Таргитай

      Топая по лестнице на нужный этаж, Нина чувствовала прилив сил, несмотря на приближающийся вечер. Весь день ушёл на дорогу туда-сюда, походы по магазинам, поиски небольшого куска тряпки. Из-за этого же куска материи теперь Нина переживала резкий эмоциональный подъём, сказался, наверное, выброс адреналина, связанный с ожиданием страшной бури.       Для того чтобы буря разразилась, нужно было столкнуть два ветра, один сейчас поднимался по лестнице и заходил в квартиру, другой в этой квартире находился. Нина появилась в прихожей и закатила глаза. Из гостиной доносился знакомый голос. Нет, это не Олин голос. Да, это голос Альфреда. - Где была? – улыбаясь гостю, игриво спросила Ольга у появившейся в дверном проёме воспитанницы. - Дело-то твоё какое? – недовольно буркнули в ответ. На это Оля прекратила мило хихикать со своим новым другом и повернулась в сторону грубого выпада. А тот самый новый друг показался из-за плеча Украины и теперь с интересом разглядывал Крым. Нину напрягла его улыбка. Она сейчас вовсе не была той дурашливой, которой американец светил везде и всегда, сейчас зубы были приоткрыты чуть меньше обычного, и смотрел он не с любопытством или вечной своей жаждой помощи, а смотрел, будто бы продумывая шахматную партию. Глаза поблёскивали за стёклами очков, скрывая от собеседника частичку души и некоторые помыслы, а лицо уже не казалось Нине таким детским, на этом лице отражалась не прекращающаяся работа мозга, он что-то продумывал, сопоставлял, высчитывал. Или просто освещение такое?       В квартире уже будто дул прохладный предштормовой ветер, было тихо. «Сейчас или никогда», решила про себя Нина и, не сводя взгляда с глаз Украины, запустила руку в сумку. Нинку захлестнуло то ощущение эйфории, когда делаешь что-то назло, знаешь, что будут ор и крики, и всё равно делаешь, потому что это – акция протеста, акт недовольства. Шанс на спасение. Ведь вам наверняка было бы до боли обидно, если бы с вами обращались как с неугодным ребёнком. Вот живёте вы, живёте, но понимаете, что хотите большего, и ладно бы не было на это никакой возможности, но возможность-то есть! Нет желания, в особенности со стороны матери. И пусть эта самая «мать» младше своего «ребёнка», всё равно тошно от одного осознания только, что тебя считают обузой. Ты стараешься, помогаешь по дому, по хозяйству, но те, кто эту помощь берёт, всё равно находят повод укорить в чём-нибудь. И от такой жизни, будто кошки в душу нагадили и там же потом сдохли. И поэтому Нина Черненко задержала дыхание в ожидании бури и дёрнула из сумки полотно неугодных в этом доме цветов.       Это было очень… мило. Да скорее всего так и можно одним словом описать такую картину: худая, почти тощая девчонка лет семнадцати-восемнадцати, с поцарапанной где-то коленкой. В обрезанных под шорты джинсах, тёплой куртке спортивного типа и тяжёлых черных ботинках, торчащие из которых тонкие ноги выглядят как-то особенно жалко. На лице воцарилось что-то вроде испуга, а в квартире – молчание. Сжав от напряжения лопатки и подняв немного плечи, Нинка стояла около дверного проёма и держала в руках российский флаг. Она решила сначала ничего не говорить, говорили её люди, вышедшие на улицы с такими же флагами, плакатами с лозунгами и желаниями, совпадающими с желанием самой Нины. Она хотела свободы и человеческого к себе отношения. Она в который раз вспоминала Екатерину Великую, которая, вроде бы и захватила, а вроде и приютила, и окружила заботой. Вспоминала и самого Ваню, с которым они столько всего пережили, с ним Нина тоже часто ругалась и спорила, но это были совсем дружеские подначивания, не было никогда между ними такого сильного напряжения и нетерпения, как сейчас с Олей. Свободолюбивые мысли самого Крыма и её «детей» не давали толком сосредоточиться. Нина медленно соображала, что бы такое сказать, чтобы объяснить несколько взбалмошное поведение, но оказалось, что делала она это уж слишком медленно, потому что Ольга уже успела для себя решить всё сама и теперь медленно закипала от злости. Что-то должно было стать последней каплей. - С тобой плохо, Оль. Я лучше как-нибудь сама или с Ваней, - сказала Нина это по-детски жалобно, будто бы не хотела обидеть. Хотела по-другому, резко и громко, чтобы в её словах никто не посмел усомниться, но голос дрожал. В какой-то момент Нине показалось, что она вовсе и не хочет уходить от Оли, всё-таки, они успели породниться и теперь их связывали многие и многие жизни крымчан-украинцев. Но с какой бы жалостью эти слова не прозвучали, они всё-таки прозвучали, и для Ольги, смущённой и раздражённой такой выходкой, послужили как командой к действию. - Та як ти смієш так говорити? Я виростила тебе! – в голосе смешались обида и возмущение, Нина встряхнула напоследок флагом и бросилась к своей комнате. Времени было мало, сзади уже слышались шаги Украины. Нина подбежала к двери своей комнаты, отцепила от неё какой-то плакат, на