Таргитай

      На вокзале как обычно людно, громко и суетно. Среди вездесущих таксистов, буквально набрасывающихся на прохожих с добрососедскими улыбками, Иван сумел отыскать Севастополь. На Украину Брагинский приехал днём, когда большая часть жителей была на работе, как и сама Украина. Поэтому Сева и Россия беспрепятственно добрались до Нинки, которая сейчас сидела у себя в комнате под домашним арестом. - Ну, что делать будем, россияне? – задал логичный вопрос Брагинский. Сева, почесав стриженый затылок, изложил план действий. - Здесь, на стене, которая со двора, есть пожарка до самого верхнего этажа. На этом самом верхнем этаже живёт подглуховатая старушка, я думаю, она не будет сильно против, если мы по её балкону спустимся на следующий, который этажом ниже. Абордаж займёт минут пятнадцать-двадцать. – Ванька присвистнул, нагоняя Севу, он уже направлялся к пожарной лестнице. - Я смотрю, ты не первый раз берёшь эту неприступную крепость? – Ответом послужила немного отстранённая улыбка города-героя. Когда цель была достигнута, Сева тихонько поскрёб в стекло лежащим на подоконнике камушком. Почти сразу же окно распахнулось и на обозрение обоим лазутчикам предстали шелковистые каштановые волосы, потом показалось и лицо их обладательницы. - Сева! Ты пришёл, - Нина крепко обняла морячка за шею, уткнувшись носиком ему в макушку. – Ты сегодня без цветов?       Севастополю вдруг стало как-то не очень комфортно держаться на согнутых руках на высоте пятого этажа. Да ещё и под тяжёлым взглядом своей страны, прижавшейся к стене, собственно, тоже не в самой удобной позе. В какой-то момент страна не выдержала, красноречиво прокашлявшись. - Ой, Ванечка! – Нинка бы и его обняла, но как-то не случилось, слишком уж Брагинский далеко был, зато случилось в порыве нежных чувств заехать Севе локтём по носу, и висеть человеком-пауком на стене стало совсем не в радость.       Наконец, оба оказались на твёрдом полу, в закрытой, правда, комнате. Комната была не Нинина, ключей у неё так же не было, как и вещей. - Может, для начала дождёмся Оли, а потом уже вместе с ней всё обсудим и решим? - Ваня, она заперла меня! Она не даёт мне жить, а ты хочешь с ней о чём-то ещё договариваться! Она ведьма! - Не смей так говорить о моей сестре! - А ты не смей повышать на Нину голос, Брагинский, она девушка! - Правильно, давайте покричим теперь друг на друга, ведь это так здорово! – Иван отвернулся к окну, за окном жил Киев. – Рассказать, из-за чего развалилось первое ополчение? А Белое движение, рассказать, нет? Мы должны быть едины. Нам только до Крыма добраться, а там уже мои военные, там вы оба будете в безопасности, и мне не придётся тратить на вас свои нервы. Нина, у тебя в этой квартире есть какие-нибудь важные вещи, документы? - Паспорт в сумке и деньги. - Деньги – не проблема, Сев, до Крыма в принципе реально без документов добраться? - Вполне. - Отлично. Тогда первым лезет Севастополь, за ним Нина, я замыкающий.       Оказавшись вне квартиры, Нина вдруг догадалась, что и обуви, как и документов, у неё нет, но эту проблему решили в ближайшем магазине, а до этого Севастополь как истинный джентльмен нёс даму на руках, та благодарно сопела в пальто Брагинского, которым её и укутали.       В Крыму было немного зябко, но, несмотря на это, очень людно. Тут и там висели флаги России, плакаты с пророссийскими слоганами. В Симферополе рядом с административными зданиями по долгу службы мёрзли военные. По большей части молодые ребятки в камуфляже, без каких-либо опознавательных взглядов. Здесь были и военные, прибывшие в ночь на пятницу из России, тут были и крымчане.       Два рослых парня, отложив оружие, гоняли по улице кота, дразня его крикливым «кiт». Ваня с Ниной проводили Севастополь, ему надо было уже возвращаться в свой город. А потом в военное переоделся сам Иван. Теперь они с Ниной шли по тихой неширокой улочке. - Я побуду у тебя на выходных, а потом поеду домой – в понедельник надо будет отчитаться в Кремле. - Бросишь меня? - Нина, у тебя сейчас «гостят» сто девятнадцать моих ребят, так что ты не брошена. – Нинка прекрасно это понимала, лично к ней были приставлены три паренька, которые сейчас шли позади метрах в пяти. По возвращении на полуостров впервые за долгое время появилось ощущение спокойствия и защищённости. - Тебя будет не хватать для ровного счёта…       Те трое получили приказ от начальства и от Брагинского лично не оставлять Нину одну ни на минуту. Нинке это не особо понравилось, но под тяжёлым взглядом Ивана она согласилась. Даже пустила их в дом. - Ой, Нинок, спасибо, почти так же вкусно, как у мамы, - улыбнулся тарелке супа Олег. После нескольких неудачных ещё в Киеве попыток пришлось признать, что Ольга – чемпионка мира по готовке борща и мягоньких пампушек к нему с хрустящей чесночной корочкой, поэтому Нина никогда не готовила теперь борщ. Но, судя по довольным лицам мальчишек, они были рады любой еде. Олег всё нахваливал суп, едва ли успевая проглотить очередную ложку, Саша кивал, соглашаясь с товарищем, но на разговоры времени не тратил, только таскал в немереных количествах чёрный хлеб из хлебницы.       