Таргитай

      Ваня отменил встречу с главой государства, сказавшись больным, и теперь бесцельно бродил по столице. Вроде, и солнце светило, и день сегодня выходной, а вот настроение всё равно какое-то унылое, наверное, из-за грязного месива (всё-таки февраль на дворе) под ногами и узких тротуаров, с воткнутыми почти посередине фонарями. Хотя это не мешало Ване всё так же любить красавицу белокаменную, обожать старенькие улочки и сталинские высотки, Красную площадь и метро. Кстати, хорошая идея, почему бы в метро не покататься. Одно из любимых развлечений Москвы и России. Уже в тридцатые года, линий тогда было совсем мало, Вася и Ваня могли часы просиживать в подземке, любуясь станциями с лепниной, скульптурой и мозаикой. Да и когда нужно просто подумать, метро отличное место: сидишь, никого не трогаешь, тебя никто не трогает. Сидишь и думаешь.       Вот Ванька пихнул тугую дверь, помог какой-то пышной даме пропихнуть сквозь эту самую дверь большой такой розовый чемодан, купил пять поездок и спустился к поездам. Поджидая транспортного зверя, встал за белую линию (только за неё, ведь это запрещено). Через полминуты из тоннеля вырвался сквозняк или ветер и во всеобщей сутолоке и давке вспомнились строки Блока: «Три ярких глаза набегающих, нежней румянец, круче локон…», ну вот всегда вспоминались и сейчас тоже вспомнились.       В вагоне хотелось проорать так, чтобы все услышали: «люди, куда вы все едете в выходной день?!», ибо народу было дофига и больше. Посидеть не удалось. Мысль «и ты не трогаешь – и тебя не трогают» так же потерпела сокрушительное фиаско. С одного бока шею Брагинского щекотали дреды существа неопределённого пола, с другой стояла бабулька с тяжеленными пакетами, по иронии судьбы один из них оказался на ноге у великой державы. Ну и плевать. Всё равно. Фиолетово. А ещё очень хотелось спать.       Последнюю неделю Иван плохо спал и поэтому всё время ходил сонный. Положив лоб на выставленную вперёд собственную руку, он прикрыл глаза. Барышня в динамиках усыпляюще призывала к бдительности и вежливости, вагон покачивался мерно, иногда помаргивая светом ламп. В другом конце вагона женщина стала рассказывать какую-то душещипательную историю. Иван даже одного глаза не приоткрыл, нельзя сказать, чтобы он не любил или презирал попрошаек – они ведь тоже его часть, но всё-таки сказалось советское отсутствие безработицы и желание советских же людей трудиться. А деньги давал только играющим на музыкальных инструментах, если нравилось, конечно. Тётка вещала, и в её голосе Ваня будто уловил знакомые интонации старшей сестры.       «Может, Оля?» - глупая сонная мысль. Откуда взяться Ольге в московском метро.       «Может, посмотреть?» - но глаза очень не хотелось открывать, совсем очень. Он уже находился на той туманной тропинке, находящейся между сном и реальностью, и чувствовал, что каждый новый шаг по этой тропинке уводит дальше от реальности. В конце каждой такой тропинки есть спуск вниз: яма, колодец, в общем, то, за счёт чего человек проваливается в сон. Но Брагинский всё мялся на одном месте, мысли мешали идти дальше.       «Может, боюсь?» - конечно. А как иначе объяснить нежелание поднять взгляд на сестру?       