его место цепляя флаг. Пальцы в нетерпении не слушались, кнопки цепляли синтетическую ткань, оставляя затяжки и не полностью входя в дверное дерево. Напряжённый мозг, помимо основного своего занятия, замечал кучу мелких деталек, подробностей. Во время войн бывало нечто похожее, но в гораздо большей степени, сейчас же Нина с улыбкой заметила пятно на флаге, память, радуясь такой находке напомнила о пакетике ягодного сока, он лежал в сумке уже пару дней, забытый да позаброшенный, и, видно, решил напомнить о себе таким вот образом. А ещё Крым заметила, какие точно скрипят паркетины в коридоре под ногами приближающейся Ольги. Флаг был приколот, оставалось только дёрнуть дверь и навалиться на неё с другой стороны, что и было исполнено в ближайшие пару мгновений.       Нинка залетела в комнату, захлопнула сразу же дверь и, скатившись по этой самой двери вниз, на пол, перевела дух. Там, далеко-далеко, будто бы в другой вселенной, ругалась Оля. Она сначала просто стучалась в комнату, потом начала откровенно колотить по двери.       «Что она теперь сделает? Всё произошло при этом её американце, если бы его не было, если бы никого больше не было! Мы бы смогли быстро со всем разобраться, помириться и придумать, как не раздражать больше друг друга. Но их так много! Они все. Решают, что нам делать и как. А мы их слушаем, и они всё смелее и громче требуют исполнения их воли. Ну что же мне делать, если так противно во всём этом участвовать!» Нина осмотрела свою комнату. Потолок теперь казался совсем серым, на стене, где Нина когда-то нарисовала море, каменистый склон горы, с возвышающимся над волнами замком, потрескалась краска. Надо бы было уже давно обновить, но денег на краску не было. Их не было вообще ни на что. Потому что их просто не было. Незаметно для себя самой Нина начала себя жалеть, от того на глаза навернулись слёзы, а их допустить было никак нельзя. Слёзы сейчас – признак слабости, о которой никто не имеет права знать. Надо собраться уже наконец с мыслями и придумать, что делать дальше.       «…Я лучше как-нибудь сама или с Ваней…» а ведь это ключ ко всему, ответ на вопрос. Сама она, конечно, выжить теперь не сможет, слишком много нужно средств и сил, чтобы встать на ноги отдельной страной. Запад этого не допустит, он слишком рьяно поддерживает Олю. Поэтому, единственное, что теперь остаётся – просить помощи у России. Нет, ну а что? Сам же передал на поруки, вот теперь пусть сам и разгребает. В следующий раз хоть думать будет, прежде чем делать такие подарки.       От мыслей отвлёк очередной сильный толчок в дверь: - Ну виходь, я з тобою поговорити хочу, що влаштувала! - негромко, но как-то всё равно зло проговорила украинка за дверью. Нина хмыкнула, «чего устроила», «чего устроила». Демократия, которую не проповедует только ленивый, вроде не запрещает отсиживаться в своей комнате. Вдруг из открытого окна вечерней прохладой дыхнула свобода, отступать уже не выйдет, нужно идти до конца. Нужно уметь «сохранить лицо». - А я в Россию, домой хочу. Я так давно не видела Ваню, - спела в ответ Нинка. Пением, правда, это с трудом можно было назвать, так как мотива песни она не помнила, да и слова несколько изменила, так что теперь они не ложились в ритм песни, но Ольге и этого хватило. Последнее время её, естественно, любое упоминание о брате если не выводило из себя, то сильно раздражало, а сейчас и Альфред, стоявший, видимо, там же, за дверью, что-то тихо сказал. «Вот же змей-искуситель», промелькнуло в голове, и вот Оля снова кричит: - Ах ти невдячна! Я тебе народила, тебе виходила! Як у тебе язик взагалі повертається?! {Ах ты неблагодарная! Я тебя родила, тебя выходила! Как у тебя язык вообще поворачивается?!} - А у нас свобода слова и всё такое! А вообще, ты должна меня понимать, ведь что с того, что меня к моим же друзьям тянет? Я ни Ваню, ни Васю, ни Петю уже сколько не видела? Ты должна понимать, вы же с Россией родные, ты должна понимать! - Я тобі нічого не винна! І поки ти тут прапорами махаєш, не чекай, що я на поступки піду. Чому ти взагалі мені перечиш? Ми одна країна, ми повинні разом триматися, а ти проти мене виступаєш і всіх своїх жителів нацьковуєш! {Я тебе ничего не должна! И пока ты тут флагами махаешься, не жди, что я на уступки пойду. Почему ты вообще мне прекословишь? Мы одна страна, мы должны вместе держаться, а ты против меня выступаешь и всех своих жителей натравливаешь!}, - последовал звук, заставивший Нину дёрнуться. Удивительно громкий и звонкий треск ткани, на пол полетело несколько кнопок. И тишина. Можно даже было услышать дыхание двух человек за дверью. Нина нащупала на полу телефон, упавший из кармана джинсов, и выбрала нужный номер, - Сева, привет. Завтра мне нужно будет съездить в Россию. Как «что»? Поедешь со мной. Потому что по документам я ещё не совершеннолетняя и мне нужен поручитель. Да я всё устрою. Ага. Почему не завтра? Какие сюрпризы, ты совсем уже? У меня тут разъярённая Украина под боком, рвёт и мечет.       