Противостояние

      Третий год в суровой неволе пролетел практически незаметно, как и для бывалых стариков, так и для Чон Опа. Многое произошло, но также многое и забылось. День за днем, когда парень оглядывался назад на свою былую жизнь, то все больше не понимал, как он жил раньше. То общество, в котором он когда-то крутился, словно белка в колесе, уже не казалось ему столь родным и правильным. Здесь, в железной клетке, люди будто чувствовали себя живыми и настоящими. Они не стеснялись проявлять свои истинные эмоции, не боясь, что остальные осудят их за то, что они «другие». В то время как обычные добропорядочные горожане задыхались от серости лиц, за чьими масками пряталась заплесневелая ложь. Чем дальше Мун жил, тем основательнее память стирала былые мемуары.       На четвертом году своего заключения парень окончательно слился с окружавшими его личностями воедино. Он полностью адаптировался к новой среде и научился не только выживать в таких условиях, но и даже получать от этого удовольствие. Он познакомился с множеством историй, которыми с ним порой делились другие зеки, а также получил жизненные уроки, о которых на университетских лекциях и не поведают. Он познал унижение, боль, страх, разочарование, гнев и чувство вины. Он прошел через это именно в тюрьме, где жизнь кипит и бурлит «по понятиям».       Нельзя сказать, что за столько месяцев в шестом блоке ничего не изменилось. Несомненно, Чон Оп приобрел некий авторитет среди мошенников и прочих преступников, но тем не менее он оставался самим собой и не принимал ничью сторону. Этим он и поддерживал свой «статус». Иногда он ввязывался в небольшие драки, чем закалял не только свой дух, но и тело. Благодаря ему, в их отсеке больше не было той дедовщины, с которой ему самому пришлось когда-то столкнуться на первых порах. Арестант постоянно уделял много времени своей физподготовке, после чего сравнительно недавно ему удалось набрать вполне внушительную мышечную массу. Он также заразился интересом к рукопашному бою и некоторым приемам из хапкидо, часто наблюдая «дружеские поединки» на прогулке, и иногда практиковался в их применении в особых случаях.       Это место многому научило простого семейного терапевта и заставило пройти через бесчисленное количество трудностей, а он взамен научил его обитателей быть капельку человечнее.       Сегодняшний ужин состоял из рыбьей похлебки, риса и двух вареных яиц – ничего нового, ничего примечательного. Мун сидел за столом с Баном и еще несколькими ребятами, с которыми они находили общий язык. Обычная болтовня зашла дальше, чем обычно, и коснулась темы «выхода из загона».       — Вот ты что бы первым делом сделал, если бы вышел сейчас? — спросил у своего знакомого один лысый мужик с козлиной бородкой.       — Я бы точно пошел в стрип-клуб и надрался как последняя сука, — ответил тот и глянул на ухмыляющегося Муна. — А ты, Ангел?       — Я надеюсь найти того, кто меня подставил, и разобраться с ним, — он разломал яйцо пополам и кинул его в суп.       — О, это интересно! Замочишь его? — встрепенулся бывший телохранитель. — Я бы такого точно кишками задушил, вот честно. Никогда не понимал, как можно своих сдавать – так поступают последние гниды…       — Надежда… — вдруг заговорил Ястреб, перебивая соседа, чью верность хозяину оценили в пожизненный срок. — Страшная штука. Она может и убить человека.       — О чем это ты толкуешь опять? Не фига не понимаю его никогда! — бездумно фыркнул вспыльчивый заключенный, не углубляясь в суть сказанного.       