Противостояние

      Весна за окнами порядком потрепанного после бурной зимы города пришла с большим опозданием, но зато с неплохими новостями. Изгнанник, проживающий за колючей проволокой вот уже пятый год, был несказанно рад, когда март озарил своим присутствием не только окружающую природу, но и пролил чуточку света в его бессолнечную жизнь. Когда парень уже было совсем позабыл о том, что не так давно решался вопрос о его дальнейшей судьбе в плену четырех пошкарябанных стен, с немалой задержкой, но его оповестили о том, что комиссия приняла решение максимально скостить ему срок, а именно – в два года. По правде говоря, это была весьма странная и настораживающая новость, особенно когда ему еще раз перечислили весь список нарушений, которые повлекут за собой отмену вынесенного свыше решения. Если вдаваться в подробности каждого пункта, то проще было вовсе не вылезать из камеры, дабы не нарваться на лишние проблемы. Однако неутешительная перспектива – торчать безвылазно и сидеть на жопе ровно в тихой и одинокой клетке – как-то не шибко его прельщала, поэтому Мун просто взял себе на заметку, что следует быть более осторожным и осмотрительным.       Вслед за необыкновенной новостью последовало еще одно благоприятное событие. Ястреб наконец-то вернулся из карцера в весьма хорошем расположении духа, что тщательно скрывал за типичной для него непроницаемой маской серьезности и невозмутимости. А вот Ангел и вовсе не думал прятать свою радость в связи с его возвращением. Он по-братски обнял своего сокамерника, чьих ночных молитв и колких замечаний за обедом ему так не хватало. Столь откровенно чувственный жест порядком смутил жесткого и неприступного мужчину, который уже давненько отвык от подобных прелюдий, поэтому он, как и всегда, среагировал в присущей лишь ему одному манере:       — Поди замуж звать собрался. Я прямо не знаю, плакать мне или ржать. Может, провести обряд по изгнанию дьявола?       — Не стоит. Ты ведь знаешь, что я – чистый ангел воплоти, — подхватил его неподдельно доброе настроение Мун, отступая назад, чтобы дать Бану спокойно выдохнуть.       — Ну, что интересного расскажешь? — он окинул камеру ностальгическим взглядом, едва ли пряча довольную ухмылку. Конечно, он побывал в одиночке далеко не первый раз, поэтому проторчать там каких-то сорок пять дней не было чем-то новым и подавляющим его стальные нервы, однако после двух недель безмолвного заточения в тесном помещении он порядком устал от непривычной тишины и отсутствия живого общения, к которому успел привязаться, будучи сожителем еще одного человека, из-за которого он собственно там и провалялся.       — В принципе, ничего особенного. Мой запрос одобрен, — преспокойно повел плечами тот.       — Попахивает жареным. На твоем месте я бы не расслаблялся, — остро подметил темноволосый мужчина, взбираясь на пыльную койку. — Ты разнюхал что-нибудь насчет заказчика?       — Да, — коротко ответил Оп, облокотившись спиной о бетонную стену в смятении. Ему многое хотелось рассказать, а также от всей души выразить свою признательность тому, кто принял весь удар на себя, но парень отчего-то не знал, с чего стоило бы начать и как верно истолковать собранную им информацию, от которой ему до сих пор было чертовски тяжело и больно на душе. Невзирая на то, что он уже порядком утихомирился, переварив внутри злосчастные результаты собственного расследования, и поклялся себе в том, что на этот раз никто не сумеет выбить его из колеи здравого смысла, он все-таки частично пропускал через себя некоторые сомнения. Ведь не так просто осознать до конца, что член твоей семьи не только угодил в незаконный бизнес, так еще и решил слить все бремя на плечи вовсе непричастного к этому делу родному брату. А перед Ен Намом ему было даже стыдно, и Чон Оп был готов встать перед ним на колени, лишь бы скинуть сотую долю гложущей вины, что так сильно давит и расщепляет его изнутри.       — Раз помалкиваешь, значит, мне не следует знать подробностей, — рассеянно заключил тот после длительного молчания. — Но мне оно и не надо. Если ты в курсе, то этого достаточно, чтобы избежать подобной херни в будущем.       — Знаешь, на самом деле я… — тихо и еле разборчиво начал было Мун, но Бан широко зевнул и перевернулся на бок лицом к стене, легонько махнув кистью руки.       — Потом. Я спать.       Однако «потом» так и не наступило. Но не потому, что бывалый богомольщик держал в сердце пустую обиду или не верил в искренность и честность своего соседа. Наоборот, он не стал вновь возвращаться к этому разговору, потому что знал, что если парень колеблется и не хочет до конца выкладывать то, что у него на уме, то это касается непосредственно него самого и никого больше. Бан не желал вторгаться во что-то сугубо личное, допытываться до бесполезных интриг и быть чьим-то психологом, поскольку он был тем, кто прожил с ним бок о бок четыре года, и мог с полной уверенностью сказать, что Мун вырос чуть ли не на его глазах и превратился в сильного и стойкого мужчину, который вполне может и сам о себе позаботиться. А что касается его нежелания делиться чем-то столь важным, то в этом не было ровным счетом ничего предосудительного, ведь у каждого из нас есть свои тайны, которые мы вправе унести с собой в могилу.       Иногда Ен Наму казалось, что он гораздо сентиментальнее самого Чон Опа, ибо выглядело так, будто он вот-вот расскажет ему о своей прошлой жизни: о семье, о роковых знакомствах, о предательстве и алчности друзей, о своей неосторожности – в общем, абсолютно обо всем, что привело его к судебным разбирательствам и пожизненному заключению. Но он все также старался придерживаться строгих принципов, исходя из прошлого опыта – чем меньше люди знают о тебе, тем проще живется.       Хотя все же к этому парню он испытывал какие-то особенные чувства. Их довольно сложно охарактеризовать, но вполне можно было назвать «братскими». Нет, вовсе не те липовые отношения, которые частенько выстраивают здесь, в отстойнике для отбросов, для поднятия репутации и взаимовыгодному сотрудничеству, а те, что были близки к «кровным». А о таком понятии Ястреб знал не понаслышке, ведь у него самого имелся младший брат-близнец, который во многом походил на него не только внешне, но и характером. Нельзя сказать, что и Мун был ему вровень, но этот интересный кадр вызывал в нем те же самые ощущения, сходные тем, что он пропускал через себя, когда всегда находился рядом с единственным родственником. Невидимая и утонченная связь между двумя братьями была слабо заметна на первый взгляд, но на самом деле она гораздо мощнее, нежели бы кто-то мог себе представить. Оба отличались достаточно суровым и закаленным характером, но старший брат всегда заботился о младшем, был на его стороне, независимо от ситуации, и всячески поддерживал в нелегкие времена. Именно он был опорой в их маленьком, но прочном семействе, состоящем всего из двух человек.       Когда заключенный №518 впервые увидел новоиспеченного арестанта, который походил скорее на сумасшедшего, которого по ошибке отправили не в ту клетку, он был практически полностью уверен в том, что тот долго не протянет. Об этом говорил его вечно истрепанный вид, хилое телосложение и пугливый взгляд. Поэтому Бана даже и не посещали мысли о том, что когда-нибудь столь безобидная серая мышь покажет свои клыки и в корне изменит свой статус «пищи» в глазах окружающих саблезубых тигров и прожорливых волков на статус «хищника». Верно говорят, что нельзя недооценивать чужие возможности и способности. Мало того, что Мун получил некоторое влияние на остальных зеков, хотя и вовсе не стремился к этому, так ведь еще сумел завоевать доверие весьма скептичного и осмотрительного Бана, которого редко волновали «левые люди».       Со временем Ен Нам решил, что никто из них не должен доказывать свое доверие душещипательными историями и трепетными откровениями, сотканных из обрывков старых воспоминаний. Когда-нибудь просто наступит подходящее время, которое сблизит их еще больше. Когда-нибудь.       