Астигматизм

Bat For Lashes – What's a girl to do? (Plaid Remix) – Тэхён, – зовет Чонгук, немного повышая голос, чтобы шум проезжающих мимо автомобилей и треск капель о поверхность зонтика не заглушали его, – ты точно помнишь дорогу? Мы уже пятнадцать минут идем. – Ты замерз? – спрашивает Тэхён и приподнимает брови. – Я же говорил тебе одеваться теплее. – Я не замерз, – Чонгук шмыгает носом. – Ноги промокли? – Да нет же, – Чонгук запихивает кулаки поглубже в карманы. – Здесь не совсем уютно, знаешь ли. Чонгук выглядывает из-под зонтика и смотрит вверх – скользкие от воды кирпичи здания мерцают в тусклом свете редких фонарей. Улочка, по которой они идут, настолько узкая, что кажется, будто даже дождь сюда толком не помещается. Пахнет грязью и сыростью; разбитый асфальт блестит влажными трещинами, как свежими открытыми ранами. – Я почти поверил, когда ты сказал, что шпионишь за мной, – Чонгук выдавливает унылый смешок. – Только этим я могу оправдать то, что мы уже черт знает сколько бредем посреди нигде. – Ты уже представил, как я затаскиваю тебя в подвал и вспарываю твой живот? – спрашивает Тэхён с совершенно серьезным лицом. – Ага. Тэхён коротко кашляет в кулак и улыбается почти смущенно – Чонгук наблюдает за его мимикой и не понимает, то ли и правда его раскусил, то ли Тэхён просто потрясающе отыгрывает образ маньяка-психопата. – Ты всегда столько ноешь, когда приходится ходить по улице? – Да, – кивает Чонгук, – потому что я выхожу на улицу примерно раз в месяц. – Потерпи, Чонгуги, – Тэхён поворачивается к нему лицом и подмигивает. – Мы почти пришли.

ø ø ø

Внутри кинозала оказывается тепло, сумрачно – настенные лампы спрятаны под шарообразными абажурами из плотной ткани – и ароматно. Запах здесь – как в хорошей кофейне. Чонгук вдыхает полной грудью и даже закрывает глаза от удовольствия, но не успевает расслабиться: на входе Тэхён отдает деньги за двоих и хватает Чонгука за рукав толстовки. – Я же пригласил тебя на свидание, – говорит он, уловив вопрос и панику во взгляде Чонгука, – я и буду платить за кино. Расслабься. – Если ты не перестанешь, я уйду домой. – Я не перестану, – смеется Тэхён, расстегивая пуговицы на пальто, и стягивает с шеи теплый вязаный шарф. Чонгук пожимает плечами и в первый раз за все то время, что они провели с Тэхёном, улыбается. В скайпе Тэхён казался совсем другим: веселым, смешным и нелепым. В реальности, на расстоянии меньшем, чем расстояние вытянутой руки, от Тэхёна нелепым чувствует себя Чонгук. Тэхён выше его на несколько сантиметров, Тэхён очень худой и безбожно хорошо выглядит. Чонгук смотрит на него украдкой, пока тот сдает вещи в гардероб, и думает, как долго Тэхён собирался, подбирал ли именно эти джинсы именно к этой футболке, надел ли он кардиган потому, что боялся замерзнуть, или специально, чтобы наряд его выглядел завершенным и органичным. Чонгук наматывает шнур толстовки на палец и ловит себя на неприятной мысли о том, что попросту завидует. В Тэхёне что-то не то. Все по-прежнему, насколько Чонгуку дано это знать, но что-то не то и не так. Чонгук не понимает до тех пор, пока Тэхён не подходит к зеркалу и не поправляет пряди челки, разделенной на косой пробор. – Сам в ужасе, – усмехается Тэхён, перехватив на своей голове чужой взгляд. – Так бывает, когда пытаешься высветлиться до пепельного в домашних условиях и самостоятельно. – Почему в ужасе? – спрашивает Чонгук, подходит ближе и всматривается в неровный фиолетовый цвет тэхёновых волос. – Просто… непривычно. – Просто бессонница, – Тэхён будто обрывает себя на полуфразе. – Бывает, – почти вопросительно проговаривает Чонгук после долгой и неловкой паузы. Тэхён кивает и показывает в сторону входа в зал – еще более сумрачный, чем узкий коридор перед гардеробом.

