Шведская семья

После тренировки Олаф, предупредив Ингвара, заехал в офис к отцу. Тот, несмотря на болезненное состояние, все свое время и силы отдавал бизнесу, высидев на совещании со всеми руководителями отделов и директорами заводов до обеда. Олаф как раз зашел в приемную, когда из кабинета стали выходить сотрудники, направляющиеся на ланч. Секретарша тоже уже покинула рабочее место, так как звонок на перерыв прозвучал минут семь назад. Олаф, придержав дверь за последним выходящим, прошел внутрь, еще раз поражаясь, как за последнее время сдал отец: из сильного, мощного мужчины превратился в худое, бледное и сморщенное существо неопределенного возраста, с фигурой подростка и лицом старика. Он сидел за столом, устало откинувшись в кресле и закрыв глаза — видно, что совещание забрало много сил. — Отец! Я хотел бы поговорить! Что с твоим здоровьем? Насколько всё серьезно? Ты прости, что с этими вопросами я приехал в офис, не хотел при Аманде всё это поднимать… — Правильно, не надо волновать девочку. Садись, сын. Со здоровьем всё стабильно… Стабильно плохо — неоперабельный рак желудка. Я обследовался в нескольких клиниках и у нас, и в столице — все говорят одно и то же: шансов нет; если беречься и не волноваться, то протяну год. Поэтому времени у нас осталось немного, надо успеть передать тебе все дела на фирме, пока я еще на ногах; провести бракосочетание, может, на Рождество… И если я увижу ребенка Аманды, я смогу умереть счастливым. — Отец! Погоди ты со свадьбой! Давай поговорим о тебе. Ты только у шведских специалистов был? А за границей не консультировался? Я узнавал: в Швейцарии, Германии и Израиле есть клиники, часто излечивающие сложные случаи рака. Я тебя прошу, бросай ты эти фабрики на управляющих и немедленно езжай к специалистам в Германию или Швейцарию. Если ты сейчас же не соберешься и не пообещаешь заняться серьезно своим здоровьем, то я немедленно бросаю сборную, невзирая на любые штрафы, а то и дисквалификацию за срыв с соревнований, и еду с тобой! — Сын! Не горячись, не стоит губить твою спортивную карьеру! Бросив на полдороге сезон, мне ты ничем не поможешь! Тебе надо добегать эти этапы до весны и принять на себя это бремя семейного бизнеса. Вот тогда я и поеду по европейским клиникам. — Папа, как ты не понимаешь — если сейчас еще могут быть хоть какие-то шансы, то весной может быть поздно! — голос Олафа звенел напряжением, глаза сверкали, он решительно вытащил телефон и, придвинувшись поближе к отцу, в ультимативной форме предложил: — Или ты сейчас заказываешь билет в Цюрих, Берн или Мюнхен, и договариваешься с клиникой, или я звоню тренеру и отказываюсь завтра ехать с командой, да и Аманда тоже останется, и ее карьере массажистки придет конец. И тогда мы все вместе тебя отвезем к лучшим врачам Европы. — Не ломай из-за меня свою карьеру. Я попробую выкроить несколько дней на обследование. Только и ты мне пообещай, что свадьбу сыграете на Рождество, и побыстрее осчастливите меня внуком. А про карьеру Аманды странно беспокоиться: выйдет замуж, детишек будет воспитывать… Какая карьера? Что, ты жену не прокормишь? — Отец, это ее мечта: она так стремилась набраться опыта в сборной. Пусть хоть сезон поупражняется, а затем будет только меня массажировать. И ты едешь не просто обследоваться, а серьезно лечиться. Поэтому всё дела перепоручи заместителям, они у тебя толковые. Про свадьбу на Рождество пока ничего не могу сказать, это надо с невестой говорить. Боюсь, она не согласится так быстро, это надо все подготовить… Девушки придают этому большое значение: платья, кольца, пригласительные, торт, зал… А затем — свадебное путешествие… Сомневаюсь, что всё это мы втиснем в две недели между гонками. Мы всё это планировали на весну, по окончанию сезона. Поэтому ты летишь сегодня или завтра, в крайнем случае. Только тогда я смогу спокойно продолжать соревнования и про свадьбу с Амандой переговорю. — Ладно, сынок, я обзвоню все клиники нужного направления, и если они согласятся меня завтра принять, то секретарь закажет билеты. Езжай спокойно к Аманде, вам еще собирать вещи. Я слышал, сборная завтра выезжает? Езжай и ни о чем плохом не думай! Раз это твой последний сезон, то выиграй еще пару-тройку медалей, порадуй болельщиков и меня, старика. — Ну какой ты старик, папа! Ты у меня ого-го! Только возьми себя в руки, займись здоровьем! — Ха-ха, — засмеялся старший Йонсон. — Беги уже, там тебя девушка заждалась! — Я позвоню! Пока, пап! — попрощался