После обеда ровно пятьдесят процентов населения перетекло в зал, ещё бы, там мягкие диваны и телевизор, а Нина и вызвавшийся помочь Коля остались убирать на кухне. - Большое тебе спасибо, - Нина протянула Николаю последнюю тарелку, наблюдая, с какой педантичностью он расставляет их в навесной полке. – Но я бы правда могла справиться сама, мне не трудно.       Коля бросил на неё немного колкий взгляд и задержал его чуть дольше положенного на лице девушки. - Надо Сашку за хлебом послать, а то сожрал всё и теперь валяется, вон, на диване, телек смотрит, - парень покраснел, когда понял, что его взгляд не остался не замеченным, и с удвоенной усердностью стал убирать ложки в ящик.       Александр действительно валялся на диване, читая «Милого друга», книгу, найденную здесь же, в книжном шкафу. Нина книги ещё не смотрела, доверив подборку маленькой библиотеки Брагинскому. - Слышь, разиня, за хлебом сходи, - Коля включил телевизор и привалился на ноги Сашки, тот его недовольно пнул, уже собираясь что-то сказать, но на них шикнул Олег. - Он с матерью говорит, - пояснил Александр Нине, наблюдавшей картину. – У него младшая сестра и мать в Подмосковье, а отец здесь, он к нему хочет попробовать съездить.       Отец Олега сейчас жил в Одессе, ухаживал за своей больной матерью – та после второго инсульта не вставала с кровати, вот ему и пришлось бросить работу в Люберцах и перебраться в соседнюю страну, а жену и дочь оставить на поруки взрослого сына.       Ребята были вместе с Нинкой ещё несколько дней, она успела с ними подружиться, они и гулять ходили, и убирались все вместе, в общем, спокойно проводили время. Будто они просто приехали в гости, повидать родственников, поговорить обо всём на свете вечером за ужином.       Через некоторое время охрану ослабили – ребятам теперь необязательно было находиться всё время рядом с Ниной, Сашу даже отправили курировать территорию вокруг одного из административных зданий, потом и Колю перенаправили в пригород Симферополя. Потом отозвали и Олега. Дома стало вновь одиноко. С Олей они уже давно не общались, и что-то подсказывало Нинке, что, если они вдруг встретятся один на один где-нибудь в коридорах украинской Рады, передерутся и переломают друг дружке все кости. Хотя, всё то же невидимое что-то сообщало, что, скорее всего, Оля не сидит сложа руки и не отмалчивается, а проедает мозг Брагинскому, потому что именно его можно было обвинить в побеге полуострова.       Нинка Черненко вздохнула, глядя в окно. Не спеша рассеивала свой флёр весна, хотелось сделать новый вздох, новый глоток свежего воздуха. Шире открыв окно, она запрыгнула на подоконник, смотря дальше на запад. Она прекрасно понимала, рано или поздно ей придётся вернуться, придётся отчитаться перед Украиной за своё бегство, ведь она тоже часть этой страны. - Не хочу, - пробубнила себе в коленку Крым. Она всё ещё чувствовала себя ребёнком и тянулась к защите от всего, что могло казаться опасным.       «Она действительно меняется или просто показывает саму себя?..»       Пугали изменения в её новом опекуне. Хотелось жить без изменений, хотелось, чтобы всё было стабильно хорошо и спокойно.       «Не хочу меняться тоже, я и сейчас я, мне другого не надо» - Сева, привет. Давай погулять сходим, ску-у-учно, - заскулила Крым в телефон. - Нинок, прости, не получится сегодня, надо собрать вещи и документы подготовить – я завтра к Ваньке поеду, надо дополнительные вопросы по его флоту решить. – Только договорив, Севастополь понял, что совершил ошибку. Кажется, в Россию он поедет не один.       На улице уже ощущалась весна: снег давно сбежал с асфальта и теперь, оголив сухие дорожки, жался на обочинах и недовольно ворчал. Хотя зима, она мадам вредная и просто так сдавать позиции не собиралась, решив на прощание положить хорошенький такой слой льда на светло-серые тротуары. Люди отполировали лёд до стеклянного блеска, и, поэтому Брагинский шёл осторожно, но с тихой гордостью, ибо ещё ни разу не поскользнулся. Гордость эта казалась ему мелочной (особенно сейчас, когда каждый день по новостям говорят о его сестре) и портила настроение. Хотелось отвлечься на что-нибудь, но всё никак не получалось. Из головы не выходили мысли об Оле; становилось совсем плохо, когда в памяти всплывали обрывки фраз из новостей, фотографии митингующих и видеоматериалы, отснятые на Евромайдане.       