Таргитай

      В машине играло какое-то дурацкое радио. Под писклявую попсовую девочку думать было трудно, но что поделаешь, она тоже часть большой разносторонней, многогранной страны. Придётся терпеть.       За окном машины мелькал стандартный сероватый городской пейзаж. Пейзаж этот, состоявший из фасадов зданий, поблёкших от выхлопов деревьев, прохожих и машин, ничем не отличался от десятков таких же пейзажей. Точно такой же вид открывается и из машины и в Москве, и в Питере, и в Киеве. Может, архитектура немного разная, но вот люди точно везде одинаковые. Но эти схожести и похожести сейчас Брагинского не занимали. Теперь есть ребёнок, живший так давно и вот, родившийся вновь. Именно эта «новорождённая» проблема занимала сейчас умы Ольги и Ивана. У этого ребёнка есть родители, отец и мать, точнее, были. Сейчас они, жившие века назад, умерли, а девочка вновь появилась на свет. Вырастет – орать будет. Брагинский закатил глаза. Эта точно будет, истеричка татарская. Из памяти не выходил образ маленького кулёчка в руках. Головка с большими глазками помещается в ладонь. Такая маленькая сейчас, хрупкая.       Иван знал её Крымским ханством, хитрая, агрессивная, недоступная. С ней было интересно. Иногда они переругивались, крича друг другу колкости, не переходя через территориальные границы своих владений, это было именно что интересно. Что теперь с ней будет? Что будет с ними со всеми? И как там Оля? Плачет ли сейчас? ***       Ольга сидела, сложив руки на подоконнике и положив на них кругленький подбородочек. Нужно было спуститься на первый этаж и попросить капли для глаз, потому что они последнее время были сильно пересушены и болели так, словно Оля проехалась открытыми глазами по песчаному пляжу. Оля не плакала. Сил уже просто не было. Да и слёз. - Та-а-а-к, как у нас тут дела? Папа, значит, уже ушёл? – в палату зашла главврач, проверить обстановку и настроение «одной очень высокопоставленной особы», как выразились те хлопцы, что привезли Ольгу в больницу. - Папа? – Оля не поняла, про кого говорила женщина, но потом сообразила, - А, вы про парня в шарфе, это мой брат… - Да? А переживал как молодой папа, всё у двери стоял, вдыхал-выдыхал, трусишка двухметровый. Он-то думал, что я ушла, когда показала, где ты лежишь, а я вернулась, постучала ногами по лестнице, а потом так тихонечко, оп! значит, и из-за двери посмотрела, - врач расплылась в довольной, хитрой улыбке и глаза превратились в добродушные пучки шаловливых морщинок. Но лицо очень быстро изменилось – морщины разгладились, оставаясь неглубокими линиями, глаза стали серьёзнее и смотрели с долей грусти, присев на кровать рядом с пациенткой, врач положила руку ей на плечо и спросила уже тише. – А папочка-то у малышки есть?       Оля не отреагировала, продолжая смотреть в окно. Шум Майдана сюда ещё не добрался, было тихо и солнечно, птицы наматывали круги в небе, садясь на провода, снег уступал место зелёной траве и асфальту, уже сухому, в открытую форточку задувал тёплый ветер. Как странно, слышали ли здесь вообще про то, что творится в центре города? Наверное, слышали. Такое ощущение, что на этом островке рая только слышали, что где-то далеко-далеко, в далёкой украинской столице люди бьют в кровь друг другу лица, военные разгоняют обезумевших от свободы парней и мужчин. Но ведь и это тоже столица, почему так резко отличаются друг от друга улицы, птицы и люди, будто бы на фотографии сильно увеличили контрастность и теперь есть только чёрное и только белое. Здесь, в белом, ей плохо, потому что где-то там жуткая бойня, жуткая по большей части от того, что бьют друг друга бывшие не так давно друзьями «правые» и «левые». Там, в чёрном, где Альфред, дабы поддержать, угощает печеньем и тянет лыбу в тридцать два. Тошно только от одной мысли, что кто-то где-то, даже рядом, живёт хорошо, в белом. - Нету, значит. Ну и знаешь, не переживай ты так, я вот тебе, послушай, что расскажу.       «Заткнись, не до тебя, неужели так трудно свалить, ведь видно же, не до тебя!»       