в дверях Олаф. Через полчаса закончился перерыв, и мистер Йонсон продиктовал секретарю список поручений: — Свяжитесь с клиниками из этого списка, если кто-то готов принять на обследование и лечение, то договаривайтесь о моем визите и тут же заказывайте билет на самолет. Потом выясните, в каком агентстве сняли дом мой сын и невестка, вот их адрес. Свяжитесь через агентство с хозяином недвижимости и купите. Оформите, как подарок, в их совместное владение. Вызовите ко мне с интервалом в полчаса всех руководителей согласно этому списку. Пока всё, идите исполнять. Олаф приехал домой во взвинченном состоянии, и только его выдержка и реакция спортсмена не дала ему влететь в аварию на скользкой дороге. — Нет! Ну ты понимаешь, знает, что серьезно болен, и не хочет лечиться! Взрослый мужик, а ведет себя по-детски! Невыносимо осознавать, что нельзя ничего сделать, чтобы помочь ему! — возмущался Олаф, входя в комнату, где Ингвар пересматривал записи с биатлонных гонок на большой плазме. — Ты как? — А что со мной сделается… Ты уже вставил себе ту серебряную штучку? — А… Да, едва не забыл, сделал растяжку сразу после тренировки, а то столько треволнений… Сначала новости от отца, затем тренировка, потом я заезжал в офис, серьезно поговорили… Это же никаких нервов не хватит — мало того, что лечиться не хочет, так еще и требует, чтобы мы свадьбу на рождественских каникулах провели. Да еще и детей ждет!.. Жесть! Я его пока успокоил, отправил в одну из лучших клиник Европы, но теперь придется осторожничать и шифроваться, ведь всего один прокол — и какая-нибудь желтая газетенка напечатает о нас, что мы гей-пара, и его это убьет. — А мы гей-пара? А не поторопился ты? Так, может, пока не поздно — разойдемся… Женишься на одной из девчонок, дети, опять же… Неужели тебе не хочется семьи, детей? — Э-э-э! Притормози лыжи! Куда ты гонишь! Моя семья - ты! Мы же с тобой со времен спорт-интерната бок о бок лет двадцать рядом прожили… Надеюсь, ты меня бросать из самых лучших побуждений не собираешься? Будем решать проблемы по мере поступления. И с детьми позже всё решим — есть же суррогатное материнство. Сейчас немного поосторожничаем, побережемся от журналистов. С девчонками я договорился, они совсем не против изображать невест: сами не очень любят, когда в их отношения лезут любопытные! Пока Олаф высказывал свое видение ситуации, Ингвар, притихший в его объятьях, вслушивался в плавно журчащий голос, всем телом ощущал тепло и биение пульса, прижав лицо к шее, улавливал отголоски запаха Олафа сквозь аромат геля для душа. Неожиданно ему захотелось лизнуть молочно-светлую кожу, покрывающую мощную шею, перевитую жгутами мышц, коснуться языком тоненькой жилки, бьющейся за ухом. Еще пару мгновений он не решался, а затем провел языком по напряженной мускулистой шее, дурея от собственной смелости и нахлынувших эмоций. Олаф сразу же отозвался, обнимая еще теснее, зарываясь рукой в волосы партнера, поворачивая его лицом к себе, вглядываясь в глубину глаз и находя нужный отклик. Увидев искру интереса, побуждающего продолжать, он легонько прикусил подбородок, чтобы тут же заласкать устами, а затем переключиться на рот, беря в плен губы Ингвара. Еще пару минут они целовались, то борясь за главенство, то поражая нежностью друг друга. Только Ингвар с сожалением отстранился: — Погоди, ты же с тренировки голодный. Да и вещи надо сегодня перевезти. Олаф только нетерпеливо махнул рукой: — До вечера еще уйма времени: как раз можно напоследок провести эти часы вдвоем в старой квартире. И за обед не беспокойся, я после тренировки на базе наскоро забежал в душ и в столовую. Сейчас меня беспокоит совсем другой голод, — с этими словами он продолжил поцелуй, лаская губы Ингвара, иногда отвлекаясь, чтобы пройтись кончиком языка по контуру скулы до самого виска, затем, сместившись к уху, легкими покусыванием мочки вызвать легкую дрожь, усиливая эффект поглаживанием в самой чувственной точке между лопаток. Олаф, как более опытный, млея от удовольствия, умудрялся наблюдать и замечать многие нюансы: вот Ингвар выгибается в объятьях, подставляя под поцелуи шею и ключицы, вот его ритм дыхания убыстряется, вздымая взволнованно грудь, вот он сам сжимает с силой Олафа, трется о него своим возбужденным пахом, постанывая и порыкивая от возбуждения. Больше всего Олафа заводила такая отзывчивость партнера: сначала Ингвар несмело отвечал на поцелуи, но, по мере того, как губы Олафа находили самые