Когда Ваня зашёл в квартиру и уже хотел поставить пакеты на пол, то заметил что-то неладное. Военный опыт и интуиция подсказывали, что в квартире кто-то есть. Об этом же говорила и чужая обувь, стоявшая в прихожей, но её Ваня как-то не заметил. На кухне послышалось движение, и Брагинский был уже готов отбиваться только что купленными пельменями. «У Гила ключей нет, дверь я запирал, это точно. У Ольги есть ключи, но ей сейчас не до того, говорили с ней по телефону полчаса назад. Чужие. Или Наташка… Но от неё пельменями не спастись, так что лучше чужие…» Из кухни в прихожую упала тень приближающегося человека. Еще мгновение. - Севастополь, твою мать! Какого хрена? Мы же договорились встретится в официальной обстановке. - Чё, Ванька, испугался что ль? – на лице Севы показалось удивление пополам с усмешкой. Город моряков стоял в дверном проёме, опиравшись на косяк и скрестя руки, наблюдал за давним товарищем. А давний товарищ стоял столбом и пытался сообразить, какой из многочисленных только что разом появившихся в голове вопросов задать. - А ты чего здесь делаешь? С Олей что-то? - А ты новости смотришь? - Ты ответить можешь, что случилось, какого хрена ты тут? – Ваня начал повышать голос, но Сева вовремя сделал серьёзное лицо (постарался сделать, потому что на этом лице всегда жила улыбка-усмешка) и решил-таки всё объяснить. - Да ладно, не кипятись, не чайник, - снова включилась дружеская ухмылка. - Я здесь не из-за того, что случилось что-то с Олей, если конечно весь этот Майдан за норму принять. Тут дела несколько интересней, - Сева почесал затылок, подбирая слова. - Ну не томи, говори быстрее, ты же военный, докладывай, - эти слова подействовали и Севастополь с выражением лица «ладно уговорил, но потом ко мне не приставай» перешёл на более чёткий язык, с нотами официоза в голосе. - Нина Черненко напросилась со мной и теперь находится в твоей квартире. И хочет остаться жить у тебя, - на лице моряка снова стала появляться усмешка, - а, ещё она сказала, что хочет поменять паспорт, вы же облегчили процедуру выдачи, только она вместе с именем хочет поменять… - Чего? – после прямого ответа на вопрос почему-то легче не стало, скорее наоборот, его будто бы оглушило взрывной волной, слова Севастополя звучали в голове, но суть ответа отказывалась там укладываться. - Она на кухне. Я ей чаёк налил. ***       Мужчины зашли на кухню, и их взорам предстала девушка, на вид лет семнадцати, сидящая на подоконнике. Тёмные каштановые волосы были разделены ровным пробором и убраны в два низких хвостика, белая майка-боксёрка оттеняла ровный, посветлевший за зиму, загар. Девушка обхватила одно колено руками, ногтём чуть поводя по мягкой джинсе широких брюк, зауженных к низу широкой резинкой. Когда на кухню вошли, она еле видно дёрнулась, но потом снова направила взгляд в окно. - Слезь с окна, Нина, - Иван говорил мягко, но в то же время старался вложить в сказанное подразумевающееся здесь повелительное наклонение. - Не называй меня так больше никогда, - с места не двинулась, прищурила глаза и повыше подняла точёный подбородок, всматриваясь в улицу. - Ну, во-первых, слезь с окна, это всё-таки кухня, а во-вторых, как же прикажешь тебя называть, республика Новороссия, что ли? – бывшая Нина Черненко повернула корпус от окна и ловко, словно кошка, всё той же кошкой бесшумно, спрыгнула на пол. - Таргитай. Теперь я Таргитай.       Ваня издал мученический стон и, закатив глаза, бухнулся на табуретку. Вот будто бы проблем не было, так теперь кто-то с неба, видимо, кто-то очень вредный, послал ему на голову семнадцатилетнюю взбалмошную девицу, память которой уходит далеко в века, а характер и ум пока находятся на стадии переходного возраста: - Господи, ну что ты такое говоришь? Какая Таргитай, ты совсем обалдела? Нафига ты из дома сбегаешь, Олю мучаешь, она ведь тебя выходила. - Ещё один. Заладили, выходила, выходила, - фыркнула Таргитай. - Это ещё что, - вмешался Сева, не отклеиваясь от косяка, только развернувшись на 180 градусов, что бы быть лицом к кухне и людям, на кухне находящимся. Морячок наклонился ближе к сидящему Ивану и снова заулыбался, - ты бы знал, какие у нас дома были бои без правил, когда эта пигалица подросла. Вот совсем недавно было, нацепила на дверь своей комнаты российский флаг, заперлась и не открывает! Олька в бешенстве была. Она ж привыкла, что с ней, всё-таки, считаются, она, как-никак, государство. Так вот, она ей в комнату стучит, ругается, а эта мелкая сидит там за дверью, не открывает, ещё и переговаривается. Олька, когда разозлилась в конец, сорвала триколор с двери, так что аж нитки затрещали и как закричит «Щоб у моєму домі не було більше нi російських прапорів, ні російської мови!» {Чтобы в моём доме не было больше ни русских флагов, ни русской речи!} Это последней каплей стало, и Ни…в смысле, вот эта самая Таргитай, ночью собрала вещи и сбежала. - Я же тебе не так рассказывала, зачем говорить, что кто говорил, если ты сам не знаешь, кто что говорил? – развела руками бывшая Нина. - Оля заботилась о тебе. - А теперь я буду заботиться о тебе, - Таргитай уткнула руки в боки и оглядела кухню, видимо соображая, как бы о Ване заботиться. А он вдруг вспомнил Олю, которая, вот так же, как и Таргитай сейчас, оглядывалась да прикидывала, что да как, но это было давно, когда им только дали эту квартиру, в период хрущевской «оттепели». А теперь перед ним стояла полная противоположность его сестры. Миндалевидные карие глаза соседствовали с прямым длинным носом, смотрели с вызовом, на губах не цвела немного неуверенная добрая улыбка Оли. Всем эта девочка отличалась от своей последней