Как бы то ни было, но Ангел все-таки задумался. Почему же его надежда может кого-то погубить? Ен Нам все-таки до сих пор не знает о том, что он действительно сел по ложному обвинению. Да и кому это вообще было бы интересно? Никто не в курсе такого судьбоносного поворота в его жизни, кроме него самого и тех, кому это было на руку. Что может произойти, если он докопается до правды? Если это будет угрожать ему, то он попытается свершить правосудие, а если ничего не выйдет, и он погибнет, то наплевать. Все равно на свободе ему многое уже не светит: ни семьи, ни друзей, ни полноценной работы. Ему в любом случае придется начать строить все заново, и на это потребуется до черта времени. И вовсе не факт, что он сумеет это до конца склеить.       Как раз утром Чон Опу сообщили о том, что в 15:00 его будут ждать на комиссии по вопросу об условно-досрочном освобождении. Когда-то он с нетерпением ждал этого дня и даже подготавливал целую речь, которая сыграет немаловажную роль в его будущем. Но сейчас все было иначе. Он не был уверен в том, что следует им говорить, а что – нет. Буквально пару лет назад он так и видел себя, сидящего на стуле в наручниках перед высокопоставленными лицами и рассказывающего о том, каким честным и приличным человеком он был, и как жестоко с ним обошелся южно-корейский закон. Сейчас же он больше не искал для себя оправдания, ему было просто интересно взглянуть на те жирные рожи, которые считают себя палачами, и улыбнуться им так, чтобы у них вместо слез потекла из глаз кровь. Кровь таких же несчастных и невиновных людей, на которой они нажились.       По дороге в свою берлогу, ребята зачуяли неладное, замечая рядом с девятнадцатой камерой четверых охранников, они словно ждали их возвращения после скудной и бедной трапезы. Зеки по соседству громко возмущались и чертыхались во все стороны, а Ястреб настороженно прищурился, беря Ангела за кисть и чуть притормаживая.       — В чем дело?       — Кажется, шмон.       Мужчина отпустил его руку также быстро и стремительно направился вперед, проходя мимо двух дозорных и заходя в их лежбище, где все было перевернуто с ног на голову. Начальник охраны стоял возле толчка со сцепленными за спиной руками и высоко приподнятой головой, встречая арестантов хладнокровным взглядом.       — Заключенный №625, я требую объяснений, — громко провозгласил он, вынимая из-за спины самодельный ножик. — Это было найдено под вашим матрасом. Весьма прискорбно, видимо, вместо кабинета собеседования вам придется отлучиться в карцер.       Мун стоял с выпученными глазами рядом с Баном, не двигаясь с места. Язык будто только что отсох и прилип к небу, противясь глупой попытке заявить главному надсмотрщику о том, что он здесь совершенно не при чем. Как он это докажет и кто ему поверит? Лицемерная ложь и живучая несправедливость всегда найдут путь к уничтожению правосудия и честности.       — Это – мое, — сиюминутно среагировал Ен Нам, делая смелый шаг вперед. Он непоколебимо сверлил удивившегося служащего ненавистным взглядом, потому что прекрасно понимал, чего тот хотел добиться. Он отлично знал своего сокамерника и никогда бы не поверил в подобную чушь.       — Вы уверены в этом, №518?.. — прошипел сквозь зубы начальник, свирепо сжимая заточенное оружие в ладони.       — Уверен. Заключенный №625 ничего об этом не знает. Я прятал чикалку под его матрасом, потому что это менее заметно. Иначе он бы меня спалил, — без колебаний соврал Ястреб.       — Что если мы проверим отпечатки?.. — попытался подловить его тот.       — Думаю, это лишь отнимет ваше время, — Нам сразу понял, что тот неумело блефует. Он не найдет на подкидной улике ничьих отпечатков, кроме своих собственных.       — В темную его, живо! — вынес свой приговор местный судья, еле сдерживая свое негодование от того, что все обернулось совсем не так, как хотелось бы. Если бы «его подозреваемый» вернулся с ужина без сопровождения этого самоотверженного дурака, то все прошло бы гладко.       