Продолжить самокопания помешал глухой удар в спину, сила удара дошла до груди, кольнув по сердцу. Поморщившись от неприятного ощущения в грудной клетке, Ваня вздрогнул и, открыв глаза, обернулся, благо, поезд остановился и несколько человек вышли, открыв сантиметров двадцать для таких манёвров. Перед ним (точнее, где-то внизу, ниже уровня плеч) светлела кудрявая макушка. Кудрявая макушка потирала себе ушибленный нос. Девочке на вид было лет тринадцать-пятнадцать. - Ой, простите, - смущённо улыбнулась девочка, приоткрывая ряд зубов и продолжая тереть носик. - Да ничего. – Ваня отвернулся от ребёнка и погрузился обратно в свои мысли. Когда вагон снова толкнуло, народ зашевелился, зашевелился и Ваня, хотя больше из каких-то стадных соображений, чем собственного желания. Вместе со всеми пошёл по платформе, ведомый каким-то ярким пятном впереди. Что это было за пятно, Брагинский сам не знал, да и не особо узнать-то стремился, просто шёл, думая о чём-то своём, периферийным зрением стараясь не упускать его из виду. По инерции потёр нос собачке, уходя ещё глубже в мысли и забывая об окружающей его реальности.       В следующий момент произошло столкновение с этой самой реальностью. Произошло это так: Ваня краем глаза заметил, что яркое пятно изменило свою форму, а потом и вовсе исчезло. Именно в этот момент голову посетила удивительная догадка, пятном может быть чья-нибудь куртка, или сумка, или (а почему бы и нет, мы в свободной стране живём, у нас демократия) даже чьи-то волосы и никуда это куртка-сумка-волосы не исчезло, а просто было заслонено другой такой же курткой-сумкой. И именно в этот же момент Ваня соизволил сфокусировать взгляд на том месте, где он оказался. Но этот момент немного запоздал, потому что уже пришёл следующий момент, когда реальность, такая же задумчивая как Ваня и, видимо, очень злая и грубая, ударилась о руку Брагинского своим локтём. Реальность в лице поджарого мужчины лет сорока пяти окатила своё отечество отборным отечественным матом (автор решил, что сей аспект Великого и Могучего сильно выбивается из общего словаря данной писанины, и посчитал, что более правильным будет опустить выражения суровой реальности): - Да ты ж ----- ----- совсем -----, ----? Смотри куда прёшь, ----- хренов, – с этими словами реальность удалилась, оставив Ваню стоять в замешательстве. В принципе, пять матных слов на два предложения, общей сумой тринадцать слов – не так уж и много, но достаточно для понимания натуры человека, выражающегося так. Пока Иван предполагал, кто из русских классиков сколько раз перевернулся в гробу, на горизонте вновь появилось рыжее пятно.       При более внимательном рассмотрении пятном оказался шарф той самой девочки, из вагона. Она обернулась на ругательства реальности и теперь стояла в паре метров от России, легонько касаясь ладонью туфли одной из скульптур. Достаточно узкий разрез глаз, а тёмные зеленоватые тени в уголках только усиливали его, стягивали внимание куда-то в центр, из-за чего взгляд становился демоническим, видящим душу, ну, или просто немного косым. Сделав поправку на манеру одеваться и краситься, Брагинский решил, что девочке всё-таки лет шестнадцать-семнадцать, хотя детская улыбка ставила этот вывод под сомнение. Долгое разглядывание друг друга по идее должно было закончиться кивком головы, брошенной напоследок фразы или разговором. К Ваниному сожалению получилось последнее, сначала ему уж очень не хотелось ни с кем разговаривать, но потом с девочкой стало интересно и легко общаться. Так они вышли из метро. На выходе Иван опять стал соображать, какого возраста это создание. Слишком уж она оказалась упрямой для взрослого человека, потому что только как подростковым упрямством можно объяснить отказ проходить через дверь, которую Ваня специально для неё придерживал, и решение пройти в соседнюю. Мало того, что сил было маловато для того, чтобы открыть её по-человечески, так эту упрямицу ещё потом дверью же прижало, так что Брагинскому пришлой её вытаскивать, как Вини Пуха из норы. Но слишком уж она умные вещи говорила для подростка, и с детской невинной простотой.       