воспитанницы и, по стечению обстоятельств, матери. Вдруг дверь в квартиру распахнулась с громким «Есть соль для Великого?», а потом бухнулась о пакет с пельменями, которые Ваня так и не убрал в морозилку. За это время покупка оттаяла, и Гил как раз впечатался лапой в маленькую лужу талого инея с упаковки. Отпрыгнув на одной, ещё сухой, ноге и, прошуршав что-то на немецком, он посмотрел в кухню. Там какая-то девочка, вроде даже знакомая, отчитывала огромную страну за плохой рацион и полуфабрикаты. Таинственная полунезнакомка всплеснула руками и в один шаг оказалась в прихожей, взяла пакет с измученными пельменями и пока мужчины не успели ей возразить, выкинула нераспечатанную пачку в мусорное ведро. - Эй! Это была моя еда! – Брагинский как ошпаренный вскочил с табуретки, опрокинув её на пол. Негодование ушло так же быстро как и появилось, и теперь у Брагинского было лицо обиженного мамой ребёнка, было ощущение, что он даже готов заплакать, но уж очень от этого отвлекали ржущий Севастополь и стоящий всё ещё на одной ноге Гилберт. - Это вредная еда, - с холодностью патологоанатома заявила часть Украины. - Неделями могу питаться одними пельмени, как видишь, до сих пор жив, - негодовал Ваня, Сева к тому времени уже сполз по стене на корточки, держась одной рукой за живот, а второй утирая слёзы. – А если ты такая умная, так давай, просвяти меня, как правильно питаться! Сделай мне ужин! Или нет, нам, нам сделай ужин, всем троим. Ваня обвёл рукой всех присутствующих представителей сильного пола и с довольной лыбой победно обернулся обратно к Тарге. Глупый. Надеялся на то что это испугает девчушку, но она только вскинула гордо голову: - А вот и сделаю! – с этими словами Таргитай накинула куртку, влезла в кроссовки и вплотную подошла к Ване. Прямо совсем вплотную. Очень-очень вплотную. Потом Ваня почувствовал её руку у себя на бедре и залился краской. Таргитай торжествующе хмыкнула, наблюдая за остолбеневшим Брагинским, и убрала руку. Тогда Ваня понял, что у него из кармана только что вытащили деньги. - Что я, на свои деньги что ли вас кормить должна? – К ржущему Севастополю присоединился и Гилберт, сквозь смех всё ещё пытающийся узнать, кто это был. - Это Крым, - сказал Ваня отойдя от шока и улыбнулся, посмотрев в окно на уходящую хрупкую фигурку. - Твоя сестричка? - Мы не родные. - Интересное кино… - прусс вдруг прищурился и заулыбался, - ты бы поосторожнее, ведь статья за несовершеннолетних светит. - Она старше меня, - это было последней каплей, на лице альбиноса прошёлся поезд с эмоциями, в каждом вагончике сидела какая-то одна, поэтому было хорошо видно, как появилась шуточная печаль, по поводу возраста барышни, недоумение, недоверие, потом усмешка и ирония, закончилось всё немым вопросом во взгляде и желанием что-то спросить.       Предвидев все вопросы, восклицания и прочее, что мог выдать сейчас Калининград, Иван посадил соседа на свою табуретку, сам пересел на ту, что стояла поближе к плите, поставил на эту самую плиту чайник и, дожидаясь пока вода закипит, начал вводить друга в курс дела. - Давным-давно жила на свете женщина. Женщина эта слыла Хазарией. Гордая и сильная, воспитанная таврами и скифами, она влюбилась в Византийскую империю, и покорилась ему. От их союза появилась девочка, названная родителями Тавридой. От отца Таврика унаследовала красоту, правильные черты лица с прямым носом и тягу к наукам и искусству. От матери – непослушные волосы и своенравный характер. Таврида славилась своим послушанием, целые дни она могла проводить в храме. Но также могла она и уйти из дома на долгое время, путешествовать по хвойным лесам, исследовать горы. Во время одного такого путешествия она нашла медвежонка с перебитой камнем лапой. Мишку юная Таврика выходила, стала брать с собой на прогулки. Вместе они ходили по лесам, перебирались через горные ручейки и лесные речушки. Вырос её зверь и окреп, никому не давал хозяйку в обиду, за то прозвали его Медведь-горой или – Аю-Даг.       Однажды, почуяв опасность, Аю-Даг напрягся, зарычал куда-то в кусты. Из-за деревьев, с той стороны, в которую смотрел зверь, вышел молодой мужчина, статный, одетый в меха. Его звали Усулом. Девушка понравилась ему, и он решил, что Таврида должна ему принадлежать. «Ты бы придержала своё чудовище», произнёс Усул, когда зверь бросился на него, защищая хозяйку. «Не смей называть чудовищем моего друга», разозлилась Таврика. Но Усул не слышал этих слов, он пошёл на встречу Таврике, желая её забрать с собой. Гордая Таврида не захотела принадлежать ордынцу и бросилась бежать.       Выбежав на побережье, она поняла, что спастись уже не удастся. Лодка, на которой Таврика приплыла на свой полуостров, была сожжена воинами Усула.       