Двенадцать медальонов

Одесса… В представлении Снейпа её расположение было так же туманно, как какого-нибудь Тайюаня или Индианополиса. Ещё раз взглянув на город, озарённый огнями и погружённый в дымку рассвета, он вдруг остро понял, что ничего, ничего не знает о прошлом своего компаньона. Неизвестно, что именно — очередная неудача, морской воздух или новая обстановка — настроили зельевара на такой лад, но он, совершенно неожиданно для Остапа, попросил его: — Знаешь, я ведь, как и все остальные, ничего не знаю ни о тебе, ни о той школе, откуда вы вышли. Расскажи что-нибудь. — С чего это вас на истории пробило? — скосил глаза на профессора Остап. Снейп пожал плечами. — А что, я не против, — оживился Бендер, — предлагаю устроить вечер воспоминаний. Хоть чуть-чуть друг друга узнаем, а то действительно как-то нехорошо получилось, что мы друг другу как чужие. Может, и недоверие пропадёт, — и он лукаво подмигнул учителю. — А почему вечер-то? — спросил Снейп. — Сейчас же почти утро. — Для моего студенческого, испорченного бессонным зельем организма, — сказал Остап, положив руку на грудь, — сейчас самый разгар вечера. Снейп снова пожал плечами, и слизеринец начал рассказ. Он, конечно, много привирал, а о многом вообще умолчал, но профессор тоже был не так прост. Если раньше он не мог проникнуть в слои сознания Остапа, связанные с его прошлым, то, всколыхнув их, профессор с лёгкостью считал картину лихой жизни юного комбинатора, а также события, предшествующие его знаменательному рождению. Приводим вкратце историю Остапа Бендера в том виде, в котором она отпечаталась в его же сознании.