Подключив дедукцию, Иван решил, что она студентка. В большинстве своём именно студенты недовзрослые переподростки с детскими наклонностями. - Ты какой-то замудрённый, - протянула девочка, в голосе послышалось сочувствие. - Чего? - Ну, печальный, и постоянно о чём-то думающий, о чём-то тяжёлом. А если тяжёлые мысли, то чаще всего это о чём-то запутанном и мудрёном и очень близком к сердцу, и от этого ты выглядишь замученным, - нескладно объяснила предположительная студентка свой авторский неологизм. - А, просто у меня сестра… на Украине работает, в Киеве… - решил поделиться Иван. – А там сейчас такое. - Да, знаю. Переживаешь за неё. А вы с ней не ссорились из-за всего этого? Нам препод рассказывала, что с киевскими знакомыми всеми перессорилась, потому что они настроены так, будто мы их гнобили всю жизнь. - Ну… далеко не все там так настроены, но с сестрой у нас сейчас действительно не самые лучшие отношения. - Тогда миритесь срочно! Ведь это жутко, знаешь, мне начало гражданской войны напоминает, все против всех, это же страшно, - Ваня настороженно покосился на спутницу, сейчас он чувствовал калейдоскоп её мыслей и эмоций. Будучи страной, он знал настроения своего народа и переживал тоже, что и все его люди. Мог «слышать» и отдельных людей, как её сейчас, но это происходило всё реже, и сейчас Россия был к этому не готов. Он услышал в ней все её потаённые страхи, сомнения и ожидания, всё то, что она переживает сейчас, поднимая эту тему. Её внутреннее, душевное сейчас полностью совпадало с тем, что переживал сам Брагинский. Значит, это чувствуют все. Весь его народ, или хотя бы подавляющее большинство. Значит, им сейчас руководят его люди, а не родственные чувства. Значит, всё правильно. Так и должно быть. Хоть что-то разрешилось, и в голове у Ивана чуть посветлело. – Ты будто бы просветлел, - улыбнувшись, добавила девочка.       Оба повеселевшие, они прошли мимо исторического музея и только когда вышли к ГУМу, Ваня понял, что лохонулся очень и очень по-крупному. Он ведь сказал ВВП, что болеет, а теперь расхаживает с девушками по Красной площади. Бывший КГБшник Путин наверняка поржёт над таким проколом. - У тебя есть дела? - Нету, я как раз соображал, чем бы заняться. - А пойдём со мной, ты французский знаешь? Я веду здесь экскурсии. У нас есть и англоязычная группа, но я англ не знаю, в школе у нас учитель рассказывала про все свои душевные переживания, но не про иностранный язык, а в институте группа оказалась очень сильной, и я струсила и сбежала на французский. Ох, англичанка на меня тогда так посмотрела! Вон моя группа, можешь пройтись с нами, для России экскурсия бесплатная, ты же ведь из России? - девочка оказалась студенткой факультета дизайна, подрабатывающая экскурсоводом. Она как-то по-особенному подавала экскурсионный материал, будто сказку рассказывала. - Тебе бы детям историю преподавать, очень интересно и красочно. - А я и преподавала какое-то время, - улыбнувшись, ответила девушка (ей оказалось девятнадцать лет). – У меня по средам и субботам учёбы нет, поэтому я приезжала в родной город, - тут недалеко, - и в своей школе начальным классам рассказывала истории. Одевалась в платье нужной эпохи и рассказывала.       