чувствительные точки на шее, мастерски возбуждая, он настолько раскрепостился, что сам переходил в наступление в любовной схватке. Парни настолько увлеклись поцелуями и объятьями, что не заметили, как переместились на постель. Перекатившись дважды через всю кровать, не разрывая объятий, перемешивая поцелуи с укусами, они рухнули на ковер — благо, малая высота кровати не доставила проблем. Даже на полу они продолжили эту возню, немного напоминавшую борьбу за первенство, но ни один не использовал свою силу в полной мере. Схватки двух мощных самцов за власть в прайде — так это выглядело внешне, но на самом деле, каждый принимал партнера равным, и, под видом соперничества или жестокого сражения, они одаривали друг друга суровыми мужскими ласками, такими, когда знаешь, что можешь не сдерживаться, когда твой партнер — такой же мощный мускулистый парень, а не хрупкая девушка, покрывающаяся синяками от излишне крепких объятий. И эта борьба так увлекла, что Олаф и опомниться не успел, как остался без свитера и футболки, содранных одним движением и запуленных куда-то в сторону двери. Игвар в нетерпении не смог быстро расстегнуть молнию спортивки, поэтому, извернувшись, снял мешавшую одежку через голову. Время потекло в другом ритме — всё окружающее потеряло всякое значение, осталось только здесь и сейчас: ошеломительное ощущение по всей поверхности кожи, обласканной любовником, шалые глаза напротив, полные пьянящей неги, и офигительное, до звона в ушах возбуждающее, нежное прикосновение кончиков пальцев, ладоней и губ. Притом, уже непонятно, где кончается удовольствие от поглаживания чужих ладоней, и начинается легкое трепетание и покалывание в дрожащих от страсти собственных руках, оглаживающих выпуклые мышцы партнера. Как давно они хотели прикоснуться друг к другу, обнять, прижаться к желанному телу, которое так волновало и возбуждало… Одинаковые чувства, одинаковые стремления, одинаковые желания, даже мысли у них часто совпадали… Единственное, что один всё понял о себе десять лет назад, понял и принял как данность, а другой всю жизнь жил в иллюзии, недооценивая собственную сексуальность, и только некий проигранный спор и настойчивый друг смог изменить ситуацию, открыв глаза на странные желания и влечения. И сейчас, плавясь в мареве желания, стискивая в объятиях до хруста тело партнера, прижимаясь жаждущими продолжения членами друг к другу, покусывая плечи и вылизывая от шеи до паха, парни наслаждались предвкушением близости. Ингвар, в силу неопытности, не спешил форсировать события, а Олаф, почуяв равного по силе партнера, отдавал ведущую роль. Из горла Игвара слышались то страстные стоны, то обрывки слов, временами переходящие в нетерпеливый рык, и он, уже не сдерживаясь, положил руку Олафа на свое возбужденное естество, еще сильнее прижался, отдаваясь инстинкту. Однако Олаф, имея несколько другие планы, отстранился, вытряхнув из предоргазменной неги, больно укусив за ухо, и прошептал: — Ну куда ты всё время торопишься? Ведь помнишь, что сегодня у нас единственный возможный день для смены ролей. Потом начнутся соревнования, и мне это будет недоступно до самых каникул. Не зря же я расширитель полдня таскал… Раздевайся! — они тут же сдернули друг с друга спортивные брюки вместе с бельем, по ходу обласкав и алевшие головками стояки, и поджарые задницы, переходящие в мускулистые ноги. Ингвар, любуясь спортивной фигурой любовника, испытывал невыразимое наслаждение от тактильных ощущений в кончиках пальцев, проводя по ярко-выраженным кубикам пресса, касаясь трогательно выглядевших тазовых косточек, одной рукой прогладив гордо вздымающийся довольно крупный член, мысленно поражаясь: «Здоровый! Как я его весь принял в себя?». Второй ладонью прошелся по пояснице, царапнув короткими ногтями изгиб позвонка, затем собственническим жестом облапил одну ягодичную полусферу, вторую, прихватил в горстку яйца, а затем исследующим движением пальцев провел по ложбинке. Натолкнувшись ладонью, а потом и взглядом на нечто неожиданное, Ингвар слегка удивился, затем вспомнил об игрушке, залюбовался миниатюрным серебряным колечком с цепочкой. Огладив одну половинку-ягодицу, вернее даже оттянув ее чуть в сторону, открывая завораживающий вид, он несмело, одним пальцем коснулся блестяшки, вызвав тихий стон Олафа, повторное касание уже более сильное — и стон звонче, третий несмелый толчок - и, Олаф, не выдержав, взревел: — Давай! Делай что-либо! Не дразни!.. — он с силой прижал ладонь