Сева отключился, так и не дав согласия на поездку. Нинка злобно зашипела на воздух в комнате. - Предатель. «Утро вечера мудренее», тоже мне, мудрец нашёлся. - І в моєму будинку зволь говорити тільки на українській мові! {И в моём доме, изволь говорить только на украинском языке!}, - только сейчас Нина заметила, что Ольга говорить стала исключительно по-украински, это заставляло насторожиться, вдруг дальше будет только хуже. - А якщо тобі так подобається мій брат, то згадай про єдність, яку він так бажає. Так ось, ти повинна, зобов'язана бути зі мною, і не сперечайся! { А если тебе так нравится мой брат, то вспомни о единстве, которого он так желает. Так вот, ты должна, обязана быть со мной, и не спорь! - Раз на то пошло, то я тебе тоже ничего не должна. В конце-то концов, у меня есть право на свободу! - У тебе є ще обов'язки, так що, будь добра, виходь зі своєї фортеці і виконуй їх. Сходила хоча б на кухню, посуд помила. Чому вічно тільки я на собі все тягну? {У тебя есть ещё обязанности, так что, будь добра, выходи из своей крепости и выполняй их. Сходила бы хотя бы на кухню, посуду помыла. Почему вечно только я на себе всё тяну?}       Крик бы продолжался ещё вечность, если бы не вмешался Альфред. Всё это время он умело притворялся узорчиком на обоях, подшёптывая иногда что-то на ухо, если это было нужно. Теперь же герой вышел из тени и, взяв Ольгу за запястье, стал поглаживать её ладонь другой рукой, успокаивая тихими монотонными уговорами. Это очень быстро подействовало, девушка больше не кричала.       За дверью, в комнате Крыма, прислушивались к происходящему. Когда Ольга ушла в гостиную, Альфред уселся на пол, откинувшись на дверь. В комнате горел свет, так что можно было с лёгкостью понять, где находится «опальная» Черненко. В коридоре же напротив, было темно, поэтому движения парня понять было бы сложно из комнаты, радовало и то, что Америке не приходилось задумываться о выражении лица и тех эмоциях, которые на нём гуляют.       Чуть поодаль от основной тени между полом и дверью (там, где сейчас сидела Нина), ложились на пол чуть более светлые тонкие полоски, здесь, видимо, её рука, пальцы близко к коридору, до них даже можно докоснуться. Так Альфред и сделал. Тёплые женские пальчики еле заметно дрогнули, чиркнув по альфредовой руке ноготками, но рука не поднялась, осталась лежать на паркете так же, словно едва ощутимый контакт пальцев создавал электрические разряды, мешающие оторвать руку. - Крым, - кажется, девушке не нравилось, когда Украина называла её по имени. Да, Ольга сама об этом говорила. – Наверное, нужно быть очень сильной духом, чтобы суметь дать такой отпор и не испугаться, отступая в последний момент. - Я думаю, надо просто верить в свои силы и то, что делаешь, - Нина прикрыла глаза, голос американца успокаивал, маслом заливал потревоженные нервы. Вдруг мозг простроил ассоциативную цепочку: вот картинка, где масло вливается в организм, потом появилось масло отдельно, в бутылке, почему-то подсолнечное. Ну а дальше всё само собой сложилось. Масло, подсолнечное масло, подсолнух, Россия. А потом сознание стало играть в «парочки антонимы», и рядом с «фотографией» России появился Америка. Тот самый Америка, которого так дружно не любила вся советская семья, которого ненавидел и Россия, постоянно стараясь обойти, обыграть постоянного противника. Америка, который сейчас сидит рядом с ней, Крымом, трогает её так легко, словно потом загребёт в охапку, кинет на плечо и унесёт прочь, в новую жизнь, которая, конечно же, будет во сто крат лучше жизни предыдущей. Америка, который точно так же дотрагивался когда-то до Ольги.       Резко вскочив на ноги, Нина рывком дёрнула дверь и оказалась лицом к лицу с Альфредом. Всё лицо излучало доброту и безграничное счастье видеть собеседника. Горящие карие глаза встретились с такими чистыми, невинными голубыми. - Милая Крым, я так рад тебя видеть. Ты похорошела с нашей прошлой встречи, - интересно, он гипнотизировать умеет? Девушка представила, как в глазах США по очереди вспыхивают взрывы, два атомных гриба, компенсирующих беззаботность и идеальность голливудской улыбки. - А я тебя не рада. Вали, Ольга тебя заждалась. - Но погоди, мы так редко с тобой видимся, а я всё поговорить с тобой хотел. Я тут услышал, что ты хочешь поехать в Россию, я вот тоже собирался, как раз на завтра у меня встреча назначена с Брагинским, поехали вместе? Я вот тут тоже услышал, ты и Севастополь (я же правильно понял?) хотела с собой позвать. Поедемте все вместе! Поговорим, обсудим, что да как. - Мне с тобой говорить не о чём. И с Севастополем мы никуда не едем. - Нина хотела закрыть дверь, но реакция американца оказалась молниеносной. Он уже сделал шаг в комнату, одной ногой переступив границу между комнатой и остальным домом. - Тебе, может, и не о чём, а вот Севастополь, Сева, я думаю, был бы рад пообщаться. У меня как раз появилась парочка идей, как вам помочь. Милая Крым, ведь помогал я прибалтам, Чехии, Венгрии, Польше, когда Брагинский, развалив соц. лагерь, объявил себя единственным наследником и правопреемником Советского государства. Ведь если ты помнишь, именно я приложил все усилия, чтобы они себя чувствовали в НАТО как дома. Помогу и вам с Севой. Для него я как раз присмотрел удивительнейший по красоте своей военный флот, нечета русскому металлолому. А тебе, мой ангел, я хотел… - Не твой, - оборвала Нина. – И не ангел. Ангел, это у нас ты, как я посмотрю, всех любишь, всем помогаешь, убирайся к чертям, США, мы уже взрослые ребята, сами сможем разобраться, чьи корабли ценнее и чего нам больше хочется.       