Таргитай

      Ваня уже около часа сидел на стуле на колёсиках в полной апатии. Вроде, и дел было достаточно, и вполне даже интересных дел, но заниматься ими совсем не хотелось. Конечно, внутренний голос подвывал периодически о том, что надо бы поднимать свою филейную часть, но от осознания того, что это действительно нужно, становилось совсем тошно. Брагинский скривился, когда скучающий взгляд случайно наткнулся на перьевую ручку, лежащую на столе рядом с документацией. Его подписи ждали и финансовые отчёты, и последние новости с Олимпийских игр. О них, к слову, Иван вспоминал только благодаря выпускам новостей на федеральных каналах и Яндексу, с его постоянно обновляемой таблицей. Если раньше Олимпиада и Сочи (что, конечно, давало и Москве, и Питеру достаточно поводов для ревности) были главными новостями всей страны, то теперь почётное первое место в мыслях Ивана, не переставая, занимала Ольга. Сейчас тоже голова была забита последними вестями из жизни старшей сестры. Возможно даже, что, если бы сейчас в кабинет Брагинского и зашёл кто-нибудь, Ваня бы этого не заметил, погрузившись в собственные мысли. Не очень долго, особенно по меркам стран, но достаточно явно накапливалось в её жизни что-то тёмное и вязкое, что она пока не видела, и что потом, вероятнее всего, с большим трудом будет оттирать, отмывать.       Гил закатил глаза, присев на угол письменного стола. Сидеть без дела он не любил (хотя Людвиг и Родерих поспорили бы с этим), возможно, поэтому его «вотчина» в виде единственного российского анклава, была признана лучшим городом России три года подряд. Но всё-таки ещё больше он не любил, когда у него была работа, а кто-то рядом откровенно страдал фигнёй. Хватит это терпеть. Гилберт звонко щёлкнул перед глазами Брагинского, заставив того вздрогнуть. *** - Слышал последние новости? – Сразу со входа крикнула Москва. - Да-да, и тебе привет, Василиса, - вздохнул Питер, откладывая вечернюю газету на журнальный столик. Не придётся ему сегодня дочитать, да и вообще не придётся заняться своими делами. – Я думал, ты поедешь поездом. Вася быстро покидала свои вещи в своей («Эта квартира, Петенька, твоя, а ты – Ванин, а всё Ванино и моё тоже!») прихожей и прошла в большую комнату. - Ты чего не встречаешь гостей? И я как представлю, что нужно трястись в купе неизвестно с кем… Фу!.. Тем более, на самолёте быстрее. Ты не рад, что я приехала на пару дней раньше? - Рад, но как раз через пару дней будет выездное совещание Общественной палаты, и у меня ещё есть дела. - То самое, которое в районе имени меня? - Вася присела Питеру на колени, отпивая свежий заваренный чай из его чашки. Вдруг переключив внимание на распечатанный лист бумаги, лежащий всё на том же столике. - Да причём тут вообще ты… - Так, что это у нас? – Пётр закатил глаза, пытаясь показать своё недовольство. – Вопросы повестки выездного заседания: 1. «О работе Общественного совета Московского района»; Так-так-так, бла, бла… Культура… 4. «Об установке объектов монументального искусства»: - стела «Кронштадт…» - памятный знак, посвященный 25-летию… - бюст Героя Советского Союза, Героя Российской Федерации Н.С. Майданова… О, кстати! - Ой, нет, нет! Не надо никаких «кстати», - стал отмахиваться Петя, догадавшись, к чему ведётся разговор. Василиса только пожала плечами. - Ладно, как скажешь, никаких «кстати». Тавриду помнишь? Крымский полуостров, она ещё потом с сестрой Ванечки жила. - Помню-помню, дальше что? - Так вот она ещё тогда в семидесятых разобиделась на весь свет и проделала свой фокус. А теперь взяла и вернулась, представляешь? – Отреагировал Петя совсем не так, как хотела того Москва. Бледное лицо не отобразило ни одной новой эмоции, только брови коротко и резко дёрнулись вверх-вниз. - А ты это вообще как узнала? Вряд ли бы Ваня сам тебе всё рассказал – не посвящают обычно страны города в международную политику. Даже столичные города. – Москва надулась. Она про это негласное правило вполне хорошо знала, вот только женское любопытство и столичное упрямство требовали знать всё, всегда и обо всём. - Я слышала, - начала загадочно она. Но Петербург был не тем, кто сразу верит всем сплетням и слухам, без убедительных доказательств он просто посмеётся и съязвит что-нибудь. – Ваня