Багровые Небеса

      Пернатые седлали своих лошадей, как вдруг херувим обратил внимание, что со вчерашнего дня не видел Лиестру. Архангелы переглянулись и ответили, что тоже видели ее только вчера, про меня и говорить было нечего. Светлый быстро вошел в здание, и через мгновение я услышала, как он спрашивал о фурии у хозяина постоялого двора.       — Со вчерашнего вечера ее не видел, — скрипящим голосом отвечал человек. — Вроде, вечером за вами отправилась, господин…       «Тааак… Значит, вчера он еще куда-то ходил…» — начала закипать я, неосознанно пытаясь заглушить не понять откуда взявшуюся тревогу, острой иглой вонзившуюся куда-то под сердце.       Архангелы отшатнулись, когда Светлый, вскочив на неоседланного вороного, вынесся из конюшни. Я не задумываясь последовала за ним — мне была совсем небезразлична судьба подруги и боевого товарища. За спиной раздался еще топот — очевидно, девушкам-ангелочкам тоже стало интересно, куда пропала вторая фурия… Немногочисленные горожане отшатывались с нашего пути к стенам, чтобы не попасть под копыта.       За считанные минуты мы домчались до старого, разваливающегося почти на глазах дома на окраине. Разиил спрыгнул с коня и скрылся в темном зеве дверного проема, успев приказать, чтобы за ним никто не совался. Причем тон херувима свидетельствовал, что игнорировать приказ не стоит. Я молча смотрела на дом — он не вызывал у меня ровным счетом никаких ассоциаций, таких домов за время пребывания на Земле я видела достаточно. Меня интересовало только, почему проклятый херувим в первую очередь ринулся именно сюда, и что случилось с Лиестрой…       Минут через двадцать на улицу вышел Разиил. Его лицо было каменно-спокойным, а на руках… На руках он держал сверток из ветхого одеяла, с которого наружу свешивалась копна светлых волос…       — Пока не уедем — больше не разделяемся, — только и сказал он, а потом двинулся к своему вороному.       Новенькая светлая судорожно вздохнула за моим плечом, явно встревоженная увиденным. А я смотрела на херувима, на страшную ношу на его руках. Видит Ад, я не хотела знать, что там внутри. Точнее, я знала, но не хотела быть полностью уверенной… Заметив в темной щели под покосившимся крыльцом движение, я не задумываясь метнула туда нож. Воздух прорезал дикое шипение…       На свет появилась извивающаяся тварь, похожая на личинку мухи размером с собаку — белая, склизкая, вместо «ножек» использовавшая человеческие пальцы, а на ее морде были человеческие же глаза.       Отродье Лилит…       Тварь дико шипела, пока удар Лорфенгара не разнес ее в кровавую пыль. Вдруг херувим сощурил глаза.       — Взгляните истинным зрением, — тихо приказал он.       Послушавшись, я обнаружила вокруг места, где пару мгновений извивалась тварь, а сейчас лежал только нож, распадавшуюся и искаженную страданием ауру. Очень знакомую ауру… Небожитель… Фурия… Лиестра!       Внезапно решившись, я пнула свою кобылу, и, вплотную подъехав к херувиму, резким движением сдернула покрывало. Тот не препятствовал, глядя с убивавшим меня сочувствием и какой-то жалостью.       Тело Лиестры было словно высушено — обтянутый кожей скелет, в котором, казалось, не осталось ни капли влаги…       Я с шумом втянула воздух и спрыгнула с коня. Это было в разы хуже, чем вчера на площади. Что-то с грохотом обрушивалось внутри. Вокруг меня словно появилось огнистое сияние, и лошадь шарахнулась в сторону, когда ей припекло в бок.       — Укрой огнем все сущее! Вуаль Пламени.       «Месть…»       Я кинулась было внутрь, но была отшвырнута назад звуковым клинком. На мгновение мне показалось, что удар был куда слабее, чем обычно — меня снесло лишь на пару шагов.       — Прочь! — шипяще выдохнула я. Для меня сейчас существовал только сочащийся мрачной тьмой дверной проход. За ним оставались те, кто сделал это!       — Нет, — спокойно ответил херувим.       Повернувшись к дому, он перешел во Вторую форму, и его Клинок внезапно разделился… Точнее, в воздухе появилось несколько гигантских мечей, которые вдруг сами по себе влетели в дом. Я вдруг ощутила чувство беспричинного неконтролируемого страха, и через мгновение все исчезло. Дом, мгновенно обратившись в труху, заваливался внутрь, образуя холм древесного праха. Ни врагов, ни улик…       — Едем, — приказал Разиил, снова переходя в земное тело, и я, опять мгновенно перегорев, молча повиновалась. Мне больше ничего не оставалось… Я ехала, глядя на свои с трудом разжатые кулаки. На мозолистых подушечках пальцев ясно отпечатывались синие полукруги ногтей.       