Дозорные поспешили выполнить поступивший приказ и заковали руки провинившегося в наручники, выводя из маленького помещения. Чон Оп стоял в полном оцепенении, провожая Ен Нама невразумительным взором, однако остервенелый начальник напомнил ему о своем существовании гневным выкриком с нервно дергающимся веком:       — Чего встал, отродье?! Пиздуем, мать твою, на комиссию!       Кабинет, в котором проводилась непростая беседа с узниками закона, находился в первом блоке, поэтому Мун преодолел вместе с сопровождающей охраной довольно большое расстояние. Такая незначительная прогулка пробудила в нем старые воспоминания о том дне, когда он только прибыл в свой конечный пункт назначения и стал жителем решетчатого городка. Тогда его шаги были медлительными и неуверенными, и он постоянно озирался по сторонам. Но сегодня он спокойно и твердо шел вперед без оглядки. Парень все еще пребывал в замешательстве из-за случившегося. Конечно же, этот чертов нож не принадлежал Бану, но он, тем не менее, взял всю вину на себя, когда она была предназначена ему. И теперь неизвестно, как долго Ангел еще не увидит своего собрата, чтобы поблагодарить. Возможно, в тюрьме и не существует такого понятия как «истинная дружба», но зато есть кореша, которые способны на понимание. Нельзя сказать, что поступок Ен Нама был предсказуем, ведь за эти года его характер одиночки так и не изменился, однако все же он продемонстрировал Чон Опу и иную сторону, какой мало кто мог похвастаться.       Произошедший инцидент заставлял задуматься не только о своем спасателе, но и о загадке случившегося. Сама подстава явно указывала на то, что кто-то не хотел, чтобы Ангел получил возможность пройти комиссию. Но кто бы это мог быть? Кто-то из заключенных? Если да, то он понятия не имел, кого в последнее время мог так сильно разозлить. А если это была прихоть кого-то свыше? Этот вариант казался более логичным. Но почему? Почему кто-то так сильно желает, чтобы он проторчал здесь еще пару лет? Чем же он так мешает этому человеку своим освобождением? Этот вопрос разжигал в нем неимоверную злобу и охоту к скорейшему разъяснению. Он обязан выяснить, кто посмел пойти на столь грязную уловку, из-за чего его сокамернику придется отбывать незаслуженное наказание.       Лица заместителя директора и прокуроров нужно было запечатлеть на камеру и повесить на стенку в самой шикарной рамке, когда заключенного №625 завели в уютное помещение и усадили на складной стул перед ними. Было предельно ясно, что его никто не ждал, поэтому дело с его историей занесли чуть позже.       Свалившийся им как снег на голову арестант без тени опаски пристально смотрел им в глаза и еле сдерживался от широченной улыбки, заставляя взяточников стыдливо отводить взгляды и копошиться в своих бумагах. Каждый из них осознавал, что свинская подлянка с треском провалилась и не видать им обещанной второй части мзды. Поэтому, как только перед их носом оказалось папка с досье и остальными документами, касающиеся совершенного преступления, они незамедлительно начали собеседование. По правде говоря, если бы Мун не сидел в тюремной форме и железных наручниках, то однозначно бы считал, что сейчас отчитывается перед воспитателем в детском саду. Некоторые вопросы казались ему столь глупыми, что он не мог отвечать на них без ироничной улыбки. Однако последний вопрос показался ему менее идиотским, чем предыдущие, поэтому дал более развернутый ответ.       — Как вы считаете, проведенное здесь вами время как-то повлияло на вас?       — Время? Нет. Место – возможно. Знаете, для нас, жалких преступников, загнанных под одну дырявую крышу, не существует секунд, часов и минут. Мы просто катимся вперед, получая пинки под зад: встаем, когда нам велят, едим, когда позволяют, выходим во двор, когда говорят. Я понятия не имею, какой сегодня день недели и число. А если вы хотите знать мое мнение об этом месте, то думаю, что скорее я повлиял на него, чем оно имело на меня воздействие. Я никогда не забуду о нем, ведь тут происходит то, с чем на воле практически невозможно столкнуться. Поэтому я благодарен.       