Нина скинула со своей талии руку Альфреда, непонятно когда там успевшую пригреться, толкнула его в грудь, чтоб, наконец, выпихнуть незваного, но очень настырного гостя и закрыла дверь.       Переведя немного дух, Крым достала из платяного шкафа спортивную сумку и начала укладывать вещи. Сумка была небольшая, но и вещей было не очень много, тем более, помня Ваню, долго она на птичьих правах в России не задержится. Крым села на кровать и, найдя пульт, включила маленький телевизор. Прощёлкала вперёд три, пять, десять раз. Русские каналы не вещали.       Гилберт, ещё даже не ответив на звонок президента, слушая гимн ГДР, стоящий на вызове, понял, что этой ночью спать ему не придётся. И правда. Теперь, не обращая внимания на стрелки часов, тикающих в первой четверти циферблата, Калининград сидел за компом, монтируя звуковую дорожку из нарезок домашнего видео. Получалось вполне себе неплохо. Хотя кто же сомневался, ведь за дело взялся Великий.       А ведь не так давно, в конце восьмидесятых годов прошлого века, он тоже вот так мог позвонить ночью и дать задание своему старшему помощнику. Тогда именно он и был начальником отдела КГБ ГДР, а нынешний президент при нём дослужился до старшего помощника, которому Гил и доверял непростые задания.       Москва осталась переночевать у Вани. Как и всегда, на его огромной кровати – места им двоим хватало с лихвой, тем более, Василиса всё равно бы не отпустила Ивана спать на диван, ещё ей не хватало, чтобы у него на утро спина болела или шея затекла по её милости. А Россия, естественно, не мог позволить даме ютиться на диване в зале. - Во сколько у тебя там встреча? Разбуди меня тоже, я тебе сырников сделаю, специально творог купила. - Это тот, обезжиренный, ты следишь за моей фигурой, милая? – усмехнулся Ваня, залезая под одеяло и сворачиваясь клубочком. Москва ответила в той же манере. - Просто он самый дешёвый, а в сырники сойдёт. Милый. - Ты опять не вылезаешь из телефона, - укорил подругу Иван, наблюдая, как жёсткий свет дисплея подсвечивает лицо столицы. Вдруг подумалось, что подсветка зданий в городе выглядит всё-таки лучше и выгодно подчёркивает достоинства столицы. А тут как в фильме ужасов. - Надо запостить кое-что срочное, - лаконично, ничего не скажешь. Как обычно придётся самому всё разузнавать. Поэтому любопытный Россия аккуратно выхватила «лопату» из рук белокаменной и заинтересованно стала рассматривать открытую интернет-страницу. Ирония судьбы! Опять Контакт. Дуров решил преследовать Россию? Это весело. – Интересная Москва. - Чего? – не понял Ваня, когда Василиса всё так же коротко пояснила своё занятие. - Страница моя. Слушай, а давай и тебя зарегистрируем, а? – Ваня регистрироваться не хотел. Ну, правда, зачем? Ладно бы у него куча друзей по всей стране и по всему миру было, но ведь нет стольких друзей. Их по пальцам пересчитать. Тем более, что наверняка там уже есть десятки, если не сотни, Иванов Брагинских, столько же Ваней, Ваньков и прочих модификаций. Поэтому пусть идут соц. сети лесом к лешему, а Ваню не трогают. Вася фыркнула на интенсивное мотание головой в разные стороны. - Ну не нравится мне это повальное увлечение Интернетом! Вот объясни, всё это к чему? Дети теперь целыми днями только и сидят в телефонах и планшетах, я уверен – забросили учёбу и на улицу практически не выходят. Как и ты, кстати. - Да ладно, ладно. Больше не пристаю, мне-то что? Тогда давай я тебе хотя бы покажу кое-что. Тебе должно понравится, ты любишь такой вот юмор.       Василиса перелистовала страницы и паблики, показывала фотожабы и посты про Олимпиаду, нераскрывшееся кольцо, про Украину показывала тоже. Что-то было смешно, что-то – обидно. Где-то злился за Олю, прочитав очередной жёсткий комментарий к политической обстановке на Украине. Конечно, нельзя было верить большей части информации, выложенной в сети, а, может, и можно, это останется тайной, покрытой непроницаемым мраком. Но зато здесь особо хорошо чувствовалось настроение подавляющего большинства (в основном, молодёжи), что не могло не радовать. Было множество приколов, анекдотов и шуток всех мастей. Больше всего Брагинскому полюбились «шаространы» и комиксы с их участием, а потом, он, сделав такую лисью-прелисью мордашку, попросил Васю некоторые особо понравившиеся картинки сохранить и распечатать завтра утром. Зачем, он не сказал, но хитрющая улыбка в купе с невинными глазками вынудили Васю сдаться без боя. Да, вот так, совсем без боя. Это Наполеон так и не дождался ключей от города, а у Вани ключик к сердцу столичной красавицы имелся. Москва, как и Россия, сдаваться могла только своим. Пусть это и было иногда мучительно больно.       