Спустя полторы недели, на улице значительно потеплело, и обитатели бетонного «замка» избавились от мешковатых изношенных курток, когда выходили на свежий воздух. Следы слякоти и тонкого льда, оставленные после хмурой зимы, уже практически исчезли с бликующего на солнце асфальта, что стало самым большим праздником для заключенных, ведь теперь они снова могли резаться в баскетбол на специально отведенной для сего занятия площадке. Рослые мужики и крепкие юноши резвились с мячом, словно маленькие дети, полностью отдаваясь игре, а старики и мелкие шайки наблюдали за соревнованиями, делая ставки на определенных участников. Вместе с теплой весной начала просыпаться не только окрестная природа, но и заспавшийся азарт с адреналином в крови головорезов.       Естественно, Ангел не остался стоять в стороне и подключился к игре, сформировав собственную команду из тех, кто ему был наиболее близок и в чьих спортивных способностях он был уверен на все сто. Сам же он не был выдающимся баскетболистом, но умел неплохо выворачиваться из тяжелых блокировок и четко пасовать. К тому же, ему была необходима хорошая разминка в такую замечательную погоду.       Небольшой турнир, судьями которого была парочка охранников, стал объектом пристального наблюдения всего шестого блока. Зрители победоносно вопили и размахивали руками, когда кто-нибудь из разгоряченных соперников приносил очки своей команде, а иногда порывались с мест с громкими возмущениями, когда кто-нибудь умышленно нарушал правила.       Чон Оп вел бесхитростную игру, полностью полагаясь на свою выносливость и поддержку со стороны остальных членов его команды, но в какой-то момент он оказался возле кольца противника совершенно один, поэтому медлить и ждать, пока более опытный участник добежит до очерченной зоны, в которой можно передать мяч и сделать бросок, не было времени. Он сосредоточенно прищурился от слепящих лучей солнечного света и подпрыгнул как можно выше, однако капризный мяч, словно нарочно, решил подразнить его, прокатываясь по ровной траектории железного кольца и шустро выскакивая из него, шлепнувшись несколько раз об асфальт и покидая поле.       Через несколько секунд судьи оповестили всех присутствующих об окончании матча и объявили победителями команду противников. Один из зеков, что был на стороне Муна, подошел к нему, хрипло пыхтя и раздосадованно скрипя зубами в иступлении:       — Какого черта ты не дождался меня?! Разве так поступают с братьями?!       — Разве я когда-то говорил, что мы – «братья»? — тот приподнял брови, впервые наблюдая за тем, как одного из его знакомых одолевает ярость по отношению к нему. Признаться, заключенный №625 никогда не испытывал к нему какой-то особой привязанности, да и тот не отличался большим дружелюбием, но они частенько сидели за одним столом в столовке и вели самые обычные беседы. Поэтому слышать столь громкие слова было чем-то непонятным и даже смешным.       — Вот же ублюдок! — ярость взвинченного мужчины била через край, и он, не раздумывая, накинулся на виновника проигрыша их команды, заваливая его на землю и обнажая свирепые кулаки внушительных размеров. Заключенный №625 впечатался в шершавый асфальт и успел лишь закрыть лицо локтями, дабы избежать серьезных увечий, но это совершенно не помешало зачинщику драки вбиваться твердыми костяшками под ребра несопротивляющегося Чон Опа.       Парень изо всех сил старался сдерживаться и позволял нападающему наносить прямые удары по болевым точкам у всех на глазах, потому что знал, что любые ответные действия поставят крест на его досрочном освобождении. Он крепко стиснул зубы и задержал дыхание, не позволяя себе сорваться с невидимой цепи, приковавшей его к подписанному договору. Терпеть вновь прилюдное унижение и физическую боль было столь же отвратительным, как и просроченная рисовая каша по выходным, однако теперь чувство незащищенности и позора не пугало его. Он был готов к непредвиденным обстоятельствам и знал, на что идет.       Через пару минут, когда зрители и охранники заметили развязавшуюся заварушку, зачинщика оттащили в сторону и хорошенько огрели дубинками, после чего отволокли в одиночку, а Муна потащили в лазарет на осмотр к прикорнувшему доку. Всю дорогу потерпевший оставался в трезвом сознании и был спокойным. Медик в какой-то степени обрадовался его появлению и позволил себе отшутиться, когда они остались наедине:       — Давненько я тебя не видел. Думал, выпустили уже или в черный мешок засунули в мое отсутствие.       