Эта женщина, сидевшая сейчас слишком близко, безмерно раздражала своей доброжелательностью. Хотелось её сейчас грубо оборвать, но как же так? Собственного жителя? Нет, кто угодно, но только не она, не Ольга Черненко. Она всегда уважала и будет уважать собственный народ, ведь каждый человечек – её частица, частица единой страны. - Расскажите-расскажите, мне интересно послушать.       Выносить ребёнка, и даже не своего. Омерзительно до крайности. Ребёнку и его рождению должна была предшествовать любовь. Любовь с большой буквы, любовь во всех её крайностях, оттенках и проявлениях, любовь с надрывом, обожествлением чувств и человека, смысла всей любви и жизни. Любовь, как квинтэссенция страстей, романтики, физического удовлетворения. Цветы мог подарить и брат, в щёку чмокнуть кто угодно, но тело отчаянно требовало большего, хотело выгибаться, повинуясь сильным рукам, скользящим по телу, лёгкие требовали ускорять дыхание, вырывать из организма воздух, смешанный с криком счастья и эйфории. И телом и умом Украина уже была готова полюбить. Но вот есть ли в этом мире тот, кому можно эту готовность отдать, а если нет? Есть, обязательно есть, да и полным-полно. Тихо-тихо Ольга себя начинала ненавидеть. Столько было стран, в своё время набивавшиеся в ухажёры: Садык, Лукашевич, да даже тот же Америка. Вот только сначала надо стать независимой от брата, иначе он убьёт их всех разом. Одного удара его вечной сантехникой по голове – и нет ни страны, ни человека. Может, в кране спрятан «Тополь-М» с ядерной боеголовкой, поэтому такой эффект? Лучше не знать, потому что узнать это можно только на практике. Нужна, обязательно нужна независимость, нужна смена власти, может, даже, «цареубийство»? А как ещё, когда мирными способами ситуацию изменить невозможно! - Один ребёночек, это ещё что! Вот моя мамка-то семерых выходила. Четверо мальчишек да три девочки, я старшая была из сестёр, и постарше меня ещё брат, значит, Антоша. Отец, значит, у нас на флоте служил, служил в Севастополе, хорошо служил, по чести, а у нас так случилось, нужно нам было, значит, уехать далеко от него, на Дальний Восток. Потом война началась. Я-то всего этого и не помню, мне с год тогда было, но мать рассказывала, как старшего Антошу провожала, совсем его не помню.       Женщина глубже обычного вздохнула.       «Зачем мне всё это знать? Какое мне дело, знаю я, какого на войне было, лучше неё знаю».       Ольга набрала больше воздуха в лёгкие, чтоб немного успокоиться и не срываться зря на людей. - Ну и что же с ним, с Антошей, сталось? - Без вести пропал, где-то под Киевом пропал, когда город назад отвоёвывали. Помню, значит, письма его. Он там писал да всё хвастался, тут его командир заметил, там он отметился. Он же, значит, прямо под Москву отправился сначала, под Москвой бился. А потом его на юго-запад страны направили, когда полки-то переформировывали, так он под Киевом-то и оказался. В письмах говорил, мол, одну столицу защитил, теперь вторую, осталось только Беларусь освободить, и вся Русь наша, значит, спасена будет... Жалко, не дошёл до Беларуси, но зато в двух русских столицах побывал. - Русских? Да что же вы глупости такие говорите? Ведь Киев и Москва столицами одного государства никогда не были. - Да как же это, не были, дочка? - Киев – Киевская Русь и Украина. Москва – Россия. - Так народ-то один, и слава у него одна, и название одно, и язык, значит, один. Вся Русь – русские, а Россия-то нынешняя, значит, и не при чём тут. Но, если хочешь, можно называть славяне, хоте это несколько другое, - врач опять улыбнулась. А Оля постаралась успокоиться, как же бесит, да, именно бесит, когда кто-то пытается учить тому, что ученик знает лучше учителя. Правда, по сухонькой улыбчивой собеседнице было видно, что учить она не собирается, даже, скорее, наоборот, засомневалась в собственных словах, после такой реакции. Но старушка не унывала, просто не могла долго унывать и уже отошла от бредовой темы народно-исторического единения и душевного единства, переключившись на проблемы более насущные. – Дочка, а скажи, ты же наверняка в центре-то живёшь, так что там, значит, происходит? Неужто и правда стреляют? По телевизору-то что показывают – страх один. Говорят, даже война будет новая, ой не дай Бог, ведь глупости такие, и всё к власти идут, к власти, а придут – и сделать-то ничего не смогут, скажут, мол, денег нет. Эх! Всю страну своими драками развалят…       «Да что же она такое говорит» - Ну, может и так, я согласна с вами…       «Надо запретить русское телевидение» - Вот и славно…так, а что же это я, заговорилась тут с тобой, значит, а мне ж бежать надо, я же на летучке должна быть. Сколько там, времени? – задав воздуху вопрос, женщина запустила руку в карман и достала простенький «Нокиа» и посмотрела время. Потом также хитро улыбнулась, как и несколько минут назад, и снова присела на краешек кровати, протягивая телефон Ольге. – Смотри какой, мне внук подарил.       Телефон был самой простой модели, которую теперь только можно найти, серый корпус, крупные кнопки, вещь недорогая, но старые, высушенные временем, руки так бережно держали его в полураскрытых ладонях, будто бы держали сердце собственной хозяйки.       Потом руки быстро исчезли из поля зрения Оли и скользнули в карман белого халата, пряча «сердце» главврача и чьей-то счастливой бабушки. Она уже направилась к двери, как вдруг Ольга привстала (да чего уж там, вскочила) с кровати. Она ожидала услышать нравоучительную историю, какую-нибудь мораль в конце повествования, а получила только счастливую спокойную улыбку, довольную своей жизнью. - Постойте-постойте, вы ведь про маму свою мне начали рассказывать… - начала Оля придумывать на ходу вопрос, который помог бы задержать женщину. – Вы же, наверное, голодали, всемером-то? - Всякое бывало, а что теперь плохое вспоминать. Да я же одна осталась, мама весной умерла, не дождалась взятия Берлина, а из ребят, кто болел и ушёл, две младшенькие мои сестрёнки, Дашутка да Сенечка, кто на фронте, а кто и в лагерях и тоже ушёл. Все ушли. Только сын вот остался, да внук. Уже невесту себе нашёл! Муж, значит, был, да как-то не стерпелось у меня с ним, вот мы и сбежали от него сюда, в Киев.       «Ей столько довелось увидеть и вытерпеть, а она улыбается и радуется тому, что у неё осталось» - Вам столько довелось увидеть и вытерпеть, стольких потерять, и после всего этого вы продолжаете радоваться жизни! Радоваться тому малому, что у вас осталось… - Так что же мне теперь, значит? Слёзы лить? Зачем же это, надо уметь радоваться…Ой, бежать мне пора, а тебе, кстати, на полдник надо бы уже собираться.       Вскоре после ухода главврача пришла медсестра, забрать малышку. Медсестричка была совсем молоденькая, только-только с института, тихая, почти незаметная. Поэтому Оля сильно удивилась, даже вздрогнула, когда в дверь сильно толкнулись всем телом и заставили петли нервно всхлипнуть. - Олька! Пойдём в столовку, там вкусняшку сегодня дают! Оладушки с вареньей малиновой! М-м-м, вкуснотища! – это к ней в палату залетела Настя. Их завезли в больницу почти одновременно, а потом ещё положили в одну палату, пока не узнали, что Оля – персона государственного масштаба. Насте, а точнее Настюхе, по-другому, с таким живым бушующим характером, её было сложно назвать, было плевать на высокопоставленность Оли, поэтому отношения у них сразу сложились очень тёплые и доверительные.       Ещё она была Настой, но это в основном её так муж называл. Были они молодой и очень счастливой парой. Каждому было около тридцати, был сын, подросток лет семнадцати, и теперь ещё один цветок жизни – новорождённая дочка Олеся. Наста была гиперактивной, и от того очень разговорчивой, она уже успела подружиться и поболтать со всеми, кто по стечению обстоятельств оказался в это время в больнице. Но больше всех ей понравилась Оля, а Оле Настюха. Вот они и ходили теперь вместе. ***       Писклявая попса сменилась Басковым. Жуть жутчайшая, за что ему всё это?! На Ванин вопрос почему-то никто не отвечал. Может, потому что он так и не был озвучен, а может по какой другой причине. Хотя ладно, Басков тоже может кому-нибудь из российского населения нравится, пусть себе поёт.       Вид за окном изменился, машина подъезжала к тому месту, с которого скоро в небо уйдёт самолёт на Москву.