говорил с Путиным, да случайно я услышала, правда! Просто я была у него в гостях, а когда по коридору в кухню шла, то он как раз с президентом говорил, ну, я и услышала совершенно случайно. А потом спросила, и Ванечка мне сам всё рассказал. - Пытала, небось… - коротко посмеялся Петя. – Нам-то с тобой что за дело до этого? - Как что за дело? Ты глупый? Крым просто так бы ни возвращалась, ей нормально и со своим медведем жить, без стран она вполне хорошо себя чувствует. Но раз она вернулась – значит, устроит какой-нибудь кипиш. Точно тебе говорю. Петя! Как ты можешь вот так спокойно сидеть и пить чай, когда вокруг такое происходит?! – Питер отвлёкся от вида за окном, переведя взгляд на Васю. - А мне, знаешь, нравится всё-таки ездить в поездах. Лежишь себе на верхней полке, в окно смотришь. Там деревеньки всякие, поля, берёзки… И колёса стучат. - Я тебе сейчас по башке твоей вихрастой настучу, - вполне серьёзно заметила Василиса, скручивая газету в тугую палку-убивалку. Оружие было применено по назначению после того, как Питер, собрав в кулак всю свою наглость, вежливо заметил, что у него затекли ноги, потому что кто-то слишком много ест.       Оба не брались сказать наверняка, хорошо это или плохо, что Крым вновь появилась в их «семье». Она не была страной, она не была городом. Занимая свою нишу где-то между этими двумя понятиями, Нина Черненко была кем-то особенным. Старым другом, вхожим в немного сумасшедшую славянскую семейку. Таврида не могла появиться просто так, Петя это прекрасно понимал, но думать о последствиях не очень хотелось. Пусть Ваня и Ольга сами разбираются, городам в это дело лезть нечего. Особенно учитывая разворачивающиеся в доме Черненко события. А Васе было приятно, что с появлением Тавриды Ваня немного меньше стал общаться с Сочи. Но вот то, что вектор внимания России всё равно смещался не на неё, Москву несколько раздражало. Она, конечно, не могла жаловаться на отсутствие внимания или ещё что-нибудь в этом духе, но ведь каждой женщине хочется быть единственной, центром вселенной для кого-то.       После «удочерения» Таврики Екатериной Второй, у них с Василисой сложились вполне тёплые отношения. Таврида всегда была рада и Москве, и Санкт-Петербургу, охотно принимала их у себя. Как и Москва тогда, Крым чтила традиции, видя в них мудрость ушедших поколений. Она старалась сберечь флёр империи точно так же, как когда-то Москва лелеяла царский дух, не желая отдавать Россию только появившемуся на свет детищу Петра Великого.       Сейчас всё было немножечко сложнее, настолько сложнее, насколько это вообще возможно. Сейчас главную роль играют экономические интересы, а не родственные связи стран и глав государств. Раньше одним из сдерживающих факторов могла послужить мысль «Мы же с ним родные», но это было слишком давно, чтобы пытаться напомнить окружающим, попытаться возродить. Сейчас такой номер не прокатит. Не придёт же Ваня в Вашингтон и не скажет: «Негоже чужих сестёр на свою сторону переманивать». Правильно, не придёт, потому что Оля – в первую очередь теперь не его сестра, она в первую очередь Украина, страна независимая и демократичная.       Да кто же вообще придумал эту их демократию? Ведь демократия была и раньше, даже в семье Вани, Оли и Наташи, и она точно отличалась от американской версии. Особенно у отца в Новгороде. Народ решал, кому княжить, кому нести службу. А сейчас это невозможно сразу по ряду причин: во-первых, меньше было мнений, в силу отсутствия СМИ, наверное, поэтому проще было узнать мнение большинства, во-вторых, тогда население само создавало власть, для обеспечения порядка, теперь же власть – это, в основном, возможность заработать деньги, а точнее «срубить бабла».       Во всяком случае, так казалось Ване на данный момент. И это он старался донести до остальных, но мало кто понимал. Возможно, только если Беларусь понимала или догадывалась, но остальные вряд ли, а Запад так вообще шарахался от таких «экстремистских» и «коммунистических» заявлений.       Вот поэтому-то и сидел наш Ванька один-одинёшенек, замотанный в шарф, свернувшись клубочком в старом офисном стуле на колёсиках, в комнате, заменяющей кабинет в московской хрущевке, и поскуливал. До тех самых пор, пока Гилберт не щёлкнул у него перед носом пальцами. - Займись-ка ты уже делом, нечего в присутствие Великого фигнёй маяться.       