Таргитай

      По телевизору вещали новости.       Надо было бы уже давно выходить, но Ваню буквально приклеило к телику. Раньше можно было ходить мимо экрана и, жуя бутерброд, в пол-уха слушать, что там происходит в мире. Но сейчас ситуация была совершенно другая. Сейчас каждое слово задевало за живое. Непосредственно касалось каждого, кого Брагинский мог назвать своим жителем. Ваня стоял, не двигаясь, положив локти на спинку дивана, внимательно вслушиваясь в каждое слово диктора.       Вроде бы смотрел на экран, но что там показывают, Иван давно не видел, зато слышал. Под голос из телевизора его уносило далеко от того места, где он находился сейчас. Он будто бы прямо сейчас находился там, в Киеве, видел людей с оружием, они кричали что-то, вскидывали кверху руки, бегали в масках и капюшонах там, где совсем недавно Оля показывала брату одно из своих любимых кафе. «А с утра здесь так тихо-тихо. Летом особенно люблю сюда заходить. За окном солнце уже светит так ярко, а людей ещё мало, садишься за столик у окна, заказываешь кофе и сидишь, сидишь… смотришь как твой город просыпается и, знаешь, так хорошо на душе становится!» Брагинский готов был своими руками задушить какого-то молодчика, разбившего окно того самого кафе. Камень пробил стекло и упал на маленький тёмно-красный диванчик на два места. Осколки заблестели на белом круглом столике. «Вот только зимой у окна здесь холодно…ты представляешь, у них окна такие старые, не двойные, поэтому жутко дует, но это всё ерунда, Вань», она обернулась на него и подарила улыбку, «пойдём теперь к моему «зимнему» кафе. Там окна новые, пластиковые…ну что пойдём? Тут недалеко, ты слышишь, Ваня?» - Да, я слышу… - задумчиво протянул он, понимая, что это бред, разговаривать со своими воспоминаниями. Тихо звякнула пряжка армейских штанов. Будь Ольга здесь, обязательно отругала бы за то, что он в обуви по квартире ходит, «портит ковёр» тяжёлыми сапогами. - Да нихрена ты не слышишь, раз до сих пор не спрашиваешь, что случилось, говорю же, мы с Олей в больнице! – нет, это не воспоминание, и даже не Оля. Голос не такой звонкий, как у старшей сестры, и она бы уж точно не стала использовать в своей речи ругань. Это была Наташа. И она злилась. Только сейчас до Брагинского дошёл смысл звонка. Оля в больнице, его Оля в больнице!       Ваня, в чём был, слетел по лестнице, чуть не упав, перепрыгивая, даже, скорее, перебегая через ступеньки, потому что делал он это не задумываясь, будто бежал по прямой. Дверь подъезда шарахнулась в сторону, бабушки что-то проворчали «малахольному» в спину, а сам он чудом успел сообразить, что его по имени и отчеству зовёт шофёр присланной Кремлём машины. Когда машина уже тронулась, Брагинский, задыхаясь, попытался объяснить водителю ситуацию, хотел уже звонить президенту, но шофёр его остановил. Оказалось, он уже в курсе изменившихся планов.       Чартерным рейсом Иван добрался до нужной ему страны. Там встретили двое, и Бог знает, что им наговорили про положение Брагинского в обществе или про родство с кем-то из оппозиционной элиты, но встретили его с явным трепетом в глазах. Ну и плевать, сейчас не до этого, главное, так быстрее.       Всё теми же шагами через четыре ступени он забежал в больницу, немного успокоиться Ваня смог только тогда, когда с ним заговорила средних лет маленькая женщина – главврач. Голос у неё был тихим и шуршащим, что действовало успокаивающе. Несмотря на то, что сухонькая главврач своим тугим пучком тёмных с проседью на висках волос не дотягивалась даже до плеча Ивана, всё в ней излучало непререкаемый авторитет. Она довела Брагинского до нужной ему палаты, иногда теплой морщинистой рукой дотрагиваясь до его локтя, как бы направляя. Врач поставила Брагинского перед дверью и ушла, сославшись на дела.       Ваня ещё пару минут постоял перед дверью, раскачиваясь немного вперёд-назад, а потом обхватил прохладный метал дверной ручки, резко дёрнув вниз.       