Друг Тавриды, её Аю-Даг, не смог защитить хозяйку. Улусовы воины ранили его копьями и стрелами и бросили умирать. Тогда медведь из последних сил дополз до вод Чёрного моря и стал заглатывать солёную морскую воду. Сил на то, чтобы переплыть на тот берег, предупредить Византию, не было. И медведь надеялся дойти по дну моря до дворцов Константинополя. Вода всё не кончалась, а он всё пил-пил, соль оседала в желудке зверя, заполняла его изнутри, так он превратился в каменное соленистое изваяние. Не выдержав смерти единственного близкого сейчас существа, Таврида сдалась. Так девушка стала принадлежать Золотой Орде. Тот увёл её в свою юрту, привязать хотел, да не вышло, девушка оказалась с норовом. Тогда Усул порешил так: будет жить она, как птица в золотой клетке. Свобода будет, даже власть, но вот дальше своего полуострова уйти не сможет»       Ну, а дальше её захватил известный тебе Садык. Правда, полностью поработить у него так и не вышло. Она, очень гордая, не захотела никому подчиняться, кто её силой взял. Эдакая кошка, которая гуляет сама по себе. Её тогда на несколько частей разрывали, это грозило ей смертью, и она пришла к своему мишке Аю-Дагу. Отдала ему свою душу, сердце и память, и сама отдалась на растерзание захватчикам. Вот так, как-то.       Иван закончил своё повествование, на какое-то время в кухне повисла тишина. Иван вспоминал, Гил переваривал. - Ну хорошо, а сейчас, получается… - Гил запнулся, разрешая Ване закончить мысль за Великого, так как тут он был явно более сведущ во всей этой бредятине, чтобы узнать, что, всё-таки, получается. - Получается, что из-за всей этой кутерьмы, её гордое сердечко забилось и дало о себе знать. И, кстати, она не первый же раз такие фокусы выделывает. В советское время мы с ней очень хорошо общались, а потом так получилось, что мы с Крымом сильно поругались, ровно пятьдесят лет назад, кстати, и она опять такую штуку выкинула - хмыкнул Ваня. Сева кивнул, как бы в подтверждение непростого характера девицы. - Ладно, допустим, но почему Таргитай? Не Таврида или там, Таврика? – на этот вопрос собирался отвечать Севастополь. Он полез в карман брюк за телефоном, открыв Интернет, зачитал: «Таргитай— в скифской мифологии первочеловек, прародитель скифов, сын Зевса и дочери реки Борисфен. Персонаж, аналогичный Таргитаю, у греков именуется Гераклом», вещает сие Википедия. Назвалась, значит, в честь прародителя родителей, или что-то типа того. Но вот почему она себе мужское имя захапала – эт я не знаю, это, видимо, женская логика у неё такая… Вернулась Таргитай с большими тяжёлыми пакетами, как она это дотащила до дома, для мужчин так и осталось тайной, как и содержание пакетов - всех троих Крым выгнала из кухни. Но Гил начал к ней приставать, и был наказан за излишнюю горячесть – остался на кухне чистить картошку. Избежавшие этой участи Ваня с Севой поспешили покинуть «сейсмоопасную зону». Сбежали они, недалеко, в соседний с кухней зал, ну или гостиную, кому как удобнее. У Вани это был зал. Все всегда так и говорили: «Пойдём в зал», а Пруссию это вначале жутко бесило, когда он только начал жить с советской семьёй, но теперь и он привык. Ну так вот. Этот самый зал. Ваня с Севой подошли к окну, Севастополь приоткрыл его, вдыхая свежий воздух. Сегодня как-то слишком быстро бежит время. Вроде только-только было утро, а за окном уже темнеет. В комнате же было совсем темно, только свет от разгорающихся фонарей освещал очертания дивана, книжного шкафа и телевизора с журнальным столиком. Сева поделился своими особенными сигаретами, которыми он очень гордился. Носил он их в какой-то «неродной» упаковке, так как марку, производителя или ещё что-либо в этом духе выдавать не собирался. Может он вообще их сам крутил. Что, несомненно, делает ему честь, потому что сигареты были всегда отличные. - Он связывался с тобой или с Нинкой? - Приходил и к ней, и ко мне. Предлагал разместить свой военный флот у меня… Постой, разве ты ещё не в курсе? - В курсе, просто хотел убедиться. - Ну, я его и послал. И Нинка тоже. - Да я и не сомневался, - Сева не особо в это поверил. Брагинский почувствовал на себе его колючий смешливый взгляд, можно было бы на этот взгляд ответить, но тогда бы не произошло то, чего так ждал Ваня. Севастополь резко и быстро занёс правую руку за Ивана и, согнув в локте, с силой потянул его шею ближе к себе. С непривычки Ваня согнулся, повинуясь чужим движениям, и, чтобы не втемяшиться лицом в подоконник, ухватился руками за друга. Через смех, свой собственный и товарищеский, откуда-то сверху над ухом, Ваня пытался вразумить моряка. – Эй, отпусти, пусти, кому говорят, я ж государство! Не солидно как-то, знаешь ли. - Не солидно, говоришь, а в друзьях сомневаться солидно, а? – Сева посильнее надавил на шею Брагинскому, второй рукой трепя по голове. Возможности защищаться у России практически не было, единственное, что он мог сделать, это понаступать на ноги и попихать кулаками в живот Севастополю. Второе было себе дороже. Во-первых, пресс у моряка был каменный, во-вторых, начищенная холодная пряжка поясного ремня мягкости тоже не придавала. В какой-то момент эта самая пряжка несколько неприятно оцарапала щёку, тогда наша великая страна посчитала это ущемлением государственной гордости начала мстить. Грязными кроссовками прямо по ботинкам. – Эй, слышь, государство, ну чего ты делаешь-то, я их вот только-только начистил!       