Ваня мученически вздохнул, показывая, что работать сейчас совершенно не настроен. - У Оли там сейчас чёрте что происходит, она мечется, как угорелая из стороны в сторону, нервничает, не высыпается, сходит с ума от постоянных трений народа, - запричитал Брагинский. - Олька — взрослая девочка, разберётся и без твоей заботы. И, по-моему, ты просто себе нашёл очередной повод не работать, - Гилберт развалился на столе, потягиваясь, глядя в потолок. - Я волнуюсь за неё! Тебе разве на Людвига плевать? Нет. Поэтому и меня пойми, я не могу по-другому.       Эти трения, недовольства, открытые столкновения, причиняли персонификациям жуткие боли, буквально разрывали изнутри. Ване это было знакомо, он ещё долго не сможет забыть Смуту с чередой нелегитимных, как сейчас говорят, правителей, хаос стрелецкого восстания, ужасы крестьянских войн, революции. Наверное, самое страшное, что он пережил, именно революция. Почему такой отпечаток не наложила, например, война Пугачёва или выступления декабристов? Ваня не знал, возможно, был ещё слишком маленьким, чтобы воспринимать так болезненно. Но революция, цареубийство, Гражданская война…       Брагинский поморщился и резко подался вперёд, знакомая с давних времён боль снова кольнула грудь, щемя дыхание. …несомненно, остались самой страшной страницей его истории. А вдруг у Оли случится также?       Тогда началось с неуверенной царской руки. Сейчас президент Украины отсиживается в России, заявляя по телевизору о своих правах. Тогда на улицах царила неразбериха и беспорядки, сейчас люди уже ходят по улицам с оружием. Не рогатками, сделанными на уроках труда в школе, они разжились огнестрелкой. И вроде бы надо помочь. Но помочь кому? И те, и другие – все они народ его сестры, он обещал её не давать в обиду, а теперь не мог ничего сделать для того, чтобы ей было спокойней.       Иван ненавидел сейчас всех. И своего президента, который не давал ничего предпринимать, и себя, за то, что не мог убедить собственного президента. Ненавидел, конечно, Америку и Европу. Они-то надеялись всё сделать «по-тихому», даже не думая о таком варианте как массовые беспорядки. Идиоты, неужели века общения с Россией вообще ничему не научили? Если уж боитесь русской непредсказуемости, то извольте догадаться, часть этой непредсказуемости есть у всех славян. Бомбануть бы им по Америке Тополем с ядерной боеголовкой и на Белый дом навесить Знамя победы, вот им будет непредсказуемость.       Но большую часть мыслей занимали страх и неизвестность. Правительство не рассказывало больше, чем показывают в новостях, поэтому можно было даже не спрашивать, просто включить телевизор. В первое время Иван так и делал, но сейчас телевизор не включал, надоело. Да и больно было смотреть, причём в прямом смысле тоже, из-за всех этих происшествий опять начинало покалывать сердце. Боли, преследовавшие ещё не так давно, во время развала Союза, проступили вновь. О них пока никто не знал, но скоро догадается Гилберт, кстати, он что-то недовольно орёт, предположительно, из кухни.       На правах анклава, Гил, когда бывал в Москве, жил в соседней однушке, на этом же этаже, дверь напротив. Так повелось, что и наша держава, и «Кёнигсбергская» область по натуре своей были очень ленивыми. Поэтому от привычки закрывать входную дверь быстро отказались. Сами посудите, каждый раз, когда к тебе наведывается одна шестая часть суши и трезвонит в дверь (иногда это происходило по несколько раз на дню), элементарно лень сползать с дивана, чтобы повернуть защёлку на двери. Поэтому они устроили себе «безвизовый режим». И вот сейчас, этот прусс наведался на большую землю и рыщет у большой земли в холодильнике.       Оказалось, запасы были более чем скудные, поэтому альбинос довольствовался морковкой. Но зато под цвет глаз. Было смешно, Ваня даже кисло улыбнулся в шарф. - Всё ещё сидишь? - Сижу. - Так заканчивай сидеть, я за то время, пока ты тут думы думаешь, уже успел до кухни дойти. Кстати, чего у тебя еды нет? Там одна последняя морковка и кетчуп остались. - Хочу и сижу. Вася на днях вернётся от Питера, наверное, зайдёт в магазин, купит что-нибудь. Ты с морковкой как кролик. Тоже весь белый и с красными глазёнками. - Но-но-но! Не сметь Великого Меня с кроликами сравнивать! Ты чего такой кислый? – на эти слова Ваня только глубже зарылся в шарф и отвернулся вместе со стулом от «кролика» - Всё равно кролик. Уйди.       