ø ø ø

Тэхён утаскивает Чонгука на самый дальний диван в углу, прямо рядом с кофемашиной. Диван огромный, красный – по цвету чуть темнее, чем чонгукова толстовка, – и невероятно мягкий на вид. Чонгук садится, откидывается на спинку и почти утопает в подушках, пока Тэхён возится с чашками, ложками, сахаром и сливками. Свет в зале медленно гаснет – на моменте, когда от предметов остаются темные силуэты, деревянная дверь распахивается, и в зал заходят двое. Они рассаживаются на разные диваны ближе к экрану, даже не заметив, наверное, что позади них еще кто-то есть. Экран зажигается белым; Тэхён ногой двигает пластиковый столик ближе к их диванчику, ставит две чашки капучино и крохотную металлическую сахарницу с рафинадом, падает рядом и вытягивает длинные ноги. – Субтитры будут, – говорит он шепотом, немного наклонившись к уху Чонгука, – но я бы не сказал, что там много текста. Чонгук кидает в одну из чашек два кубика сахара, размешивает кофе пластиковой одноразовой ложкой и не сразу вспоминает о том, что Тэхёна, по-хорошему, надо поблагодарить. Чонгук смотрит на него искоса, и ему кажется, что Тэхён уже погрузился в картинку и пронзительные фортепианные ноты, перемешанные со звуками пролетающего по рельсам поезда. Первый монолог начинается со второй минуты и длится от силы секунд сорок – за это время Чонгук успевает трижды осознать, что с такого расстояния от экрана он не может прочитать субтитры, даже если сдвинуть очки чуть ближе к кончику носа и прищурить глаза. – Там пока ничего важного не сказали, – дыхание Тэхёна теплым облаком проходится где-то между ухом и шеей, – я переведу тебе текст, не переживай. Чонгук напрягается до костей, чувствуя на себе тэхёнов воздух; он остался на шее влажноватым пятном, которое, наверное, пахнет, как капучино. Короткие размышления о том, как может пахнуть воздух из чужого рта (великое множество вариантов, из которых ему больше всего нравятся кофе, мятная жвачка, зубной порошок и зеленое яблоко), отвлекают от просмотра. Ровно до того момента, когда Тэхён повторяет свой жест: его дыхание сначала жжется, а потом остывает, оседает, впитывается – так явно, что Чонгук почти чувствует его вес. Тэхён переводит строки одну за другой и наклоняется все ближе и ближе – по крайней мере, Чонгуку так кажется. До неприличия, как он думает, близко, так близко, что слышно, как у него смыкаются и размыкаются губы, когда он говорит полушепотом. Полушепот звучит низко и взросло, совсем не похоже на двадцатилетнего парня. Может, ему вовсе не двадцать, а тридцать, думает Чонгук и неощутимо вздрагивает в самом конце фильма, когда Тэхён хватает его за запястье, сжимает пальцами и долго держит. Глаза у него становятся совсем черными, мокрыми и блестящими, а голос – ломким, вибрирующим: Тэхён наклоняется и тихо проговаривает перевод двух последних фраз, следующих друг за другом с разрывом в целую минуту, а то и больше. Всю эту минуту, а то и больше, Тэхён даже не дышит. Чонгук тоже. За эти две финальные фразы на него обрушивается весь смысл, вложенный режиссером в картинку и звук, вся та боль, равномерная и закономерная, словно ритм метронома. Чонгук чувствует, как колет и чешется в переносице, как влажнеют глаза, но рядом с Тэхёном это почему-то оказывается нисколько не стыдным. Когда заканчиваются титры, и из зала исчезают те загадочные двое с разных диванов, Тэхён залпом допивает остывший кофе и говорит вполголоса: – Здесь после сеанса никогда не включат свет, пока в зале есть хотя бы один человек. Это то, чего не хватает обычным кинотеатрам. Нельзя торопиться. А потом добавляет – голос его звучит надломано: – Пойдем поедим чего-нибудь. Да, пожалуй, мысленно соглашается Чонгук, снимает очки и жмурит глаза.