В грудной клетке снова мерзко кольнуло, и, кажется, Вася заметила появившееся в лице напряжение, но смолчала.       С утра были сырники, как и обещала Москва. Чай был допит, картинки отобраны, Ваня отошёл к приоткрытому окну, закрывая глаза, давая им отдохнуть на лёгком сквозняке. - Ты беспокойно спал сегодня. Кошмары мучают? – кротко спросила Василиса. - Один единственный мой кошмар, - зло прошипел Брагинский в окно. Конечно, он был не единственный, но самый страшный. Такой, с приходом которого сердце начинает барабанить с огромной силой, так быстро, как это только возможно. Такой, который пугает только одним воспоминанием о себе.       Воспоминанием о том, как тяжело было бежать. Несмотря на летнюю ночь, почва промёрзла глубокими колдобинами грузовых машин. Бежать во сне ещё тяжелее, но ощущения ровно как тогда, как в ту самую ночь. То и дело спотыкаясь, подворачивая ноги, какой-то мужчина бежал прочь от дома и от города, от выстрелов и воя собак. Пару раз он чуть не упал, но Ване было всё равно, только очень холодно. Замёрзнуть он успел ещё в помещении, тогда ещё только пальцы ног и рук. Маленькому Ване было больно. Нестерпимая боль, не дающая ходить, отдавалась по всему телу, слёзы, стоящие в глазах не давали разглядеть в мельчайших деталях нёсшего его мужчину. То ли слёзы, то ли дождевые капли обезобразили, подстриженную ровным овалом, бороду. Усы давно опустились безжизненно вниз по щекам, а волосы на голове растрепались, закрывая неправильными сосульками две высокие, чистые от волос, залысины. Ваня сжался комочком на руках у мужчины и, забывая о жутких спазмических болях, восхищался им: голубые глаза были наполнены тревогой, но этот тревожный за сына, истекающего кровью на его руках, взгляд совершенно не умалял благородства мужчины. Сначала он нёс сразу двоих: самого Ваню и старшую сестрёнку, но с ней бежать было тяжело и мужчине пришлой её бросить одну там, далеко. Он сделал это уже после того как она потеряла сознание и перестала на короткие мгновения приходить в себя. Не останавливаясь, он аккуратно положил её одной рукой на холодную землю, кажется, даже успел наклониться к ней и сказать что-то на прощанье. Не приходя в сознание, она и умерла, оставляя маленького Ванечку совсем одного. Очередной приступ боли, маленький Ванечка вскрикнул, зашептал на выдохе так громко, как только мог: «Папочка, папочка», мужчина закричал, рыдая в голос, и снова ребёнка поразил приступ боли, «Господи, помилуй». Ног Ваня уже давно не чувствовал, было очень холодно. Руки тоже почти онемели, Ванечка не мог ими двигать, единственное, что он ими чувствовал – густую теплоту, кровь уже не впитывалась в одежду, грея своей солёной гущей посиневшие пальцы. По лицу хлестал дождь. Вот он хлестает, хлестает.       А вот уже и нет.       Прекратился.       Всё в одночасье прекратилось. И будто бы солнце уже появляется, выходит из-за ночных туч. Светит так светло, детский слух уловил пение лесных птиц, в нос залетел тёплый запах хвои. Ваня согрелся, и хотел было уснуть. Мальчик уже закрыл глаза и улыбнулся, нежась в тёплых лучах июльского солнца, но что-то оборвалось так резко, резко вниз, оборвалось с глухим стуком, о промёрзшую землю в колдобинах.       Стук был жутким, резким, заставляющим проснуться. Ваня резко сел на кровати, уперевшись в матрац руками и сдавленно вскрикнув. Мотая головой и осматривая собственную спальню, он старался успокоиться, унять нотки истерики и пугающее ощущение будто бы скорого выстрела в спину или голову. Закрыть глаза и выдохнуть. Включить во всех комнатах свет, можно и телевизор в зале. Поставить чайник на кухне. Пойти в ванную и умыться. Только не разбудить Ваську. Зачем её пугать.       Вода из крана лилась почти что горячая, с паром. Брагинский облокотился на край раковины и посмотрел в зеркало. Неизвестно что стал искать в неровностях кожи – в подробностях видя поры лица, треснувшую губу, переход от синего в какой-то несуразно-фиолетовый ближе к ободку радужки. Встревоженный взгляд и высоко поднимающаяся грудная клетка остались без внимания. Зато была обнаружена небольшая гематома на груди, немного левее середины.       Заснуть уже не получится, а с утра пораньше ещё и встреча с американцем. Брагинский осторожно прилёг на кровать, перекинув всё одеяло на Васю, лежащую к нему спиной, подложив ладошки под щёку.       