Тогда кролик недовольно фыркнул, доел морковку и в два прыжка оказался перед Брагинским, уткнув руку в спинку офисного стула. - Опять себя накручиваешь? Брагинский, ты реально достал, смотри на мир позитивнее. - Ты издеваешься, Калининград? Позитивнее, да, конечно! У меня там с сестрой неизвестно что происходит, президент молчит как последний КГБшник, а я даже не уверен, что моему народу не плевать на всё это! – видимо, Гил понял, в чём причина упаднических настроений и решил, что это действительно серьёзно, раз проигнорировал своё русское имя. - Плавали, знаем. У меня тоже такая фигня была. Не понимаешь, то ли люди так сильно переживают, то ли ты просто за мелкого волнуешься. Ну, в смысле, за старшую сестру, - смутившись собственных слов, добавил в конце прусс, переводя стрелки на Ивана.       Выходит, проблема знакомая и известная. Но как-то же надо с ней бороться, нельзя так оставлять хотя бы потому, что это мешает трезво оценить сложившуюся ситуацию. Гилберт, видимо, понял эту мысль и предложил способ решения: - Ты должен быть поближе к своим людям. Ведь смотри: ты же можешь их чувствовать, а когда ты будешь прямо среди них, то, наверняка, разберёшься. А ты последнюю неделю из дома не выходишь. Общаешься только с ВВП, даже от водителя стал перегородкой закрываться.       Так Россию начали собирать на прогулку по Москве. Сначала Гил предложил его выгуливать, но страна отказалась и сказала, что сама разберётся. Тогда Гил обиделся и ушёл к себе, забрав из холодильника вторую (и последнюю) морковку.       Всё ещё хрустя морковкой, Великий Пруссия вышел на лестничную клетку, улыбнулся миловидной соседочке сверху и предложил ей остаток морковки. Она, почему-то, отказалась. Тогда он сам доел свою добычу и вошёл в квартиру.       Да, это вам не квартирка какой-то там России, это хоромы самой величайшей страны в мире всех времён и грозы всей Европы по совместительству! Здесь всё обставлено с помпой, как в лучших замках. Но не суть, Гилу сейчас было лень заниматься самолюбованием, тем более, воспоминания о брате натолкнули его на одну мысль. Мысль, которая должна была прийти Великому уже давным-давно, пришла сейчас, оправдывая себя тем, что настоящие женщины всегда немного опаздывают. Да и вообще, лучше поздно, чем никогда. На этой ноте Гилберт взял телефон и, развалившись на диване, набрал номер мелкого. - Слушаю, - Калининград про себя отметил, что звонит без какой-то особой цели. Просто звонит, потому что вдруг и резко захотел услышать голос младшего брата. - Здорова, Вест! Я не понял, почему твои ребята свалились на шестую строчку? - Да, привет, - ответа на вопрос Гилберт так и не дождался. Либо брат сейчас чем-то занят, либо вымотался и не горит желанием ни с кем общаться. - Ты ведь не из-за Олимпиады звонишь. - Самый умный, что ль? - Да брось, - на том конце провода Людвиг устало вздохнул, создавая на этом конце тихое шуршание, - сейчас все только и говорят, что об Украине.       Бывший Тевтон растянулся на диване и стал придумывать свою следующую реплику. Вот почти никогда не приходилось лезть за словом в карман, а сейчас мыслей совсем нет, голова пустая. Может, по комнате круги начать вертеть, как это обычно делает Брагинский? Хотя нет, слишком много чести для русского. Да и с каких это пор у Великого появились проблемы в общении? Что за бред?! - Ну да. Я насчёт Ольги. Что вы там устроили? Ясно же, что ничем хорошим это не кончилось бы. - Никто и подумать не мог, что так разойдётся всё, - Гил хмыкнул. Ответ в таком духе был совершенно нехарактерен для его Запада. - Подумать не мог США, у него мозги стряпнёй Артура отравлены, но ты-то, блин? Ну, нафига я тебя воспитывал, а, двоечник? Чего молчишь? Эй, не перебивай Великого. Только не говори, что ты не слышал о том, как себя называют те чуваки, которые сейчас на Майдане. Бандеровцы. Людвиг, Бандера. Ничего не напоминает? Короче, я звоню сказать, что ты балбес. Великий Я отказывается от тебя, бестолковый Запад… - На том конце послышался шуршащий