***

В небольшом государстве, которое тогда и отдельным государством-то не было, в городе Кишинёве проживал маг, чародей и кудесник Андрей Илиеску. Жил он со своей женой не бедно, не богато, а так, в самый раз. И был кудесник мастером на всякие штуки, которые позже маги-профессора будут изучать как сильнейшие артефакты и исторические реликвии. А тогда мастер Илиеску не заморачивался складированием у себя своих же изобретений и быстро продавал их либо заказчикам, либо просто мимоезжему, кто подороже заплатит. Так разнеслась слава Андрея Илиеску далеко за пределы городка Кишинёва. И, естественно, появились у мастера-кудесника неприятели, а также назойливые профессора из Англии, Германии и Франции. И у всех была одна цель — узнать, как молдавскому мастеру удаётся создавать такие мощные артефакты. Но сам Илиеску, естественно, не хотел ничего раскрывать, поэтому прикрыл магическую лавочку, сменил имя и уехал с женой в Америку первопроходцем. И было у Андрея три сына. Не захотел он брать всех в путь неблизкий, и оставил двоих жить на родной земле. Но, так как его имя было очень известно, он не только свою фамилию сменил, но и сыновьям дал новые. Вот так и появились на земле два новых магических рода — Бендер и Тираспольских, в честь двух молдавских городков Бендеры и Тирасполь. Новоиспечённый Тираспольских уехал на север, в Москву и Петербург, а Бендер обосновался на юге, в Одессе. Отец Остапа Бендера, Ибрагим, был человек невзрачный, но предприимчивый, весь в своего отца. Как только настала власть народа, как только воцарился коммунизм, дед слизеринца заделался «турецким подданным», чтобы не смущать государство. Ибрагим же, уже не сильно скрываясь, жил в той же Одессе и даже успел завести там двух жён, первая из которых, мать Остапа, быстро покинула очаг Бендеров, узнав, что и её муж, и сын — маги. Вторая жена Ибрагима оказалась более терпимой и родила мужу очаровательную дочку, Людмилу. И жила семья Бендеров счастливо. Маленький Ося беззаботно прожигал свою молодую жизнь: бегал на побережье удить рыбу, ловко находил общий язык с торговками овощами и был заводилой в мальчишеских играх, где иногда принимала участие и его сестра, всего на три года младше его. Мальчик всё схватывал на лету и вскоре многое перенял у своего отца из арсенала всяческих уловок и комбинаций. Ещё будучи босоногим юнцом, он зарабатывал этим свои первые копейки. Но, достигнув одиннадцати лет, Ося, как и полагается приличным советским мальчикам-магам, уехал учиться в Институт всемирной магии свободного пролетариата под Москвой. Отец к тому времени тяжело заболел и вскоре умер от лихорадки, о чём сына известила голубиная почта, заменяющая совиную в ряде стран. Мать после смерти мужа не сильно горевала и вскоре снова вышла замуж, позабыв об Остапе и оставив Людмилушку на попечение бабушки, матери Ибрагима. Вскоре и Люда пошла учиться в Институт. Но случилось непредвиденное — магическую школу расформировали. Никто так и не понял, был ли это приказ сверху или просто у Института не хватило бюджета на закупку новой партии котлов. Так или иначе, школу закрыли, учеников отправили домой, а тех, кто подавал особые надежды, перевели в другие школы, в основном в Дурмстранг, Шармбатон и Лигистензиген (последний расположен где-то в Германии). Остап оказался одним из счастливчиков, попавших в престижный Хогвартс. А вот его сестре, уехавшей в Дурмстранг, повезло меньше. Бендер, оказывается, за всё время учёбы в Англии не терял связи с Людой и регулярно посылал ей средства на приобретение учебников, пергамента, чернил, перьев и других школьных радостей. — Так вот куда уходили деньги! — воскликнул здесь Снейп, тронутый братской заботой о сестре. — Ну да. Просто мне как-то неловко было вам об этом говорить, — кивнул Остап. — А вообще, я очень хочу, чтобы Люда училась здесь, в Хогвартсе. Я много слышал о директоре Дурмстранга, и по большей части нелестного для его репутации. Но кому какое дело до чувств и желаний жалкого южного мальчишки, — и Бендер надвинул фуражку на глаза и скрестил руки на груди. — Дамблдору, — ответил Снейп. — Ты бы поговорил с ним, может, и выгорит дело с переводом. — Пробовал, — сознался Остап. — Он мне только лимонную дольку предложил и сказал, что «вот-де, посмотрим на конец года, я поговорю с Каркаровым, это будет сложно, столько возни из-за одной девочки, не лучше ли ей быть там, где она сейчас». Я ведь знаю, что не лучше. Она пишет мне об этом. Вы, наверно,сами прекрасно знаете, какие методы преподавания в Дурмстранге. Люда не выдержит такого армейского режима ещё пять лет. Он помолчал, рассеянно глядя вдаль, на зарю, занимающуюся над черноморским городом, а потом повернул голову к зельевару: — Ну, профессор, а что вы можете сказать любопытного о себе? — Немного, — сказал Снейп. Он рассказал, как служил в пожирательском отряде, как страшно сидеть в засаде и думать, что вот сейчас пройдёт человек, живой человек, и либо ты его заавадишь, либо он тебя. Как ужасно терять близкого человека, находящегося по другую сторону баррикад и не разделяющего твоих мнений (в рассказе Снейпа Лили из его девушки превратилась в его кузину). Как приходится подчас тяжело быть сдержанным под сильной пятой руководителя, который может прижать тебя в любой момент. Как однажды он по молодости увлёкся блюзом, потому что только блюз мог выразить чувства, порой обуревавшие им. И как хорошо дышится летом у маленькой речки в лесу… Остап слушал, не перебивая и не задавая ненужных вопросов. Он догадывался, на лице профессора читал, что большинство воспоминаний связано у него не совсем с кузиной, о которой Снейп говорил с такой необычной для этого холодного человека теплотой. Но Остап всё равно молчал и наблюдал рассвет. Внезапно Снейп оборвал свой рассказ и в лоб спросил компаньона: — Слушай, а чего ты хочешь больше всего? Что исполнит медальон, когда ты его наденешь? — Я? — переспросил Остап и подумал, хотя прекрасно знал ответ. — Но ведь медальону можно загадать всё, что угодно, — попытался отвертеться он, — и может, это не будет самое сокровенное. Но в его сознании уже возник образ, тут же схваченный Снейпом: белый пароход, синее море, добрые мулаты в белых штанах, деньги, власть, веселье и тихие южные вечера, проведённые на просторной веранде в кругу самых близких — сестры и милой квартеронки с ангельским личиком и таким же характером. Никакого горя, только радость жизни. Снейп усмехнулся. Он не ожидал, что мошенник до мозга костей мог быть таким идеалистом, с такой хрупкой, хрустальной мечтой. Но разве его собственная мечта не была столь же эфемерна? — Однако, светает, — заметил Снейп, ещё раз взглянув на небо. — Надо возвращаться, и поскорее. Профессор поднялся с камня. Остап последовал его примеру, но на несколько секунд застыл, последний раз глядя на родные места. — Ну что ж, вечер воспоминаний предлагаю считать закрытым. Поворошили прошлое — и хватит, надо ещё будущее наворотить как следует. И они транссгрессировали в Хогсмид.