Двенадцать медальонов

На следующий день тот самый третьекурсник, что забыл «шикарную чмару» с Гриффиндора, нетерпеливо поджидал Остапа в гостиной Слизерина. — А, это ты, пролетарий умственного труда! — поприветствовал его пятикурсник. — Ну пойдём смотреть твою клиентку. Паренёк странно зарделся и потрусил в Большой зал. Остап шёл за ним по пятам, делая при этом вид, что вообще не знает маленького проныру. На входе в Зал образовалась небольшая толпа. Отовсюду раздавались изумлённые возгласы: «Что случилось? Почему стоим?» А передние передавали невероятную новость всё прибывающим ученикам. Остап решил лично проследить за ситуацией и прорвался в первые ряды. И застыл, не веря собственным глазам. И правда, зрелище Филча, стоящего распоркой во воротах и с усилием выводящего заплетающимся языком: «Н-ни пущщу!», — было незабываемое. У его ног беспокойно бегала миссис Норрис, а завхоз иногда отвечал на её мяуканье: — Др-ргая, не мышай. Не вид-дишь, ш-школота пр-рядок нр-рушаит… От Филча разило спиртом. По видимому, медицинским. Учителей не было, а толпа подсмеивающихся учеников разрасталась всё больше. Внезапно послышался негромкий, но чёткий голос: — И что это за забастовка? Студенты поспешили заткнуться, так как никому не хотелось получить нагоняй от злого Снейпа. Он прошёл через толпу, пропускавшую его, как море Моисея, а, дойдя до очага столпотворения и увидев виновника, только, не сдержавшись, изумлённо и строго воскликнул: — Аргус! Вот не ожидал… Но ещё один пьяный выкрик Филча «Ни пущщу!» заглушил конец фразы. Снейп бесцеремонно встряхнул завхоза и поддержал его, давая объяснениям в своём неуместном поведении литься беспрепятственно. Филч булькнул и немузыкально запел. — В вытрезвитель бы его, — заметил Остап. — Первая разумная мысль, которую я от вас услышал, Бендер, — и Снейп, усыпив завхоза, пролеветировал его до больничного крыла. Ученики повалили в Большой зал. — А наш завхоз довольно пошлый человек, — сказал Остап третьекурснику-послу, — разве можно так напиваться в школе? — Можно, — коротко ответил он. — А разве не вы, русские, говорите: «За чужой счёт пьют даже трезвенники и язвенники»? — спросил подошедший Джет, вытирая от пота загорелое лицо. — Говорим. А ограбление больничного крыла — это уже чужой счёт, — ответил Остап, направляясь за мелким слизеринцем к столу Гриффиндора. — Откуда ты знаешь про больничное крыло? — удивился гриффиндорец. — От Филча разило медицинским спиртом, — пояснил Остап. — Да ты прямо Шерлок Холмс! — улыбнулся Джет. — Есть немножко, — скромно сказал Бендер. Тут его дёрнул за рукав мантии забывчивый третьекурсник. — Вот та, — прошептал он на ухо Остапу, обдав того капельками слюны, и указал на маленькую милую девочку с короткими рыжими волосами, жеманно улыбающуюся над тарелкой с тостами. Остап кивнул, прикинул, что первым уроком защита от тёмных искусств с гриффиндорцами, и пошёл завтракать, незаметно бросив третьекурснику галеон. — Прибавить надо, — сказал мальчик, словно торгаш из Лютного переулка. — От мертвого осла уши. Получишь у Пушкина. До свидания, дефективный, — отчеканил слизеринец и устремился на дальний край стола. После урока Остап подошёл к Джету. — Слушай, дружище. Я тут у вас одну шикарную дамочку приметил. Не познакомишь? — Отчего бы и нет, — пожал плечами Джет. — А что, с Грисиас ты совсем порвал? — Да не то чтобы, но новые знакомства тоже не помешают. — Хорошо. Я так понимаю, ты об Элеоноре Шук говоришь? — О ком — о ком? — не понял Остап. — Да ты на неё весь урок пялился. Тебе Миггелсон даже замечание сделал. — Так её Элеонора зовут? Милое имечко. — По­верь, не ты пер­вый, не ты пос­ледний, кто по­пада­ет­ся на её удоч­ку. Мне она то­же од­но вре­мя нра­вилась. Но, по­об­щавшись с ней поб­ли­же, на­чина­ешь ду­мать, что она с Пуф­фендуя. — Весела, добра, трудолюбива? — Весела-то весела, но прямо как та стрекоза, которую потом снегом замело. И танцует, и поёт, а поговоришь с ней — эрудитом себя почувствуешь. — Ладно, спасибо, как-нибудь познакомлюсь с Леной поближе — Остап пошёл на травологию, но его догнал вопрос Джета: — Как ты её назвал? — Лена. Сокращённо от Элеонора. — Ну это уж как-то совсем по-русски. Лучше Нора, — и Джет тоже ушёл. В этот день после уроков была