выдох. – Вест, я хочу съездить к тебе на этих выходных, а то давно у тебя не был… - Нет, не приезжай. У меня сейчас много дел – не до тебя. Тем более, тебя, наверное, Брагинский не пустит, - Людвиг хотел прибавить «тем более ты приезжал две недели назад», но делать этого не стал. Тем более, это движение бандеровцев действительно несколько (да чего уж там, сильно) напрягало своей отсылкой к прошлому, не такому ещё далекому. В чём-то Людвиг даже завидовал Франциску, потому что его поход на Брагинского был раньше, не было тогда ещё ракет и бронированных машин, да и времени прошло больше, поэтому, та война отзывалась не так болезненно. Людвиг ушёл в размышления, а Гилберта, видимо, осенило, раз он так резко соскочил с дивана и подошёл к окну, пряча руку в карман джинсов. - Что это ещё значит – «Брагинский не пустит»? Никто не смеет указывать Великому! - Задумавшийся Людвиг вздрогнул, вставая с дивана и пряча руку в карман джинсов, до этого лежавшую на одном колене. Выпрямившись, он подошёл к окну. - Да ладно, уверен, он сейчас жутко бесится. Наверняка рвёт и мечет, что Оле удалось от него сбежать, так что держись – он совсем скоро начнёт закручивать гайки. - Вест, а Вест? – раздалось откуда-то из далёкой Москвы. - А у вас там, это, чего вообще про Ольгу рассказывают? Как у неё дела? - А в России на эту тему отмалчиваются? У нас так и думали. Неудивительно. - Эй, я ничего такого не говорил, просто перескажи мне какой-нибудь выпуск новостей.       И Людвиг пересказал. Про российские провокации на Майдане и во всей Украине, про проплачиваемые перестрелки, убийства, драки и беспорядки, про русские войска, которые уже стоят в полной боеготовности на границе двух стран. Гил всё это слушал и не знал, как реагировать: то ли смеяться и снова называть брата балбесом, то ли ужасаться, насколько переврали всю информацию российские СМИ. Или переврали как раз СМИ западные? Или и там, и там освещают только то, что выгодно одной конкретной стороне?       Кажется, эпоха войн с танками и всевозможными вундерваффе прошла, уступила место новым – информационным. Кто кого переврёт, кто сможет изловчиться первым, выгнув кривую фактов и исторических событий в сторону своих интересов. И вроде бы не верилось, что президент Брагинского такой дурак, начнёт автоматами махать, но с другой стороны, сомнением гнило в голове предательское «а вдруг». Гниль была уже знакома и раньше, связывалась тогда с собственной смертью, даже со страхом. Такой коктейль редко беспокоил Великую Пруссию, но менее противным от того не становился. К уверенности же подключался и здравый смысл, они вместе пытались доказать Калининграду свою правоту, и он уже хотел кивнуть головой на эти доказательства, улыбнуться своей улыбкой, но гаденькое «а вдруг» не давало покоя.       Чтобы не удариться в беспочвенную панику, пришлось вспоминать, что он, Гил, старший, и вести себя должен соответственно. Наверное, поэтому он больше не обзывал никак Людвига, не вступал в споры. Конечно, убедить Людвига в возможной лукавости его правительства было невозможно – каждая страна доверяет своему правительству больше, нежели чьему-то, это нормально и это правильно, это опровергать бесполезно, поэтому в конце разговора они сошлись на таком мнении: ждём, что предпримут правительства разных стран и дальше соображаем по ситуации. Решение было принято, и вроде бы, теперь и груз с плеч, ан-нет, настроение было испорчено до конца дня точно, и поднимать его было нечем. Ноут сломан и сейчас находится в ремонте, телевизор включать не хотелось, холодильник пустой, даже морковок там не было, чай лень заваривать. К Брагинскому в гости не зайдёшь, его всё равно уже дома нет, ходит там по своей Москве. Конечно, было полно занятий из разряда «Убраться в квартире, прикрутить полку», но вы же по себе знаете, что эти занятия не делаются даже когда делать больше нечего, да? Хотя, ведь можно сходить погулять. Настроение может и не поднимется, но хотя бы не на диване весь день проводить.       Как же всё-таки хорошо, что он, Великий Гилберт, самостоятелен и независим, не то, что Россия, чьей частью он является. Великий самодостаточен, он не изводит себя переживаниями за родных, он не привязан к правительству и к России. Неплохо быть Великим.