Обиженный Сева отпихнул от себя Брагинского и дал ему укоризненный подзатыльник. А потом всем своим видом стал старательно показывать насколько сильно его задела эта выходка. - Я их только вот только начистил! – сопел Сева. А Брагинский ржал. Вот так вот в наглую, стоял рядом и ржал. Правда потом Сева сообщил, что больше с Иваном не разговаривает, и вроде даже стал обижаться по-настоящему. Тогда Ваня принёс из прихожей тряпку, щётку для обуви и чёрный крем, для неё же, картинно опустился на колени и самым наинаглейшим образом стал чистить Севастополю ботинки, причём сладко при этом улыбался, говорил, что и носочки моряку постирать может. Сева даже терпел сначала, а потом, чертыхаясь, начал поднимать Россию с колен, Россия сопротивлялся, говорил что-то про отсутствие национальной идеи, про то, что в девяностые из его любимого водопроводного крана хотя бы водка текла, а теперь ничего, да и кран давно лежит где-то, злыми чиновниками отобранный во имя чего-то очень светлого и великого. Тогда Ваня оказался поваленным на пол, а в руке города-героя оказалась щётка с кремом на ней, видимо, грозило России очерномазиться.       Когда Таргитай вошла в комнату, её взгляду предстал запыхавшийся и счастливый Севастополь верхом на раскрасневшемся и таком же счастливом Брагинском, нос и щека которого были в чём-то чёрном. Чем могли заниматься двое вполне себе взрослых мужчин, чтобы выглядеть так, Крым решила не думать и постаралась не придумывать. В конце-то концов, эти вполне себе взрослые вполне себе нормальными могли быть только поодиночке, а вместе превращались в не наигравшихся в детстве идиотов, довольных жизнью. - Я только зашла предупредить, что ужин будет готов минут через сорок. - Почему она делает это? – задал риторический вопрос Ваня, когда Таргитай ушла обратно на кухню, цапаться с Гилбертом. – Готовит, ходит в магазин, хочет меня воспитывать. - Потому что её воспитывала Украина, - прозвучал риторический ответ от «наездника». - Ну да… Так, давай слезай, ты тяжеленный, - начал подниматься Ваня, Севастополь легко отпрыгнул немного назад и выпрямился, давая товарищу встать. - И ничего я не тяжёлый…Вот же ты сволочь, Брагинский, - Сева снова ухмыльнулся и косо взгляну на страну, приподнимая штанины чёрных, отглаженных до острой стрелки, брюк, а-ля барышня платье на балу. – Ты ж мне все брюки помял, ирод ты этакий. - Ну вот, я ещё и виноват! Что вы собираетесь теперь делать, Сев? Ясно, Альфред хотел подобраться ближе, занять Чёрное море, да и много чего ещё. - В одиночку мы бессильны. Ты знаешь. - Я поддерживаю и тебя, и Крым, да блин, весь народ поддерживаю, но остальные страны? – Из кухни косил жёлтый свет, крася паркет и ковёр в тёплые оттенки, оба сели на диван, понимая, что разговора всё равно не избежать, ни его ли ради сюда приехал Севастополь, оберегая милую Крым? - Вань, а давно ли ты стал трусом? С каких это пор для тебя мнение чёртового Запада важнее мнения собственного и братских народов?! - Сева, успокойся, я плясать под чужую дудку не намерен. Я просто пересказываю то, что мне говорил президент. Но и он не трус, не думай. Просто надо обставить всё так, чтобы комар носу не подточил. Надо играть по закону. - А те, кто на Майдане, те, кто Ольку баламутит, они тоже играют по закону?! – Сева вскочил с дивана и теперь мерил шагами комнату, помещалась ровно четыре шага, от окна до двери, Ваня считал. - Нет, в этом наша сила. Мы должны аккуратно и интеллигентно сунуть виновных носом в их собственное говно. Только так, играя по правилам, мы сможем заставить остальных играть по ним же. - Пока вы будете играть по правилам, весь мир рухнет! - Всё под контролем. Терпение. - С чего ты так уверен, что всё под контролем, - Сева остановился и теперь стоял напротив Ивана, смотрел толи с беспокойством, толи со злобой. - Потому что Путин спокоен. А значит всё хорошо. Пока президент спокоен – я тоже спокоен, - Ваня выпрямил ноги, откинувшись на спинку дивана, и прикрыл глаза, говоря таким тоном, каким дети обычно заявляют глупым взрослым о том, что Дед Мороз взаправдашний. - Блин, Брагинский… - договорить не дал показавшийся в дверном проёме Калининград. - Прекратите кричать, вы пугаете вашу Таргитай, - тихо огрызнулся он, помолчав, грубо добавил. – Жрать идите, всё готово.       