В конце экскурсии кто-то спросил про русско-украинские отношения и настроения в стране. Брагинский чуть не взвыл – каждый день на него лился поток информации и про ситуацию, и про настроения, и про страны с их мнениями. Последние несколько дней он уже боялся включать телевизор и выходить в Интернет, предпочитая целыми днями сидеть у себя в кабинете. По выражению лица экскурсовода-дизайнера было видно, что тема ей тоже не очень приятна, и она ответила кратко, что всё будет хорошо, конфликты будут разрешены и всё в скором времени уладится. На следующий вопрос (который скорее звучал как утверждение) ответила с толикой раздражения, что войны, конечно же, не будет, потому что против тех, с кем не так давно Россия была дружна, эта же Россия воевать не будет. Да и против кого бы то ни было, тоже воевать русский народ не намерен. Сказано это было резко и сухо, даже угрожающе, между строк будто проскользнуло «живём в мире или я буду стрелять ракетами с ядерной боеголовкой», поэтому европейские экскурсанты вряд ли поверили, но вот Брагинский снова убедился в народной поддержке. - Да ты прямо патриотка, - усмехнулся он. - Ой, нет. Кто угодно, но только не патриотка. Последние десятилетия сильно изменили эмоциональную окраску этого слова, оно превратилось почти в обзывательство, стыдную кличку… Да блин, я просто не хочу войны, вот и всё! – она развела руки в стороны, посмотрев на спутника, а потом проводила взглядом экскурсантов, за которыми приехал автобус. - Её не будет. - Уверен? - Абсолютно. - Обещаешь?.. – Ваня тоже посмотрел на уезжающий автобус. - Обещаю. – Неожиданно Брагинский почувствовал, как его резко стянули объятьями. Девочка уткнулась носом ему в грудь. - Хорошо, если так. С тобой как-то удивительно легко. Я ещё никогда так легко не разговаривалась с незнакомым человеком. Я и знакомым редко открываюсь, а тут, какому-то мужику из метро. О, знаешь, о чём мы забыли? Как тебя зовут? – полдня эти двое ходили бок о бок по Москве и не удосужились узнать имена друг друга, мило, ничего не скажешь, остаётся только посмеяться, чем они и занялись. - Ваня. - А я Катя. Слушай, ты опять какой-то грустный! Негоже грустным в выходной день ходить, пойдём ко мне в общагу, у нас весело. У нас даже тараканы весёлые. Под гитару попоём, сама я играю пока не очень, но у нас талантов полно, так что концерту быть. Пойдём, Вань, - она взяла его за руку и потянула на себя. Иван бы и рад пойти, но в кармане завибрировал телефон. Завибрировал как-то насмешливо, поэтому Ваня сразу догадался, что звонит его личное КГБ. - Нет, прости, сегодня у меня ещё есть дела, - посмотрев на вызов, улыбнулся Россия. – Как-нибудь в другой разок, может? - Хорошо, ты есть в вк? Я найду тебя и спишусь. - Где есть? - Ну, во Вконтакте, знаешь? - А, знаю, конечно, с Дуровым даже лично знаком, только я в соцсетях не особо сижу. - Понято, тогда держи мой номер, - она написала простым карандашом на ленточке автобусных билетов, выуженной из кармана, свой мобильный. – Звони в любое время, ещё увидимся.       Они распрощались как раз тогда, когда телефон Брагинского затрещал вторично. - Любовь, она лечит, да, Вань? – иронично раздался в трубке знакомый голос. - Да нет никакой любви, мы только сегодня познакомились, - каким образом президент узнал, Ваня даже не задумывался, не всё ли равно? – Я вам ещё нужен? Могу прямо сейчас прийти. - Ну, заходи, чего уж. Чайку попьём. Заодно расскажешь мне, как это при первой же встрече с молоденькими девчонками обниматься.       Так, первая половина дня ушла на новые знакомства, а вторая на работу. Зачем же нужны выходные, если их нельзя ничему посвятить? Хотя бы и работе. Тем более, было ощущение, что воскресный вечер тоже не даст так просто поваляться перед телеком.       