На сей раз между ними не состоялось долгой беседы. Оказалось, что Ангел отделался лишь двумя ушибами без каких-либо переломов, которые рассосутся через пару-тройку недель – все-таки самостоятельные тренировки и усиленная нагрузка на брюшной пресс не оказались лишними. К тому же, парень был не в самом лучшем расположении духа, посему не проронил ни единого слова, пока дотошный доктор осматривал его с ног до головы. В связи с этим, счастливчик уже через час оказался в своей камере, лежа на не застеленной постели.       — На ужин не пойдешь? — спросил сосед, спрыгивая с верхней койки.       — Нет, — коротко и внятно ответил тот, в тысячный раз пересчитывая количество железных петель крепления верхнего этажа кровати.       — Не знаю, ты, наверное, и сам догадался, что его на это подбили.       — Догадался.       — Дальше будет еще тяжелее, поэтому… В общем, ты и сам знаешь, — безмолвно матюгнувшись одними губами в самом конце, он быстро покинул их лежбище, оставляя сбившегося со счета Опа одного. Хотя какой смысл начинать счет с начала, если он и так знает количество петель? Результат все равно будет тем же, начни он слева или справа – не имеет значения. Точно такой же предрешенный итог ждет и его самого, с какой стороны не посмотри.       Живот саднило и крутило от ноющих ушибов и легкого голода. Ангел никогда не пропускал ужина, однако, несмотря на неуемные верещания желудка, его хозяин не предавал этому большого внимания. Он был уверен, что сейчас ему и кусок хлеба в горло не полезет. А если все-таки и влезет, то сольется в унитаз через несколько минут вместе с пенистым желудочным соком.       Казалось, что еще совсем недавно он только обрел равновесие после жестокой новости о своем брате, а сейчас перед ним вновь тот самый обрыв, на краю которого он стоит на одних цыпочках. И всего лишь один маленький толчок способен столкнуть его вниз на самое дно, откуда уже невозможно выкарабкаться. Любое неверное движение, любая потеря контроля над собой – и он уже обречен. Сегодняшнее происшествие на площадке, когда абсолютно все видели его беспомощность и слабину, станет началом его новых испытаний – в этом Мун нисколько не сомневался. Возможно, многие решат, что теперь им ничто не будет мешать и угрожать со стороны безобидного заключенного, и воспользуются моментом потешить свою извращенную натуру. И они, к сожалению, будут правы. Возможно, будут и те, кто поймет позицию обезоруженного Чон Опа и не будут искать в нем своей «цели», но их определенно будет не много. Вызывать понимание среди зеков – пустая трата времени. Здесь можно лишь только насильно внушать страх, демонстративно сжирая остатки моральных принципов, плюясь в сторону чьих-то проблем.       Дни шли неизменной вереницей только вперед. Закончилась теплая, но временами промозглая весна, уступая свою смену жаркому и душному лету, а затем осенней прохладе и свежести. Мир вокруг продолжал преображаться, чередуя палитру неиссякаемых красок. Однако для кого-то в тюрьме время словно остановилось и не двигалось с места. Оно растянулось в длинные секунды-минуты и минуты-часы. Лишь световая смена дня и ночи служила веским доказательством того, что где-то там, снаружи, жизнь течет в своем установленном ритме.       За прошедшие шесть месяцев Мун стал частым гостем в лазарете, но уже не столь приветливым и многословным, как раньше. Вязкий кисло-сладкий аромат медикаментов раздражал его чувствительное обоняние, а от одного вида всех этих колбочек, баночек и стопок коробок становилось не по себе. Все это казалось ему теперь таким чуждым, далеким и чужим, что уже было сложно представить себя вновь в белом халате в каком-нибудь госпитале. Да и к чему вообще нужны такие фантазии? Ведь его уже давно лишили врачебной лицензии, поэтому красный крестик уже не будет вышит на его униформе, а скорее перечеркнет его любые попытки взяться за старое. Исходя из таких размышлений, заключенный, чей срок неторопливо приближался к концу, все чаще заходил в тупик. Чем же он будет заниматься на свободе? Куда он пойдет? Где будет жить? Работать? Кем и как?       