательно теряюсь: для чего я сделал это, почему? Все слишком мутное, непонятное. Как только что произошедшее сразу перемещается в дальние воспоминания – так и тут. Леви рядом что-то говорит, а я сильнее прижимаюсь щекой к полу, поднимаю руку и медленно касаюсь ран. Будто не я их сделал. Следующую недовольную реплику уже получается разобрать: -Это что за хуйня, я тебя спрашиваю? В ответ фыркаю, все-таки приподнимаюсь на локтях и поднимаю голову выше, чтобы можно было заглянуть в серые глаза. -А что, не видно? -Поставлю вопрос по-другому: с хера ли? Кто бы мне дал ответ. -Плевать на причину. Захотел и сделал. -Нет, ты захотел, чтоб у тебя ноги отвалились. -Я захотел что-нибудь разрезать и собственная плоть показалась мне более-менее подходящей. Всё? А теперь отъебись. На самом деле всё это ложь, и сейчас я не в состоянии разобрать, понял об этом Леви или нет. Из кухни выходит, сразу после слышу громкие шорохи в комнате, но это меня перестает интересовать сразу же, как только возвращаю внимание на сильную пульсацию в ногах. Медленно сажусь, спиной опираюсь о стену и провожу кончиками пальцев по получившимся ранам, более глубоким, чем было бы нужно, и которые ещё кровоточат. В голове тишина, поэтому удается вдохнуть глубоко и выдохнуть медленно, опаляя горячим воздухом ляжки, сосредоточиться именно на этом, а не на чем-то ещё. В голове слишком тихо. Даже пугающе. Это был он. Я целовал его, будто бы в реальности только что. Слишком четко, чувствовав абсолютно всё. Это не смахивает на какие-то там дешевые глюканы, они вообще ни разу на такие не смахивали. Сейчас мне не кажется это выдумкой, и отговорки придумать этому не получается – это было, и было взаправду. Это нужно как-то остановить, потому что все эти нежданные «гости» в конец задрали меня. Через какое-то время таки поднимаюсь, хочу пойти в ванную, но Леви, завидев меня, говорит, чтобы вначале я подошел к нему. Он желает что-то сказать, но отчего-то долго подбирает слова, хотя обычно такого я не замечал: Леви всегда знает, что говорить и как это говорить. Сначала он становится напротив меня, долго смотрит в глаза, будто проверяя, действительно ли я здесь и я это я, а убедившись, тянет ко мне руку и слишком размеренно касается моей скулы, даже не успеваю дёрнуться, как он начинает говорить, будто гипнотизируя, пытаясь внушить против моей воли. -Через пару дней мы опять поедем куда-то с той же целью, что была и сегодня, но запомни. Если повторится сегодняшнее, то, что относительно тебя и твоих выходок, я не опущу курок. Твои мозги размажутся по стене, и я сделаю так, чтобы ты успел увидеть это. Слишком усталое и тихое. Сколько раз он уже угрожает мне? Но почему-то именно сейчас я не смог не поверить. Пусть я абсолютно один и используюсь им в его целях, но я в относительной безопасности - живой, пока выполняю его "условия". Это похоже на какую-то сделку. Но между нами она не заключалась. -И обработай это дерьмо.