Пока Калининград совершенно праздным и наглым образом проводил своё время, шатаясь неизвестно где, наша РФ уже вернулась домой, собираясь открывать дверь в квартиру. Последний день недели, потраченный, как теперь казалось, далеко не в пустую, подарил ту самую уверенность, за которой Ваню и снарядил Калининград с утра. После разговора с новой знакомой (не со страной или городом, с обычной девушкой, живущей, грубо говоря, в самом Иване) стало невероятно легко. Теперь Брагинский точно знал, что им руководят не только переживания за сестру, но и настроения людей. Причём эти настроения были пропитаны таким же чувством горького переживания, будто бы за своих родных. Наверное, так сложно было определить природу чувств и потому, что сами люди считали себя народами братскими, а, значит, не забыли многовековую историю, все те десятилетия, что провели бок о бок, да, пусть ругаясь, бранясь, но рядом друг с другом, переплетя свои судьбы так, что теперь не развязать тугой узел родства. Ни Америке, с его долларами, ни Европе, с их евро, сделать это не удастся. Осознание этого окрыляло, и даже улыбка, по словам президента, будто бы оттаяла и стала настоящей.       Кстати о президенте. Брагинский всё-таки всю вторую половину дня провёл у него в кабинете. Иван узнал о заявлениях администраций десятка городов на проведение митингов в поддержку братского народа. Красноречивого или хотя бы оживлённого диалога не вышло, политические секреты ВВП пока своей стране раскрывать не спешил, но, будто бы случайные жесты, оговорки, полуулыбки – всё это вселяло не меньшую уверенность и надежду на разрешение всех неприятностей в относительно хорошем ближайшем будущем. Глава государства упомянул и о Нине Черненко, быстро заново выросшей упрямой девице, взбалмошной, но упорной и смелой, что, конечно, даёт её уважать. И что надо бы к ней в Крым съездить, узнать, как у неё дела, потому что без защиты она не сможет долго махать российским флагом перед лицом Ольги и выкрикивать пророссийские лозунги. И лучше бы Ване самому на днях к ней смотаться, в гости, так сказать, и лучше не только с фирменной улыбкой, но и с фирменным «жезлом», который сейчас покоился в сейфе Владимира Владимировича, до кучи можно взять пару –тройку ребят в форме, чтоб уж наверняка приняли.       Когда Ваня уже собирался выходить из кабинета, он вдруг вспомнил кое-что такое, что заставило остановиться в дверях и спросить: - Владимир Владимирович? – и дождавшись вопросительного «Ась?», продолжил. – А вы зарегистрированы во Вконтакте? - Вань, я похож на человека, которому настолько нечего делать, что он регистрируется в соц. сетях? – вообще нет, как-то не особо похоже, если он даже оставался иногда ночевать прямо в кабинете, чтобы больше успевать. – Хотя, вон, Медвед успевает, иногда и на совещаниях сидит в своём айпаде, или что там у него, картинки разглядывает, разгильдяй, - усмехнулся Путин, возвращаясь к бумагам и делая пометки на полях документа. Конечно, страниц разных Путиных и Медведевых, президентов и премьеров в интернете дофига и больше. Но даже если эти страницы имеют хоть какое-то отношение к этим реальным людям, то, скорее всего, они принадлежат каким-нибудь кремлёвским секретарям и администраторам, которые обучены выкладывать такие картинки и новости, которые могли бы отражать хотя бы примерную действительность, а не сплетни о том, как и от кого Кабаева забеременела или даже уже родила двойню и тройню.       В мыслях о Кабаевой Ваня добрался до квартиры, воткнув ключ в скважину, он понял, что дверь открыта. И, вспомнив, что красть-то здесь особо нечего, Иван толкнул плечом дверь с радостным воплем «Эй! Привет, честной народ, встречай хозяина квартиры!» и ввалился в собственную тёмную прихожую. Из гостиной послышался недовольный знакомый голос: - Ну чего ты там вопишь, окаянный?       