Брагинский начал собираться на встречу со Штатами, Москва, заранее выбрав стране нужный галстук, ушла в ближайший магазин, где за дополнительную плату можно было попросить сделать цветную печать на пару-тройку листов. Ванька дождался, пока за ней захлопнется дверь, стянул с тарелки последний сырник, и тут, словно издеваясь, затрезвонил мобильник, пришлось спешно запихивать недожёванную добычу за одну щёку. - Ой, здравствуй, Гилберт, - Вася чуть не наткнулась на анклав, встретившись с ним на лестничной клетке. - Здарова, Васёк! Пойдёшь сегодня вечером с Великим на проводы России? – Москва поморщилась. - Даже не думайте сегодня пить! Ему ехать завтра утром. - Да ладно тебе, Васёк. - Не называй меня так, Калининград. И пить Ване я запрещаю. Вот приду сейчас и сама ему всё выскажу, что думаю о ваших этих постоянных попойках.       Василиса прожгла Гилберта взглядом и продолжила спускаться вниз. Гил же балериной сиганул в квартиру товарища по афере. Товарищ, с флюсом на одну щёку разговаривал по телефону. - Алло? - Доброе утро, мой любимый Ванечка, сегодня ты едешь в Крым! - Но Владимир Владимирович! - Никаких «но». Встреча с Америкой – отличное алиби. Тебе нужно будет, кстати, убедить Альфреда, что после переговоров с ним, ты пойдёшь куда-нибудь вместе с Москвой. Гилберт в курсе, я с ним уже связывался… - А почему вы Гилберта ставите в курс дела раньше, чем свою страну?! – Обиженным голосом возмутился Ваня, надувая губы и хмуря бровки, не дав президенту начать следующую фразу. Гилберт довольно улыбнулся. - Боже мой, Россия, не будь ребёнком! У меня дочки и собаки, всех надо кормить и содержать, а тут ты ещё капризничаешь. – Ваня обиженно засопел, но зато дослушивал план молча. - Так, Америка должен быть уверен, что ты сегодня, до позднего вечера, а лучше до ночи, будешь находиться в Москве, а лучше где-нибудь на Дальнем Востоке, если хочешь, главное – подальше от Европы. Самой Василисе ничего не говори – чем меньше народа знает, что вылет сегодня, тем лучше. Личные вещи – носки, зубную щётку, расчёску и так далее возьми с собой или купи уже по приезде к Нине Черненко. Она, кстати, тоже не знает, в курсе только Севка, он тебя встретит. Форма, документы и всё остальное уже собрано. Около здания, где вы встречаетесь с Альфредом, тебя будет ждать машина – доставит к вокзалу, там созвонишься с нужным человеком, а, он сам тебе позвонит, так что не выключай телефон, дозвониться на выключенный он конечно тоже сможет, но это не очень приятно, согласись. – Ваня согласился. Он не совсем понял, шутят сейчас с ним или говорят на полном серьёзе, но не хотел проверять, действительно ли ему могут позвонить на выключенный телефон, ноут или даже микроволновку. Лучше жить в некотором неведении.       За время великой и могучей стабильности, когда есть, что есть и есть, что пить, Иван уже и отвык от этой быстрой и чёткой манеры а-ля Штирлиц, которая раньше, по долгу службы, преобладала в речи Путина. Поэтому теперь приходилось держать мозг на пике сосредоточенности, чтобы не упустить какой-либо шаг операции.       Когда инструкции подошли к логическому завершению, Байльшмидт отнял у страны телефон. - Что ты там делаешь? – подсмотреть не удалось, Гилберт активно закрывал собой телефон, тем более, что совсем скоро отдал его владельцу, наставительно начиная читать уже свои инструкции. - Встречу с нашим любимым героем тебе надо свернуть до часа дня, но Москве скажешь, она будет длиться до трёх. В три пятнадцать у тебя поезд, до вокзала довезёт водитель, отдашь ему свою билайновскую симку, возьмёшь билет. А! Без десяти час я позвоню тебе, сделай так, чтобы США видел, когда пойдёт звонок… Фух, я такие многоходовки последний раз проворачивал, когда мы отмечали без разрешения твоих сестёр твой же День Рождения, плавно переходящий в Новый год, Рождество и Старый Новый год. - Поделился Калининград, периодически поглядывая в окно, где можно было увидеть Москву, подходящую к подъезду. Но пока её не было, что радовало обоих заговорщиков, всё-таки, обманывать женщин они не любили. Слабый и прекрасный пол моментально «раскалывал» подозреваемых, если те допускали хотя бы одну незначительную промашку. Поэтому все мужчины, задействованные в «многоходовке», старались сделать всё максимально быстро и чисто. – В сухом остатке: для Америки ты весь вечер проводишь с Василисой, для Василисы – бухаешь со мной до состояния полной отключки, потому что у нас проводы. Всё, конец связи, вон она, уже идёт. - Пока, - только и оставалось ответить России, за страну как-то поразительно быстро всё решили, спасибо, что хоть в частичную известность поставили.       