В палате было светло. На одной из кроватей, той, что находилась ближе к окну сидела, откинувшись на большую подушку, Оля, она кормила маленькое, крошечное чудо. Уставшее, но спокойное счастливое лицо, с тенями, залёгшими вокруг снова искрящихся глаз. Такие же добрые, как и всегда, глаза. Был бы Россия меньше напуган и встревожен, обязательно бы подметил , что материнство украшает каждую без исключения женщину. Особенно его Олечку. Она поглаживала одной рукой ребёнка по головке и что-то нашёптывала, улыбаясь чаду. Заметив вошедшего, Украина спрятала улыбку и растерянными, широко распахнутыми, глазами, в замешательстве уставилась на него. Ване показалось, что в глазах старшей сестры он прочитал страх и какой-то вопрос, который не решался слететь с её сухих потрескавшихся губ. К всеобщему счастью этот вопрос озвучила Наташа, она стояла прямо напротив двери, у окна, и наблюдала происходящее: - Ты почему в военной форме, братик? – произнесено с нескрываемой настороженностью, с нервным страхом ожидания ответа. Даже сёстры его боялись, не знали, чего ожидать. Ещё немного вот таких взглядов, как у них сейчас, и Ваня сам поверит в то, что он империя зла. - Девчонки, - Ваня даже растерялся, когда до него дошло, что весь день он проходил в камуфляже, спасибо, ещё, что не с автоматом Калашникова в роддом заявился, - да я это…Наташка когда позвонила, я ведь на учения опаздывал, а потом, когда услышал, что Оля в больнице, так я сразу сюда.       Понимая, что с помощью слова мысли сегодня он выражает крайне убого, Ваня помогал себе, активно разводя руки в разные стороны и вырисовывая ими красивые кульбиты в воздухе. Из-за всей этой нервотрёпки Ваня разрумянился, на голове вообще был полный бардак, и, судя по неудачным попыткам построить вменяемую складную речь, в самой голове тоже. Выглядело это более чем мило, особенно если вспомнить, что перед нами стоит самая большая по территории страна и, грубо говоря, мировое зло в чистом его, зла, проявлении. Но это, скорее, для Европы, Америки или стран Азии, а для Оли и Наташи Брагинский был в первую очередь братом, даже скорее братиком, смешным таким, в детстве пухленьким и немножко косолапым. В общем, обаяние России сделало своё дело, и Украина с Белоруссией расслабились, на данный момент, это скорее недотёпа, чем грозный оккупант в военной форме. - А можно мне… - Ваня замялся и ещё больше покраснел, указывая на самую-самую младшую из всех присутствующих женщин, – подержать? Сёстры засмеялись, и Украина протянула ещё более смутившемуся Ване ребёнка. - Вот так держи… Нет, ну что же ты делаешь, тебе только трёхлинейку и можно доверить! Вот тут придерживай, правильно. Ну не сживай же ты её, раздавишь, глупый.       Человечек был совсем малюсенький, с тёмными глазками и, судя по пушку на затылке, тёмными же волосами. Оля переглянулась с Наташей и продолжила любоваться на сосредоточенного младшего братика. Примерно с таким же лицом он держал младших братьев и сестёр, когда они все ещё были княжествами, вот только тогда он был раза в четыре, а то и в пять меньше, чем сейчас, ну, и одет, конечно, не в кольчугу и шлем. Всё-таки, видеть в украинской больнице русского военного было…не то, что бы неприятно, но что-то к этому близкое.       Тут Ваня встрепенулся. - Ура, наконец-то у нас ещё один мужик в семье будет, - он легонько подбросил ребёнка в воздух, чем вызвал испуганный вздох Оли и после её же требовательно протянутые руки. - Ну всё, подержал и хватит, отдай мне её. - Её? - Если бы ты меня внимательно слушал, то давно бы услышал, что она – девочка! Балбес, я-то надеялась, что мне только её воспитывать, а у нас ещё и ты до сих пор как ребёнок. Ваня выгнул вниз уголки губ, он-то на племянника рассчитывал, но потом так же резко заулыбался и с видом довольного кота начал напевать, с каждым словом повышая голос. Если б я был султан и имел трёх жён, То тройной красотой был бы окружён!       Наташа сразу среагировала: начала женить Ваню. Несмотря на то, что Беларусь не сильно усердствовала обычно в вопросах женитьбы на брате (этот период, не сказать, что давно, но всё-таки прошёл), подобные акты проявления любви и привязанности Ваню всегда несколько вводили в дикий ужас – он-то привык, что его все ненавидят, а тут на тебе, любовь в чистом виде. Брагинский, с ребёнком на руках и выпученными глазами на лице, начал бегать от неё наворачивая круги по палате: Но с другой стороны при таких делах, Столько бед и забот, ах, спаси аллах!       Долго это стратегическое отступление по кругу продолжаться не могло, и Ваня это понимал. Уже на третьем круге Наташа, прекрасно знакомая с партизанским делом, пошла наперерез. Тогда, используя свой последний шанс, наша федерация пошла на отчаянный шаг: в лобовом столкновении прорвав оборону не ожидавшего такой наглости противника, был сделан ход конём, хотя, скорее всего, это был кенгуру, потому что Брагинский, пробежав мимо Наташи, крепче прижал к себе ребёнка и перемахнул через кровать визжавшей от страха за малыша и радости за происходящее Оли. Стена оказалась ближе, чем докладывала русская разведка и русский же глазомер и, чтобы ненароком не приплющить девчушку к этой самой стене, войска развернулись на сто восемьдесят градусов, так, чтобы основной удар принял на себя арьергард нашей доблестной армии. Тут подтянулись союзные силы, Оля перехватила уже находящуюся у кровати Наташу, и, обняв её, начала успокаивать.       