Современная Москва сильно отличалась от той, которой была Василиса раньше. Даже в недалёком советском прошлом она была подвижнее и жизнерадостней, а сейчас Вася заметно пополнела и стала более раздражительной. Сказался малоподвижный образ жизни и попорченная экология. Но любить её меньше Ваня не мог и всё надеялся, что сможет как-нибудь растормошить Ваську. - Здравствуй, Васька, - Ваня приобнял подругу за плечи и чмокнул в щёчку, Щека ответила тёплой улыбкой. – Давно не заходила. - Была у Пети, - промурлыкала столица. - Я решила, что тебя сейчас стоит поддержать, - сказала Москва, ненадолго оторвав глаза от смартфона. Брагинский отреагировал косой улыбкой. - Да ладно, очередным оппозиционным митингом? - Я имею право выражать своё мнение, даже если оно с твоим не совпадает! И кстати, Петя вот, в отличии от некоторых, меня во многом поддерживает. Не строй из себя мировое зло, Ванечка, я, между прочим, тебе поесть приготовила, а ты тут цапаться начинаешь. Может, мне вообще лучше уйти, а? - Кстати о зле, - Ваня дипломатично проигнорировал неудобный вопрос и неприятное обвинение, уловив только слова, относящиеся к наличию у него дома еды. – Завтра у меня встреча с Альфредом. А что ты там приготовила. - Рассольник, - улыбнулась Вася, заслышав как на кухне у незадачливой страны что-то попадало. – Ты там живой, Родина? - Тебе чаю налить? - А ты меня совсем не слушаешь? - Тебе чаю налить? – Москва сдалась, крикнув что-то утвердительное. Взгляд белокаменной красавицы запнулся на маленькой тёмно-фиолетовой картонной коробочке, появившейся на подлокотнике дивана тогда, когда Россия ушёл на кухню. Ловкие пальчики незамедлительно цапнули коробочку, ноготками поддевая крышечку с органзовой лентой. Тоненькое золотое колечко, инкрустированное винно-красной россыпью мелких камней. Москва снова улыбнулась, шире и ярче. Он ждал её, хотя она не говорила точного дня, когда зайдёт. Ждал её. Ваня по-царски медленно вплыл в гостиную. В одной руке – чашка с горячим чаем, в другой – тарелка с горячим рассольником. В зубах ещё ложка и два кусочка чёрного хлеба. Василиса понаблюдала за этой красотой, не спеша помогать. Осторожно приземлив чашку в руки девушке, а тарелку с супом на диван, он подсел рядышком со столицей и заглянул через плечо в телефон. – Что делаешь? - Тарелку убери, оболтус, прольёшь же. - Да всё, убрал-убрал. Ой! Горячо… - Потому что для тебя разогреть суп – это значит вскипятить его нахрен. - Не ругайся, ты же девушка. - Тебя не смущает, что я уже восемьсот лет девушка? - А ты хочешь реально выглядеть на восемьсот лет? И, стоп, не восемьсот, а восемьсот шестьдесят… - Не считай, грубиян! Я округлила… Какие у тебя планы на ближайшее время? - Надо к Оле съездить. Точнее, к Нине Черненко, в Крым. Возьму с собой пару ребят-военных, наверное, как раз завтра встречусь с Америкой и наследующий день поеду. - С военными? Да ты с ума сошёл! Это вторжение на территорию другой страны. - Да не, я просто в гости зайду. - Брагинский, ты меня не дури и улыбку свою детскую, невинную, обезоруживающую… Так, неважно. Я просто не хочу, чтобы ты это делал. Пусть они разберутся сами. Так правильно, да к тому же ещё и демократично. - Сами они перебьют друг друга, как стравленные собаки, я должен вмешаться. – Василиса скрестила руки на груди, закинув одну ножку на другую, и посмотрела в окно, на город, горящий где-то тысячами огней, а тут, в жилом районе, убаюкивающий ночной темнотой, чтобы её Ваня не морщился во сне от яркого света. - Какой же ты отсталый. - Сама такая. - Я-то? Нет. - А, ну да, ты продвинутая. Ты у нас либералка. - И почему это звучит как оскорбление. Виновато правительство?.. - Нет, виноваты люди. И либералы, и консерваторы. И колорады, и ватники. Мы все в одном корыте.