Встречи с Альфредом всегда были чем-то вроде очень хорошей тренировки. Здесь и бицепс на блоке, и жим лёжа, и присед со штангой на груди…короче – полный набор. После таких «тренировок» всегда хотелось плюхнуться на диван и, беря пример с Обломова, лежать и ничегошеньки не делать. Хотя так же часто эти встречи носили характер зарядки. Выходя из зала заседаний и переговоров, хотелось пробежаться от Москвы до Владивостока трусцой, пару раз переплыть Байкал. - Hi, Россия, давно не виделись! – лучезарно улыбнулся Альфред, поворачиваясь лицом к вошедшему в кабинет. Россия по всем правилам дипломатии включил улыбку, повесил пальто на вешалку, пожал руку собеседнику, извинившись за то, что заставил ждать. Америка – как всегда отдохнувший, выспавшийся, счастливый, так и хотелось вылить на него ведро холодной воды. Или в огород отправить, чтоб картошку копал. - Здравствуй, Альфред, рад тебя видеть, но лучше б и не виделись, – лучезарно улыбаясь, ответил Брагинский, Альфреда, казалось, это не задело. А ещё несколько раздражало солнце, бьющее прямо в глаза. Альфред так неудачно сел спиной к окну, что Брагинскому приходилось постоянно жмуриться или отводить взгляд. - Я приехал, Иван, потому что очень хотел с тобой поговорить. Нам бы осветить некоторые моменты твоей политики. Тёмные лошадки твоих помыслов несколько нас напрягают, - Ваня не особо понял, при чём тут лошадки, но сразу же представил табунчик маленьких чёрненьких пони, они перепрыгивали через разные препятствия, что сопровождалось типичным для какой-нибудь простенькой компьютерной игры звуком. Улыбка сама собой появилась на лице вместе с бесшумным смешком. – Почему ты так улыбаешься, Россия? Выходит, я прав, ты опять что-то задумал. - Нет, - Ваня постарался придать своему лицу как можно больше добродушия, а то опять обвинят в тайном желании захватить мир и обратить всю вселенную в коммунизм. – Я просто представил лошадок.       В ответ Джонс снова лучезарно оскалился, будто пытаясь донести до собеседника мысль «Хорошо, ты закосил под дурака, а я в это поверил, все довольны, все счастливы». Какое-то время сидели молча. Иван не начинал разговор, потому что, во-первых, последняя реплика этой пьесы принадлежала ему, а, значит, честь продолжить разговор выпадает на плечи второго персонажа, и во-вторых, инициатором этой встречи является Альфред, ему и карты в руки.       Театральная пауза неприлично затянулась, видимо, за кулисами не могли найти нужные декорации. Главный герой постановки решил не спасать положение, ибо ему за это премию всё равно не дадут, и в роли спасателя пришлось выступать Ивану. - Альфред, какого чёрта ты натворил на Украине? – неожиданные прямолинейные вопросы русского пугали всегда и всех, а если и не пугали, то с толку сбивали уж точно. Но не на этот раз, сейчас всё было подготовлено, обговорено заранее, выучено на репетициях, под чутким руководством режиссёра постановки. - Я?! – изумился Альфред. Настолько его удивил этот вопрос, что он даже привстал со стула, а в лице показалось смятение, или это торжество такое? – Это мы у тебя хотели спросить! Брагинский, что ты натворил в Украине? Ведь Олечка твоя сестра! Как так можно обходиться с родными? - И как же я обхожусь со своими родными, я кажется не в курсе, просвяти меня, Джонс. И кто это «мы»? С каких пор ты о себе говоришь во множественном числе? - Мы – это все те, кому не безразлична ситуация, сложившаяся сейчас между тобой и Ольгой. Ты зачем её притесняешь, а? Давишь на неё, шантажируешь. Думаешь, мы не понимаем, что весь тот ужас – твоих рук дело! Зачем навязываешься со своим этим ТС? - Мы – это ты и Евросоюз, правильно я понимаю? И я не навязываюсь со своим ТС, просто хочу, чтобы Ольгино правительство не пыталось усидеть на двух стульях, а принимало конкретные решения. - Не навязывается он, ага. А у кого сейчас в Ростове-а-Дону прячется Янукович? - А я виноват? Лично я его к себе на чай не звал. Мне больно смотреть, как мою сестру раздирает на части её собственный народ. Это сейчас активничает только часть народа, а когда проснуться те, кто против этого Майдана? Ты представляешь, что тогда будет? Вот я представляю. И мне противно это, Альфред, а вы раздуваете пламя, подначиваете людей идти друг против друга. Вот сколько ты денег на Майдан потратил? Что-то около пяти миллиардов долларов, да? - Ничего подобного, эти деньги мои ребята из Госдепа выплатили украинским некоммерческим организациям. И Майдан тут совершенно не причём! – Альфред повысил голос, и это несколько отрезвило Брагинского, кажется, он тоже начал срываться на крик, а этого допустить было ну никак нельзя. - Не думаю, что там дело одним печеньем ограничилось, - голос должен был оставаться всегда ровный и спокойный, а на лице вежливая и, по возможности, не «мёртвая» улыбка, это всегда выводит оппонента из себя. Сработало и в этот раз, Альфред горячился и говорил на повышенных тонах. Но самое главное – Альфред встал со стула и теперь, подойдя почти вплотную к сидящему на месте Ивану, смотрел на него сверху вниз. Брагинский сцепил руки в замок и закинул ногу на ногу, теперь ничто не мешало ему смотреть и наблюдать.       