тренировка по квиддичу. Капитан решил испробовать новую тактику: ловец летает по полю вместе с охотниками, попутно высматривая снитч. Стратегия, конечно, странная, но против кэпа не попрёшь. Забросив пятый квоффл в ворота, Остап стал облетать поле, разглядывая башни Хогвартса. Вон та, кажется, гриффиндорская. Она не самая высокая, но в ней больше всего окон и ответвлений. Джет как-то говорил про гостиную Гриффиндора. Она в центре башни. Слева — спальни девочек. Их курс — в четырёх крайних комнатах. Интересно, в какой из них живёт Элеонора? — Остап, не спи! — заорал капитан, и охотник едва увернулся от пущенного в его голову бладжера. В конце тренировки команда традиционно получила взбучку от командира за лень и стала чинно уходить из раздевалки. Остап задержался, делая вид, что потерял ботинок. Когда все ушли, он вытащил его из-под мантии и, взяв метлу, вышел на воздух. Идея была дикая, но вполне осуществимая. Остап сел на метлу и осторожно полетел к замку. На лету уже спохватился и применил Дезиллюминационное заклинание. Ветра почти не было, но солнце нещадно слепило глаза. Подлетев к башне Гриффиндора, Остап всмотрелся в окно крайней комнаты. Его не заботило, что девочки могут переодеваться — его же всё равно не видно. Но в первой комнате никого не было. Как и в следующей. А вот за третьим окном сидела та самая Элеонора. Одна. Молодой комбинатор протянул руку и тихонько, как сова с ночной почтой, постучал в окно. Девушка, услышав стук, встала из-за стола с наполовину исписанным пергаментом и подошла к окну. Не увидев совы, она было подумала, что это порыв ветра звякнул по стеклу, и хотела уйти, но тут за окном появился… парень. Недурной такой. На метле. Элеонора вскрикнула и отпрыгнула от стекла, но парень знаками просил, нет, умолял пустить его. Нора подумала и открыла окно. С прохладным ветром в комнату влетел «принц на белой метле» и, сделав изящный вираж, галантно приземлился перед хозяйкой комнаты и чинно поклонился ей. Нора смутилась от такого внимания, но душа её возликовала. А что ещё может быть романтичнее? Она поспешила закрыть окно и осведомиться у незваного гостя: — Кто вы и зачем сюда прилетели? Вы очень рисковали, вас мог заметить Филч. — Моя дорогая, Филч — ничто перед моей тягой к такому прекрасному созданию. Вы явились в мою жизнь, как мимолётное виденье, как гений чистой красоты… — и прочая и прочая с ссылками на известных русских лириков. Надо отдать ей должное, что сначала Элеонора держалась холодно, но поток речей комбинатора растопил сердце красавицы. Неожиданная встреча перетекала в милое, но достаточно короткое свидание. Остапа несло. Вдруг он приобнял гриффиндорку и закружил её в вальсе. Она попыталась оттолкнуть его, но хватка Бендера была бульдожьей. Элеонора больше не сопротивлялась, а тоже полетела в ритме «РАЗ-два-три». Танец кончился так же неожиданно, как и начался. Элеонора упала на стул. Она была счастлива. Ещё никто никогда не оказывал ей таких знаков внимания. Даже Бью Гроккер, староста Когтеврана, в которого она была всё так же безнадёжно влюблена. Но, может, подаренный вчера медальон изменит его отношение к ней… — Я ухожу, но вы останетесь птичкой на ветвях моей души, — прощался тем временем Остап. — Позвольте только оставить мне у себя что-нибудь от вас. Например, те чудесные медальоны, которые вы недавно купили в Хогсмиде. Ведь именно там я и увидел вас впервые. — Да, конечно, вот вам подарок от меня, — Нора, всё ещё не пришедшая в себя после вальса, достала из чемодана медальон Илиеску. — Второй вы, видимо, хотите оставить у себя? — Нет, — Элеонора запнулась. — Неужели у меня есть счастливый соперник? Прошу, скажите, у кого медальон, кто пожалован большей милостью, чем я? Я не буду его преследовать, я буду ему по-белому завидовать, и только, — Остап был взволнован по-настоящему. «Новое дело. Медальоны разбегаются, как тараканы», — думал он. — Ну ладно. Он — Бью Гроккер. Из Когтеврана, — Элеонора красиво потупилась. — Спасибо, милая. Никто не должен знать о нашей встрече. Только я и вы, золотце, - и, вновь наложив на себя Дезиллюминационное заклятье, Остап покинул комнату «гения чистой красоты», сжимая в вспотевшей ладони добычу и удерживая себя от того, чтобы проверить её тут же, в воздухе.