Ужин был готов много раньше, чем планировалось. Жареная картошка с мясом. Всё жирное, жареное, вредное, короче, в лучших традициях. За столом сейчас каждый чувствовал напряжение, волнами исходившее от других. В жуткой тишине постукивали и чирикали вилками по тарелкам. Севастополь и Калининград сидели злые и раздражённые, не поднимая взглядов от тарелок. Ваня думал. Таргитай сидела вся сжавшись, услышанная ругань не давала покоя. Вроде бы, спокойный как айсберг Брагинский должен и всем вокруг внушать спокойствие, но это состояние он не мог подкрепить пока ничем, кроме глупой и наивной веры в доброго «царя-батюшку». Это пугало ещё сильнее, заставляло нервничать, тереть друг о друга руки, чтобы пальцы не так немели. Крым подняла глаза на Ваню, он ел спокойно и медленно, почувствовал на себе взгляд и поднял глаза. И улыбнулся. Тепло и ласкового, так, что нельзя было не ответить на улыбку. А когда улыбнулась сама Таргитай, сразу стало легче. Видимо, человеческие отношения – настоящее чудо, раз они могут изменять мир, пусть даже в масштабе одной квартиры, пусть только за кухонным столом. - Сева тогда правильно сказал, нам нужно вместе держаться, - набралась смелости Таргитай. – Не знаю как тебе, Вань, а нам без тебя не жить. - Драматизируешь, Нинка, - покачал головой улыбнувшийся Сева. - Не называй меня так, я же просила! - Да тебя ж не выговоришь, вот чего ты себе такие имена мудрёные придумываешь, - захлопал глазами Сева. - Вот да! А мы ей что-нибудь попроще сейчас придумаем, да? – поддержал Ваня, а Гил закатил глаза, он уже успел побывать и Гилушкой, и Гилушоней, и Градушкой, Оля когда-то называла Калинушкой, чтоб позлить лишний раз. - Может, Гюльчатай? – предложил первым Ваня, забросив вкусную вредную еду. - Офигеть проще. - Ну зато в рифму… Тогда ты что-нибудь тоже предлагай. - Да легко! - Ну, так давай. - Ну и дам. - Так чего же не даёшь? - А чё? Мне подумать уже нельзя что ли? Вот же прицепился. Снова не буду с тобой разговаривать. - Да ты просто не можешь придумать ничего дельного, - заржал Брагинский. - Будто бы ты сам много чего предложил, - захотел справедливости Гилберт. - Прекратите издеваться над моим именем!       Не прекратили. В результате долгих и оживлённых дебатов Гил пошёл смотреть телевизор, Таргитай побила Севу куском мяса, а Ваня проголодался и положил себе добавки. Правда так ничего путного и не придумали. «Тарга» звучала как «карга», что с лёгкой руки Вани превратилось в «корягу», а с острого языка Севы в «полено». Полено оскорбило женскую гордость Крыма, тогда, собственно Севастополь и получил куском жаренного вкусного мяса. Правда, мясо сползло с лица прямо на тельняшку, образовались красивые пятна жира. Сева чуть не плакал, пришлось в срочном порядке стягивать с него фланельку, надетую поверх вечной тельняшки, и укладывать город моряков на пол. Почему на пол? Да всё просто. Моряка решено было засолить, чтобы жирные пятна не остались, снимать тельняшку Сева отказывался, а в вертикальном положении соль с него ссыпалась. - Снял бы ты свой матрац, я бы постирала, - заявила Таргитай взявшись мыть посуду. - Неа, каждый моряк носик тельняшку под одеждой, - кивая в такт словам, изрёк Сева свою прописную истину. – Ты с меня и так фланельку мою стянула, тельняшку я не отдам, она у меня приросла к телу. - А как ты моешься? Прямо в ней, что ли? – Подал голос из зала Гил. Сева сделал вид, что не заметил, так и остался лежать неподвижно, с закрытыми глазами и сложенными в замок руками на животе. Тогда Калининград, оскорблённый невниманием к своей персоне, пришёл в кухню и пнул Севу в бок. Тот только почесал затянувшийся старый шрам на левой щеке и буркнул что-то про то, что его все обижают, то ботинки топчат, то униформу портят, а теперь вообще пихаются. Таргитай его стало даже жалко, она присела на корточки рядом со своим верным спутником и начала его гладить и чесать за ухом и по шее, Севастополь весь расплылся в довольной улыбке и даже помурлыкал. В этот момент Таргитай заметила один ужасный ужас, который был недопустим ни в её присутствии. - Ваня! А ну разуйся. Мне тут полы ещё мыть, а он в уличной обуви расхаживает! - Да я первый раз в жизни забыл снять! Вот потому что вы тут приехали без звонков, без предупреждений. Я может вообще испугался, когда вот этого морского волка, блин, увидел, – честно оправдывался Ваня, краем глаза замечая, как дальновидный Гилберт уже снимает с себя обувь, не дожидаясь «особого приглашения». Севастополь приоткрыл один глаз, оценивая штормовую опасность баллов в пять, и справедливо решая, что его, как объект недвижимый, ураган «Таргитай» не тронет.       Ване эта странная встреча сейчас напоминала ту самую, в больнице. Тоже шутки пополам с серьёзным делом, такой же немного нервный смех, звучащий от этого только громче и дольше. Смех будто бы ложился яркими пятнами поверх стали проблем. - Я не хочу возвращаться в Киев, к Оле. Думаю снять комнатку где-нибудь в Симферополе, - тихо проговорила Таргитай, оставаясь сидеть на полу возле дремавшего Севастополя. - Ваня, ты мне поможешь вещи перевезти? Я бы попросила Севу, но его Оля, боюсь, не пустит. - Только давайте-ка прямо завтра с утреца отчаливать, а то мне отгул всего-то на четверо суток дали, а дорога туда-сюда из этого времени половину съедает. - Хорошо, тогда сразу после завтрака всей честной компанией топаем на вокзал. А сейчас спать, - распорядился Иван, потирая ладони. А потом, обращаясь в первую очередь к Гилу, продолжил. – Можно обоих разместить у меня, или кого-то одного спихнуть к тебе. - Я забираю с собой малосольного, - оживился Калининград. – Попробую ночью с него стянуть майку. - Не майку, а тельняшку, - оскорбился Сева. – И не стянешь, силёнок не хватит. - Это мне-то не хватит, Великому Мне! И сил не хватит?! А ну пойдём разберёмся. - Завтра утром, тот, кто выживет, рассказывает мне, как всё было! – Попросил Ваня двух петушащихся, решая, на кого всё-таки делать ставку, на Чёрное море или на Балтийское?       