На столь противоречивой реплике небольшое собрание было окончено. Решение по вопросу об условно-досрочном освобождении будет объявлено примерно через неделю. Если Муну все-таки скостят срок на два года за примерное поведение, то ему останется около 11 месяцев. Хотя его мало интересовали детали, и он вовсе не собирался чирикать на стенке возле подушки прямые палочки, обозначающие оставшееся количество времени, и зачеркивать их. Его куда больше волновал поиск источника, который даст ему достоверную информацию о подстроенном нарушении одного из самых главных здешних правил.       Сначала парень узнал, что Ястреб вернется лишь через месяц, поэтому придется нехило потрудиться, чтобы успеть обо всем разузнать без его помощи. Вначале это казалось почти нереальным, ведь некоторых людей невозможно разговорить без солидной платы, но чем усерднее он прокапывал путь через витающие в воздухе слухи, тем ближе приближался к истине. Через несколько дней ему удалось выяснить, что приказ поступил с самой вышки, а именно от заместителя, с которым ему не так давно посчастливилось столкнуться лицом к лицу. После этого «расследование» Чон Опа зашло на некоторое время в тупик. Он чувствовал, что близок к самой разгадке, однако недостаток его ограниченных связей препятствовал дальнейшим действиям. Ему нужно было вычислить скрывающегося активиста среди зеков, который наверняка знает обо всех подробностях.       Этим человеком оказался молодой богатей, зарезавший отца, который отлично конспирировался в отличие от Гробаря и не выставлял свою всезнающую рожу напоказ. Ангел редко пересекался с ним в столовке и где-либо еще, поэтому можно было сказать, что это была их первая встреча и первый разговор. Этот убийца оказался не таким уж избалованным, каким Мун его изначально представлял, так что попросить его об одолжении было не так уж сложно, ведь его всего-навсего интересовало имя заказчика подставы.       Примерно через сутки они вновь встретились после душа, и состоятельный активист сообщил ему имя. Чон Оп несколько раз переспросил его, не могли ли охранники ошибиться в своих сведениях, но он лишь отрицательно мотал головой.       — Этого не может быть! Не может! — юноша никак не мог поверить доносчику и бешено заорал в раздевалке, колотя кулаками по кафельной стене в порыве убийственно больных эмоций. Все тело одуревало до нервной тряски от пронзившего его горького ужаса и гадкого осознания чудовищной правды, к которой он так яро и упрямо стремился. Дыхание перехватывало от колючего кома в груди, в которое превратилось его напичканное обидой и гневом сердце, и глаза несносно защипало от подкравшегося плача. Разбитые в кровь ватные руки вдруг опустились, и он обессиленно припал к холодному полу.       Еще никогда прежде Мун Чон Оп не плакал навзрыд, сидя на коленях из-за открывшегося признания собственной слепоты и беспомощности. Еще никогда прежде слезы не выплескивались наружу под гнетом столь безумной боли, от которой хотелось долбиться башкой о стену, пока череп не разломится на куски, дабы избавить его от сбрендившего серого вещества. Он был готов заживо вскрыться, лишь бы вернуться назад и остановиться. Остановить самого себя, чтобы не добираться до намеченного конца, чтобы не бороться за эту чертову правду, чтобы жить в неведении дальше, чтобы ни о чем не знать… Чтобы не знать, что тот, кто подкупил государственных работников, был его старшим братом.       Люди, гонимые надеждой, всегда ждут правду. Люди ищут ее всюду ради спасения и оправдания. Они цепляются за ее нити, сплетая их в тугую веревку, которой после может хватить настолько, чтобы обвязаться ею вокруг шеи и задохнуться. Святая правда с надеждой способны убивать наивных глупцов не меньше, нежели грешная ложь с молчанием.