Оля тихо и быстро шептала на ухо, и Наташа пришла в себя. - Ну как, больше не будешь? – почти пропела Оля. Дождавшись утвердительного сопения и кивка в плечо, Оля обратилась к брату, показывая, что сейчас не время для дурацких шуток и игр. - Вань, - тихо начала Оля. – Это Нина. - Это… - Да, Крым. Она снова это провернула. - Ты уверена? – После недолгой паузы так же тихо спросил Иван и поднял глаза на сестру, детской сосредоточенности или шкодливого ребяческого взгляда больше не было, только взрослая серьёзность и напряжение во взгляде, напряжение, ставшее привычным и для Ивана, и для Ольги, для всех тех, кто следил за самочувствием Украины, или хотя бы слышал о происходящем. - Это Нина, точно тебе говорю, - Оля опустила глаза, голова снова раскалывалась. – Люди Крыма вышли на улицы с желанием…выйти из состава Украины. Уж прости за тавтологию.       На последних словах Оля издала слабый смешок одним только воздухом. Она хотела быть такой же сильной, как Ваня. Уметь улыбаться в самых сложных ситуациях, находить и в них весёлые моменты, а потом складывать из них анекдоты и смеяться за большим праздничным ужином тридцать первого декабря. А получалась только горькая усмешка. - Да нету здесь никакой тавтологии, - как-то вяло протянул Иван, проваливаясь в собственные мысли. Повисла тишина. И в этой тишине он явно почувствовал, как на нём висит острый, почти звериный, взгляд. - Отдай мне ребёнка. - Чего? – такие резкие и крутые изменения, от детской радости до политической возни, от белого к чёрному, будто на тебя опрокидывают ведро ледяной воды, больно били по нервам и психике, не давая опомниться и собраться с мыслями, заставая врасплох и действуя оттого ещё сильнее, минутная вспышка тепла кружила голову счастьем, а от накатившей в следующее мгновение ледяной волны темнело в глазах и сводило мышцы. Вот и сейчас было ощущение, будто не просто вылили воду на голову, но ещё и ведром пустым по макушке ударили, чтоб уж наверняка. - Отдай мне моего ребёнка, - ещё более холодно произнесла Ольга, она сделала резкое движение, рывком встав с кровати. Иван от неожиданности отступил на шаг, что было воспринято как неповиновение, тогда Ольга чуть ли не бросилась на брата, отбирая девочку. От дёрганых движений взрослых Ниночка испугалась и громко заплакала, успокоилась она только когда оказалась на руках у матери. - Оль, да ты чего? - Никогда больше её не трогай, иди на свои учения! Вы же их специально устроили, припугнуть хотели, да? Так не выйдет у вас ничего, ясно тебе, уходи!       Ошарашенный Брагинский пятился к двери, собираясь уходить, процесс ускорила Наташа, беря брата за руку и выходя с ним из палаты. Закрыв дверь и оперевшись на неё, произнесла быстрое «Послеродовая депрессия. Я читала о таком». - Почему она так, если сама же меня позвала? – Наташа посмотрела внимательно на брата и подняла тонкие брови. Поблагодарила за то, что он ей о чём-то напомнил и, больше ни на что не отвечая, достала мобильный, стала слушать гудки исходящего вызова. - Александр Григорьевич, да, спасибо вам, Ваня уже тут около получаса, - поговорив ещё некоторое время, она сбросила и уже открыла рот, чтобы объяснить происходящее, но не успела. - Ты попросила Лукашенко? Ну нифига себе, и что ты ему сказала: дядя Саша, у меня там сестричка родила, вы бы не могли помочь нам всей семьёй собраться, чаепитие устроить, посидеть, поболтать за жизнь? – Ваню сложившаяся ситуация стала откровенно веселить и он с улыбкой, почти смеясь, представлял себе этот разговор. Наташа уже смеялась, правда, как и смех брата, её звучал нервно, сказались последние события и постоянное напряжение. - Так и сказала. Он посмеялся, сказал, что всё понимает. Позвонил твоему Путину и попросил тебя подбросить, - смеялась Наташа. Ваня ей немножко завидовал, президент Белоруссии относился к персонификации своей страны как к дочке. Держал, конечно, в строгости, но зато следил, чтобы она всегда была одета и обута, любил иногда побаловать, многое ей разрешал. У Ивана были отношения с боссом, скорее, приятельские, и то не всегда, ведь умудрялись же в любой ситуации найти друг в друге изъян и повод для недовольства. А потом обижаться и не разговаривать неделями. Первым, кстати, всегда сдавался Ваня. Ну не мог он долго сидеть и молчать, ему надо было прийти, глянуть на обидчика, высказать всё ему в глаза и, желательно, обозвать как-нибудь интеллигентно и вместе с тем, чтобы читался грубый подтекст. Путина это всегда забавляло, ещё ему нравилось потом напоминать об этом Ваньке, вгоняя в краску.