В какие-то моменты в его голове сновали совершенно безумные мысли о том, что, может быть, было бы лучше остаться за решеткой, ведь это сделать куда проще и легче, нежели чем ежедневно поддаваться гнусным нападкам со стороны разбуянившихся зеков и коррумпированных надсмотрщиков. Достаточно еще всего лишь разок прихлопнуть какого-нибудь здоровяка, только уже у всех на глазах, и тебе обеспечат продление «бесплатной аренды» еще, как минимум, лет на десять. Все преступники, живущие в изоляции более пяти лет, сталкиваются с подобной проблемой. Они начинают считать тюрьму своим домом, своим убежищем – тем местом, где у них есть абсолютно все. А выйдя в свет без наручников и пристального надзора и контроля, они теряются и боятся неизвестности. Они покидают свой дом и со временем, не справляясь с собственным страхом и бессилием, ищут и находят пути возвращения. И почему правительства большинства стран по сей день считают, что именно тюрьма является эффективным исправительным инструментом сломанных ячеек общества? Неужели они совершенно не догадываются о том, что это лишь только развивает энтропию? Или же они к этому и стремятся?..       Несмотря на весьма беспокойную обстановку, Чон Оп все же частично ликовал тому, что никто не метит в сторону его задницы. Все же его старые «подвиги» хорошо осели под черепной коркой местных обывателей. Никто не может быть уверенным на все сто, что этот парень вновь не выйдет из себя и не устроит «темную» кому-нибудь из весельчаков, невзирая на его ангельское терпение и выдержку. Плюс ко всему, он никогда не присоединялся ни к одной из каст, не был активистом и не имел никаких связей за стенами, что делало его самовольным отшельником системы. А такие одиночки-ошибки всегда считались опасными, поэтому если существует хоть малая вероятность того, что можно их как-то «исправить» или «удалить», то почему бы не воспользоваться столь подходящим моментом?       Одним выходным вечером, когда часть арестантов по очереди занимала свое личное время в душе, заключенный №625 обнаружил, что забыл свое мыло в камере, но возвращаться обратно из-за такой мелочи было лениво и не безопасно, поэтому решил обойтись и без его помощи.       — Возьми мое, — протянул свой кусок Ен Нам через кафельную перегородку меж двумя душевыми кранами.       — Спасибо. Из головы вылетело, — поблагодарил тот и принялся надраивать им плечи и подмышки.       — Ты уже совсем скоро свалишь отсюда, — Ястреб кратко поглядывал на его оголенную верхнюю часть тела, усеянную мелкими ссадинами и старыми вперемешку с новыми затекшими ушибами. — У тебя есть кто-нибудь, кто мог бы тебя встретить?       — Нет, — практически сразу ответил Ангел.       — Ясно, — нахмурился мужчина, смывая остатки пены с отросших волос и о чем-то скрупулезно задумавшись.       — А у тебя есть кто-то, кто тебя по-прежнему ждет?       — Да, у меня есть брат-близнец, — хмыкнул Бан, выключая горячую воду, заканчивая умывание своим ритуалом для закалки холодной водой.       — Серьезно? И вы сильно похожи? — приподнял брови Мун с глупым вопросом.       — Да, ты, кстати, напоминаешь мне его иногда. Такой же странный и молчаливый парень. Думаю, вы бы нашли общий язык, — заключенный №518 пристально посмотрел на собеседника и широко улыбнулся, обнажая розовые десны в удивительно красивой и обескураживающей улыбке, которая доселе еще ни разу не являлась перед глазами парня. Она словно осветила его с ног до головы невидимыми и яркими лучами, проникая в стойкую оболочку души и согревая ее изнутри. В эту секунду он понял, что по-настоящему доверяет этому необъяснимо зародившемуся теплу внутри, и его сердце готово открыться навстречу окончательно и бесповоротно человеку, который вправе называться его «братом». И он также пронзительно и откровенно без всякого надрыва и сомнений улыбнулся ему в ответ.