***

      Это было небольшое кладбище на окраине городка, рядом стояла церквушка.       Разиил прошел через ряды просевших холмиков, поддерживавшихся в относительном порядке. Воткнув Клинок в землю, он заставил изрядную массу земли вывернуться в стороны. Получилась могила…       Херувим так же молча уложил туда тело Лиестры, закрыв ей лицо своим шарфом, зарыл ее при помощи своих сил, и опустился на колено, читая молитву.       — И где теперь ее искать? — поинтересовалась я, в тихой ярости глядя на свежую перекопанную землю.       «Нууу, она знает, где мы остановились. Думаю, быстро нас нагонит, как только найдет новое тело», — откликнулся Аркаб.       — Это не важно, — вдруг сказал херувим. — Новое тело Лиестре уже не понадобится — она мертва окончательной, Второй смертью.       …Я оцепенела. Хотелось кричать.       — Зачем ее туда понесло? — скрипя зубами, спросила я, напрягая все силы, чтобы не сорваться на какую-нибудь глупость. Почему-то я сразу поверила этому заявлению, видимо, потому что в глубине души я сразу поняла все, еще там, у старого дома...       — Любопытство… Я сожалею.       — Сожалеешь? Зачем ее туда понесло, скажи мне?!       — Кажется, она последовала за мной тайком. Я хотел выяснить, что именно привело к… вчерашнему событию на площади. А она… Видимо, хотела заслужить свою порцию крови.       — Знаешь что, херувим? — злобно прохрипела я. — Используй свой новый шарф как кляп!       Меня потряхивало от переполнявших меня эмоций. Клятый жопопёр снова попытался сунуть нос куда не просили. А Лиестра… Да, она всегда отличалась любопытством. Которое ее и сгубило… Какая глупая смерть…       Ангелы смотрели с сочувствием, и я вдруг кровавой памятью Фрамеи вспомнила, что она тоже потеряла соратницу и подругу — та сгорела во время столкновения с Горгоной во время путешествия до Пристанища Воронов. Но она хотя бы погибла в бою. А здесь…?       Не в силах сдерживать эмоций, я яростно закричала в небо, но в моем голосе внезапно прорезалось отчаяние… Скольких подруг я схоронила после Переправы? И теперь — снова?       Невыносимо… Невыносимо!

***

      Ангелы прочесали городок еще раз, но не нашли ни единого признака оставшихся в живых отродий Лилит.       Был тягостный путь обратно в Париж. Я даже не попыталась ментально питаться по дороге, молча глядя меж ушей своей лошади. Аркаб не нарушал тишины моих раздумий.       Когда мы вернулись в особняк, я заперлась в своей комнате, посылая стучащуюся прислугу отмывать сортир языками. Мне было физически плохо без Лиестры, ведь я сумела сдружиться с ней, она была моей последней отдушиной в проклятой компании ангелов. Она была как я, и без нее я жестоко страдала от одиночества и от разрушенной надежды, что я больше не останусь одна.       Погасшая надежда жалила больше самой беды. Недаром одна из злейших пыток состоит в том, чтобы дать надежду и отнять ее, дать и отнять — и так до бесконечности. Искушение надеждой — это пытка огнем и льдом.       Я почти перестала есть, сильно сократила тренировки, большую часть времени проводя в облюбованной мною каморке под самой крышей особняка. Маленькая комната с минимумом мебели напоминала мне о годах, проведенных в казармах Гимнасия, а земная копия боевого веера — о Лиестре. Я ходила из угла в угол, пытаясь унять щемящее беспокойство в сердце, а иногда понимала, что уже давно как забилась в угол и отчаянно царапаю стену, срывая ногти… Все произошедшее за такой короткий срок больно отзывалось где-то внутри. Возможно, поодиночке я бы вытянула… себя. Но вкупе все это было мучительно… Старые забавы не приносили никакого удовольствия. Даже сражаясь с отродьями Лилит, я делала это без прежнего запала. Чтобы покормиться, я стравливала людей без малейшего энтузиазма, ангелов практически игнорировала и даже прекратила огрызаться на них. Кажется, они смотрели на меня с жалостью, которая в обычное время лишь взбесила бы меня, но теперь мне было все равно.       