Ингвара своей к игрушке, подталкивая к решительным действиям, сам толкнул несколько раз, ощущая движение по простате, взрыкивая и возбуждаясь до предела. В этот момент весь мир вокруг него сузился до пары зеленых глаз напротив, его же светло-серые от страсти потемнели, приобрели оттенок предгрозового неба, зрачки увеличились, он замер на грани, остановившись сам и остановив Ингвара: — Погоди! На столе смазка и резинка, давай сюда… Я хочу кончить от твоего члена, а не от этого заменителя. Ингвар, едва сдерживая желание, за пару секунд достал требуемое, подрагивающими руками раскатал защиту и тут же увлажнил сверху смазкой. Олаф в нетерпении заменил расширитель смазанными двумя пальцами, добавив через пару движений третий, решил завершить подготовку самостоятельно, не особо доверяя неопытным рукам Ингвара. — Только не торопись! Первое движение самое тяжелое, — Олаф прижался спиной к Ингвару, тот обнял, пройдясь шершавой ладонью по соскам, вызывая легкую дрожь и обостряя все ощущения. Прогнувшись над креслом, оперевшись грудью о спинку, Олаф, уже не сдерживая нетерпение, сам толкался и терся о плотно прижавшегося к нему Ингвара. А тот, проведя пару раз головкой по ложбинке, ткнулся в жаждущее отверстие ануса. Первый момент поразил его теснотой на грани боли. Затем накатила волна удовольствия до поджавшихся яичек, до обострившейся чувствительности головки. Непривычно острое наслаждение сводило с ума, лишало контроля: он едва себя сдерживал, чтобы не сорваться и не начать таранить со всей страстью. Ладонями оглаживая напрягшийся пресс, он мимоходом обласкал ничуть не потерявший свой напор член Олафа. Затем, посчитав, что времени для привыкания уже достаточно, а, главное, ощутив, что партнер приглашающе качнулся в его сторону, Ингвар, со страстным урчанием прикусив шею чуть ниже линии роста волос, начал первое осторожное движение в глубину. И если первый толчок ещё отдавал тянущей болью, то через некоторое время растянувшиеся мышцы плотно обхватывали ствол Ингвара, и все последующие движения рождали в своих глубинах волну давно забытых ощущений: смесь пряного удовольствия, предельного возбуждения и предоргазменной дрожи. Зажав в руке изнывающий, ищущий своей доли ласки, член Олафа, Ингвар, качнувшись взад-вперед, в том же ритме провел рукой вниз-вверх по стволу, ускоряя темп, углубляя проникновение, иногда меняя угол, выискивая ту волшебную точку, при нажатии на которую Олаф аж заходился возбуждающими звуками. Несколько минут таких движений, наполнявших восторгом, страстной ответной лаской и громкими стонами, и Олаф просто растекся по креслу, потряхиваемый оргазменными содроганиями, и излился, сжимаемая спонтанной пульсацией в глубине ануса член любовника. А Ингвар внове ощутил столь возбуждающую тесноту необычного секса, но еще больше его поразила волнующая новизна чувств к такому важному в его жизни человеку. В его мыслях был полный сумбур, но в душе царила невероятно теплая атмосфера. Мысли об Олафе согревали горячей волной. Удивленно отметил, что впервые его заботило не только свое наслаждение, но еще больше порадовало их взаимопонимание, забота об удовольствии друг друга. Ингвар только сейчас, изливаясь в бурном оргазме, смог понять и оценить разницу между обычным сексом со случайной подругой и тем, что сейчас произошло. Как это назвать — он не мог подобрать слов, —, но таких эмоций ни по поводу секса, ни в сторону бывших девушек он никогда не испытывал. Сейчас его уносила эйфория только от мысли об Олафе, от ощущения родного тела в объятьях. Он сам себе удивлялся, как мог столько лет быть слепым, бесстрастно идя по жизни, считая себя холодным асексуалом, не находя в сексе ни тепла, ни ярких красок. Ведь в последние несколько лет только в спорах и подколках Олафа он находил ту искорку, что воспламеняла его интерес к жизни и будоражила кровь. В эти минуты, как будто избавившись от долгого сонного оцепенения, Ингвар сполна наслаждался столь волнующим и пронзительно-острым сексом с любимым мужчиной. С любимым?! С мужчиной?! Да! Тысячу раз - да! Теперь Ингвар точно знал это. И пусть между ними не было бурных объяснений, громких слов, ведь они не сопливые юнцы, а взрослые, состоявшиеся успешные спортсмены, — это было неважно: слова в этой жизни не так много значили, главное — поступки: способность вовремя поддержать, помочь в трудную минуту, в каких-то моментах найти нужный аргумент или шутку, даже умение уютно молчать рядом с любимым бесценно.