Ваня бы и сам ушёл в сугубо мужскую компанию, но Таня заскулила, рассказывая, как ей грустно и одиноко будет одной в незнакомой квартире. Татьяне была отдана спальня в полное распоряжение на всю ночь, а сам Брагинский пошёл укладываться на диване в зале. А потом Таргитай потребовала сказку. Или колыбельную. Брагинский запротестовал, мол, какого хрена, я тоже спать хочу. В результате, Ване пришлось перебраться в спальню и устроиться прямо на полу - дальше Крым не пустила. Решили усыплять друг друга по очереди, Ваня потребовал колыбельную в обмен на сказку, и только получив согласие, начал сочинять на ходу: - Давным-давно, совсем давно, жил-был дядька Черномор… - О, поднимаем насущные проблемы, как оригинально. - Эй! Я случайно, просто это первое, что в голову пришло. И вообще, слушай, не перебивай. Ну так вот, жил-был дядька Черномор… - И служил он в Черноморском флоте, и было у него в подчинении тридцать четыре пацана, только-только с училища, правда, одного уволили по сокращению кадров, ну, и чтоб Пушкину рифмовать было удобнее. И звали этого твоего дядьку Черномора Севой! - Нет-нет, не говори, если не знаешь. На самом деле, Черномор уехал на остров Буян, в длительную командировку, а его племянник, вот как раз наш Сева, остался исполняющим обязанности вместо него! – оба, пока сочиняли «Правдивую историю становления Черноморского флота» вполне себе оживились, и стало совершенно не до сна. Конечно, как спать после лошадиного ржания на десять минут. Никак. Но было решено сделать над собой усилие и лечь уже спать, в этом нелёгком деле должна была помочь колыбельная, обещанная Таргитай. - Она не моя правда, но мне очень нравилась всегда. Слушай: Спи, младенец мой прекрасный, Таргитай чуть запнулась и насупилась, вспомнив, что её «младенец» метра в два ростом Баюшки-баю. Тихо смотрит месяц ясный В колыбель твою. Стану сказывать я сказки, Песенку спою; Ты ж дремли, закрывши глазки, Баюшки-баю. Ваня устроился на шинели поудобнее, поджав немного ноги и подсунув согнутую в локте руку под голову. Почему-то так всегда приятнее и уютнее засыпать, уткнувшись носом в собственный локоть, чем на любой самой мягкой подушке. По камням струится Терек, Плещет мутный вал; Злой чечен ползет на берег, Точит свой кинжал; Слышен шум воды, накатывающей на берег; где-то вода питает растения, а где-то вымывает тонкими струйками песок, забирая его с собой вниз по течению реки. Трава здесь немного влажная, оттого ночь кажется несколько прохладней, хотя всё равно тепло. Ваня приоткрыл глаза, сказочная ночь никуда не исчезла, видимо, он уже успел заснуть, в любом случае, это лучше постоянного ночного кошмара, почему он вдруг отступил? На пару метров ближе к воде лежала Оля, она свернулась клубочком и улыбалась каким-то своим снам. Сны во сне, интересно, не правда ли? Ваня решил укрыть её, всё-таки от реки долетали иногда капли, тогда сестрёнка смешно морщилась и сильнее жмурилась. Ваня уже взял в руки шинель, хотел накрыть ею сестру, но увидел как что-то сверкнуло в кустах, будто бы очки сбликовали на лунном свете. К ним, тихо и бесшумно, ночным зверем подкрадывался чечен с кинжалом в зубах. Странный чечен. Блондин вроде бы. Но чего ни увидишь во сне. Но отец твой старый воин, Закален в бою: Спи, малютка, будь спокоен, Баюшки-баю. Спокойствия вовсе не было. Он оказался так далеко от Оли, а враг уже подбирался совсем близко, находившись буквально в нескольких шагах от его сестры. Теперь Ваня стоял в нескольких верстах от сестры, он знал, отец помочь теперь не сможет. Он далеко во времени, его уже нет, сейчас сестёр может защитить только сам Иван. Сам узнаешь, будет время, Бранное житье; Смело вденешь ногу в стремя И возьмешь ружье. Я седельце боевое Шелком разошью... Спи, дитя мое родное, Баюшки-баю. Богатырь ты будешь с виду И казак душой. Провожать тебя я выйду - Ты махнешь рукой... Таргитай свесилась с дивана, Брагинский ровно дышал, уже успел заснуть. Она высвободила руку из одеяла и, продолжая петь, аккуратно перебирала пепельные волосы государства, она никогда не могла так быстро заснуть Сколько горьких слез украдкой Я в ту ночь пролью!.. Спи, мой ангел, тихо, сладко, Баюшки-баю. Стану я тоской томиться, Безутешно ждать; Стану целый день молиться, По ночам гадать; Стану думать, что скучаешь Ты в чужом краю... Спи, пока забот не знаешь, Баюшки-баю. Дам тебе я на дорогу Образок святой: Ты его, моляся богу, Ставь перед собой; Да, готовясь в бой опасный, Помни как сестру... Спи, мой Ванечка прекрасный, Баюшки-баю. Тарга прекратила петь, улыбнувшись сама себе, последние две строчки были благополучно изменены. Чтобы он не решил делать, чем бы для неё не обернулось уже близкое утро, Таргитай знала, Россия всегда будет её любить, любить как своих сестёр, тепло и нежно, охранять и оберегать от каждого, кто придёт к ней со злом. А теперь пора спать.