Со временем у каждого появлялись какие-нибудь свои уловки и хитрости, голливудская ли улыбка во все тридцать два или спокойная, не показывающая зубов, громкие и ярые призывы к справедливости, заглушающие всех вокруг или тихий спокойный голос, заставляющий прислушаться. Приёмы ведения войны у каждого были свои, и недооценивать их ни в коем случае нельзя, это грозит поражением. Включённые лампы бликами отражались в американских очках, отвлекая на себя внимание, во взгляде будто проступила йота злобы, хотя надеяться на трещину на надетой Альфредом маске было нельзя, он слишком хороший игрок. Как и сам Брагинский. - Америка, вот только не надо на меня свою грязь мазать, ладно? Пусть каждый отвечает лишь за то, что он сам натворил, а то я опять Империей Зла прямо становлюсь, – с этими словами лицо Альфреда вновь чуть поменялось, снова появилась растерянность и шутливый испуг. - Я, между прочим, помогаю Ольге стать по-настоящему независимой. Ведь это ненормально – всю жизнь находиться под навязчивой опекой младшего брата. И ты и есть империя Зла! - А ты Америка, это ещё хуже, - Брагинский совершенно случайно задел рукой свой плохо закрытый дипломат, и из него, в скользких файлах, выпали те самые распечатки, сделанные Москвой. Альфред быстро пробежался глазами по невинным шуткам и незлым «подколам», сделал вид, что не заметил. – Что помогаешь, это, ты конечно, молодец. Но есть один нюанс – благими намерениями вымощена дорога в Ад. - Зато в самом Аду нормальных дорог не наблюдается как-то, - Джонс красноречивым жестом указал на проезжую часть, видную из окна кабинета. - "Есть наслажденье в бездорожных чащах..." Ну да, есть такое, – улыбаясь, согласился Брагинский, складывая все свои бумаги стопочкой и кладя поверх них мобильный телефон экраном вверх. Теперь он скромненько восседал в офисном кресле в ледяном спокойствии с вежливой ироничной улыбкой на лице. Сверху нависал Альфред. Часы показывали без десяти час. - Дорогой Альфред, Федя, - они боятся России за непредсказуемость, так вот пусть и получают. Сравнивают с медведем, хорошо, медведь – царь российских лесов, также непредсказуем в своих мыслях и действиях, особенно, когда страх мешает думать в унисон со зверем. Резко, как только мог, встал, заставив Джонса инстинктивно податься назад. Ещё шаг – солнце снова слепит в глаза, пряча в тени любые американские эмоции и помыслы, только сбликовала оправа очков, но тут же ушла в тень за своим обладателем.– Ты играешь нечестно, не замечал за собой этого? Про меня говорят, будто вокруг всегда холодная аура или ещё что-то в этом духе, так вот, Федя, твою же ауру можно почти рукой потрогать, вот только касаться лицемерия и двуличия мне противно. Думаешь, тебе удастся спрятаться? Нет, не выйдет. За всем происходящем сейчас в Украине, во всём, что беспокоит Ольгу и вред ей причиняет, я вижу тебя и твой ручной Евросоюз. И вижу это всё не я один, пусть сейчас таких немного, и голос не каждой страны имеет вес, но есть хотя бы я. И пусть снова станут кликать «жандармом Европы», я хочу, чтобы мои сёстры жили в мире и спокойствии и, уж поверь, сделаю всё, что в моих силах, чтобы это спокойствие обеспечить. Какого чёрта ты вечным подстрекательством занимаешься, тебе не хватило собственной войны за независимость? Тогда у тебя проблемы, навязчивая идея, мания, если хочешь. Да ведь тебе плевать на судьбы и бывшей Югославии, и Ливии с Сирией, и на Ольгу тебе тоже плевать…или скажешь, от большой любви ты помогаешь её националистам? А вот мне кажется, что ты просто хочешь ближе подобраться к моим границам. Или не для этого ты Севе предлагал разместить у него свои военные корабли?       Пора было заканчивать эту сцену разоблачения, иначе Альфред выйдет из ступора и найдёт, обязательно найдёт, чем ответить. На помощь Брагинскому подоспел загоревшийся экран телефона, оба отвлеклись на звонок – определитель высветил имя Москвы. - Вася, привет, не очень удобно сейчас говорить. - Вань, ну ты скоро? – Гилберт, держал свой телефон около динамика, компьютера. Видео он решил оставить, чтоб самому было веселей, поэтому сейчас он смотрел, как Москва, кутаясь в пуховик, торопит Ваню, а тот возится и никак не может разобраться с новогодней петардой. Голос Василисы был как будто бы с механическими помехами, но слышно это было только России. Альфред же в лучшем случае слышал отдельные слова. – Мы вообще в ресторан идём. - Да-да, конечно идём в ресторан, - поспешно согласился Иван, гадая, откуда была вырезана эта реплика столицы. Кажется, на прошлое восьмое марта он пообещал ей самый шикарный ресторан Москвы. – Не переживай, у нас ведь ещё и вся ночь впереди.       Иван мечтательно улыбнулся, Альфред позавидовал, Гилберт сложился пополам, пытаясь ржать не очень в голос. Так и закончилась встреча. Пока ещё можно было выйти из игры победителем, Иван крепко пожал руку американцу и за неё же в вежливо-принудительной форме выпроводил за дверь, с наимилейшей улыбкой показал в какую сторону выметаться и учтиво подпихнул в нужную сторону. Когда американская беда залезла в машину и, не очень довольная, уехала, Ваня тоже начал неспешно выходить на улицу. Там его уже ждал знакомый автомобиль.