Аркаб говорил, что чувствует меня как дикого зверя, бессильно бьющегося о стенки барьера, зверя, полного надрывного отчаяния. Не знаю… Мне было практически все равно, даже странно, что я так убивалась из-за единственного соратника. Это потом я узнала об истинных причинах своего состояния, но тогда весь мир скукожился до размеров моей каморки.       Однажды после очередного особо крупного боя с отродьями Лилит, когда меня едва не сожрали, я с криком скатилась с кровати — сон будто притаился в подушке, готовый снова впиться в голову, стоило той коснуться белого льна…       Я наткнулась спиной на дощатую стену и сползла на пол. Судорожно вцепившись в волосы, я невидяще уставилась в пространство. Хотелось кричать до разрыва связок, вцепиться кому-нибудь в горло — лишь бы забыться, отрешиться от ужасающей ясности видения…       …Я с ужасом смотрела на высокого бородатого мужчину, стоявшего передо мной, и судорожно прижимала к впалой груди тряпичную куколку с нарисованным угольком веселым лицом. Отчим снова напился и избил мою мать… Ее тихий плач слышался за стеной. Зачем после смерти папы она вышла замуж за этого неотесанного и грубого мужлана?!       — Ааа, вот ты где, маленькая тварь! — прорычал мужчина, и сгреб меня за ветхое домотканое платьице. — Иди сюда!       Я пискнула и забилась в его руках пойманной птичкой. Я не успела юркнуть в свое убежище под лестницей. Из-за постоянного недоедания я выглядела куда младше своих сверстниц, меньше и тоньше, и я без труда пролезала за отходившие старые доски. Там шуршали мыши, и пахло пылью, но там отчим не мог до меня добраться и просто забывал о моем существовании. А сегодня я не успела, и значит, снова будут побои…       — Не дергайся! — снова зарычал отчим, отвешивая мне оплеуху, от которой зазвенело в ушах.       — Оливер, не надо! — мама, маленькая и худенькая, но очень красивая, хоть и усталая, выбежала из соседней комнаты, и попыталась удержать мужа. — Оставь ее!       — Отвали! — рявкнул мужчина, и грубо оттолкнул маму. — Эта дрянь опять принесла сущие гроши!       — Мама! — заплакала я.       — Карен, не бойся! Все будет хорошо! — воскликнула мать, снова пытаясь остановить Оливера. — Успокойся, оставь ее!       — Отвали, дрянь! — снова рявкнул отчим, схватил маму за шею, и что было сил приложил ее о стену, и она безвольно сползла на пол.       — Мама! — кричала я. — Мамочка! Помоги!!       — Заткнись! — ворчал Оливер, бросая меня на пол.       …А дальше была только боль — раскаленная, безумная, разрывающая плоть и сознание. И пронзительный крик…       …Всхлипывая от боли и унижения, я подползла к матери. В руках я судорожно сжимала куколку, которая все это время лежала у моего плеча… Которая не смогла защитить меня… И никто не смог.       — Мамочка… — сотрясаясь от рыданий, шептала я, прижимаясь к уже холодному телу. — Мамочка…       Оливер пьяно храпел посреди комнаты. Рядом растекалась лужа крови. Моей крови…       Я снова взглянула на мать. Теперь с ее лица пропала вечная усталость и испуганное выражение, и она снова стала очень красивой. Как раньше…       Дрожащей рукой я закрыла матери глаза, а потом неверными шагами прошла на кухню. Ходить было больно, и все внутри словно горело… На кухне я, поставив к стене колченогую табуретку, с трудом дотянулась до большого ножа, которым мать резала мясо… раньше… Теперь в нашем доме очень редко бывало мясо… и вообще еда.       Сжимая обеими руками нож, я вернулась в комнату, где валялся Оливер, где лежала моя мертвая мать.       При взгляде на отчима в моей душе поднималась гигантская волна безумной ненависти. На удивление легко я перевернула тяжелое тело, чтобы взглянуть в ненавистное лицо. Мужчина застонал, будто мои прикосновения были раскаленным металлом.       — Ты заплатишь… — гневно шептала я, занося над бородатым мужчиной тесак. — За каждую слезинку моей матери — ты заплатишь… Чтоб тебе в аду жарче горелось…       А потом я резко опустила нож.       Во все стороны брызнула кровь, и я неосознанно облизнула губы, когда на них попало несколько теплых алых капелек.       Мне понравился этот вкус — солоноватый, с металлическим оттенком…       …Закончив пырять Оливера ножом, я повернулась и поковыляла прочь из оскверненного дома. Тряпичная куколка выпала из моей руки. Она была неживая. И моя мама была неживая. Последнее звено, связывавшее меня с детством, порвалось…       …Меня быстро поймали — слишком многие видели маленькую девочку в окровавленном платье, неверными шагами идущую куда-то. Мне было все равно куда идти. Тщедушное тельце понемногу охватывал жар…       Аркаб что-то говорил мне, но все слова тонули в лавине образов и звуков, что пришли вместе с видением. Безумная боль, скрип табуретки, шершавость рукояти ножа, жар, снедающий тело, вкус прокисшей «еды», запах старого мыла, идущий от веревки, холодные доски под босыми ногами, восторженные крики толпы и удушье пополам с треском ломающихся позвонков…       Вскочив, я натянула штаны и рубашку, и выбежала прочь из комнаты, дома…       Уйти, убежать…       От себя.       Я знала, что это бесполезно, но ничего не могла с собой поделать.       Сбежать… Сбежать от себя…       Прочь.       …Как можно дальше…       Словно память таилась в каждом уголке этого дома…       — Я… погулять, — бросила я ошалевшему привратнику и выскочила за дверь.       Шел дождь. Он укрыл столицу Франции серой пеленой, смазывая очертания домов и немногочисленных прохожих, что с удивлением косились на девушку в мужской одежде, плетущуюся посередине грязной улочки. Но мне было уже все равно.       Инквизитор забормотал молитву за упокой души, но я еле сумела прошептать:       «Слишком поздно, Аркаб. Уже слишком поздно…» — и Клинок умолк. Едва ли не впервые после своего перерождения он задумался о методах демонов. Случившееся со мной наверняка было инициировано Темными…       Я едва различала дорогу — все тонуло в лавине образов и ощущений, что пришли вместе с видением.       Это воспоминание было мне не по силам…       Дождь пропитывал одежду, стекал по коже, холодил тело… Из серой пелены дождя вынырнул Новый мост через Сену — гордость Парижа. Я села на перила и скорчилась, бездумно наблюдая, как капли дождя тревожат водную гладь реки. Косые струи, казалось, пронизали меня насквозь, потушив и ярость и гнев.       Теперь мне было многое понятно — почему я так не любила легионеров Похоти, почему так не выносила любых прикосновений, и почему мне были столь ненавистны сокращения моего имени…       Все это пришло из прошлой жизни… И напоминало о ней. И этого уже не забыть — память Небожителей абсолютна и беспощадна…       «Мне на роду была написана прямая дорога в легион Гнева», — с горечью заметила я через какое-то время.       «Не мы выбираем то, что сулит нам будущее. Все в руках Небесного отца», — откликнулся Аркаб.       Дождь стекал по телу, по лицу, и почему-то отдавал солью. Настолько плохо мне еще никогда не было. Я промокла насквозь — дождь за двадцать минут превратился в сущий ливень.       Я не заметила, как рядом возник Разиил. Кажется, он приехал на наемной карете. Конечно, многоопытному херувиму не составило труда выследить меня, ведь я не слишком-то скрывалась.       — Пойдем домой, — произнес ангел несколько напряженным тоном. — Выносливость Небожителей тоже имеет свои пределы.       Вода барабанила по крышам и хлюпала по грязи, растекавшейся по узким улочкам.       Я молча скользнула по ангелу взглядом и сползла с перил, неуклюже забравшись в карету. Разиил, забравшись внутрь, набросил мне на плечи свой теплый шерстяной плащ. Раньше я бы гневно скинула его, но тогда мне было все равно.