The Doctor and the Pirate

Сухо недоволен своим экипажем, когда просыпается в комнате для пациентов в доме Исина. Он называет их множеством очень невежливых слов и, давясь кашлем, громко заявляет, что это бунт. Более младших членов экипажа поражает его, несомненно, нетипичное поведение, а Бэкхён спокойно уведомляет своего капитана, что они вернутся через год, и предупреждает, что ему за это время лучше не умирать. Они понимают, что есть вероятность того, что они видят своего капитана в живых в последний раз. Исин оставляет их, чтобы они попрощались. Бэкхён выходит последним. Он протягивает Исину тяжелый мешочек с монетами и клочок пергамента с адресом их знакомого на островах Флорида-Кис, поясняя, что они будут заходить туда раз в два месяца и проверять письма, в которых Исин должен будет рассказывать о состоянии капитана. Исин соглашается писать, снова благодарит его и провожает за порог. Когда все уходят, он проверяет своего пациента. Сухо спит. Его лоб блестит от пота, а брови нахмурены. Если судить по срокам, отмеченным Луханом, сегодня вечером его вновь ударит в жар. Исин будет следить, чтобы припадок не повторился. За почти две недели устанавливается закономерность. Два дня у Сухо лихорадка, он потеет, кашляет и иногда бредит, затем следующие два дня его колотит, и он просто ослаблен, но находится в сознании, достаточном, чтобы слушать сидящего рядом с ним Исина, рассказывающего истории о своем детстве в Корнуолле. Дважды в день, вне зависимости от стадии цикла, Исин заваривает ему чай с настойкой хинного порошка и заставляет пить до дна. Время от времени, когда Сухо засыпает, Исин отвлекается на своих привычных пациентов, принимая их в гостиной, и читает все статьи о малярии, которые попадают ему в руки. Конечно же, Исин изучал малярию, как одну из самых распространенных и смертельных болезней в мире, в медицинской школе, но, поскольку она не распространена ни в Англии, ни в Новом мире, он никогда не сталкивался с ней лично. Во всех статьях отчетливо подчеркивается то, что он говорил Бэкхёну - борьба с малярией тяжела и занимает долгие месяцы. И почти наверняка, прежде чем ему станет лучше, состояние будет сильно ухудшаться. Он оказывается прав. Однажды поздним вечером на стадии лихорадки до Исина доносится шум из комнаты пациента, и он бежит туда. Сухо дергается в конвульсиях, запутываясь в покрывалах и выплевывая кровавую пену. Сдерживать пациента в период припадка всегда нелегко, но Исин успевает подсунуть руку ему под голову прежде, чем он ударяется головой о ночной столик. Острый угол тяжелого, старинного предмета мебели рассекает тыльную сторону его руки, но уж лучше его рука, чем голова Сухо. Исин хватается за пропитавшиеся потом покрывала, обернутые вокруг Сухо и тянет за них. Все силы уходят на то, чтобы сместить его на центр кровати, где он ни обо что больше не сможет удариться. Он осторожно распахивает покрывала, чтобы Сухо не разорвал их или не задушил ими себя. Проходит немало времени, пока конвульсии спадают и вовсе прекращаются. Сухо в сознании, но взгляд потухший, а на свое имя, когда Исин зовет его, не отзывается. Исин осматривает его. Пульс высокий, но устойчивый, дыхание затрудненное, но не слабое. Кровь изо рта оказывается последствием прикушенного языка, ничего серьезного, и глотательный рефлекс приходит в норму. Из-за июльской жары, лихорадки и движения кожа покраснела, а одежда промокла насквозь, поэтому Исин приносит холодную воду и тряпку и пытается сбить температуру тела, ожидая, когда Сухо придет в себя. Для этого понадобилось лишь пару минут. - У тебя кровь идет, - первое, что он говорит хриплым и дрожащим голосом. - Просто царапина, - отмахивается Исин, прикладывая влажную ткань к его лбу. – Что-нибудь болит? Сухо закрывает глаза и прислушивается к ощущениям. - Вроде бы ничем не ударился, - бормочет он. – Просто… устал. И мне жарко, - он опять открывает глаза и смотрит на Исина. – Холод приятный. Спасибо. Ему не удается правильно фокусировать взгляд, поскольку один глаз поминутно дергается. Исин скрывает страх и молча кивает. * * * Июль сменяется августом, а лихорадка становится всё более невыносимой. Состояние Сухо ухудшается. Нистагм на глазах становится заметнее вплоть до того, что Сухо сам замечает, что с его зрением что-то не так. Ему с трудом удается держать глаза открытыми долгое время. И ухудшает положение очевидная желтуха, от которой кожа, глаза и ногти отдают желтоватым оттенком, заставляя Исина удвоить количество выпиваемой Сухо воды из-за страха нарушения работы печени. Большую часть времени Сухо спит, а когда Исин будит его на несколько минут каждый день, ему тяжело произнести даже несколько слов. Верный своим словам Исин пишет членам экипажа корабля о состоянии их капитана. Он ничего не замалчивает и не приукрашивает, но и не вдается в детали. Он пишет, что хоть состояние и ухудшается, все еще есть надежда на полное выздоровление, и, запечатывая конверт, задумывается, не пытается ли он сам себя в этом убедить. Вернувшись из порта, где он щедро заплатил членам французского торгового корабля, чтобы убедиться, что письмо попадет в точку назначения, Исин слышит тяжелое дыхание и спешит к Сухо. - Сухо, - зовет Исин как можно спокойнее, пытаясь унять колотящееся сердце. – Слушай меня, делай так, как я тебе говорю, - Сухо не может ответить, но взгляд впервые за многие недели более осмысленный, поэтому он надеется, что у него хватит сил последовать его указаниям. Он забирается на кровать, садится на его ноги и берет в руки его запястья, чуть прижимая их к постели. - Сделай вдох, - дает команду он. Сухо пытается ее выполнить. Одновременно с этим Исин заводит его руки за голову, чтобы раскрыть грудную клетку и помочь. – Задержи на секунду. Хорошо, а теперь как можно медленнее выдыхай, - Сухо сжимает губы, предпринимая слабую попытку не выдохнуть сразу. Исин опускает его руки и скрещивает их на груди Сухо, выдавливая воздух. – Молодец. Давай еще раз. Он продолжает тщательно отсчитывать вдохи. Шестнадцать раз в минуту. Это помогает замедлить работу легких, полностью заполнить их и полностью освободить от воздуха, тем самым останавливая спазмы диафрагмы. Еще шесть раз, и паника Сухо начинает прекращаться, а дыхание выравнивается. - Прошло? – через две минуты спрашивает Исин. Сухо начинает нормально дышать самостоятельно. Прислушавшись к ощущениям, он кивает. - Спасибо, - шепчет он хрипло и едва слышно. На губах мелькает хрупкая и драгоценная улыбка. - Никогда бы… не… догадался, - вдыхает Сухо. – Так… спокоен. Улыбнувшись в ответ, Исин отмечает: - Я доктор. Секундная паника может стоить пациенту жизни, - он замечает на покрасневшей коже Сухо комара и аккуратно давит его одной рукой. – Черт возьми. Мне понадобится какая-нибудь сетка, если продолжать вот так держать окна открытыми. Смешок Сухо переходит в кашель, и Исин сразу же жалеет о своей попытке пошутить. Он успокаивает Сухо, поглаживая его по животу, пока приступ не прекращается. Сухо поднимает на него глаза, в которых нет и капли веселья. Ему жарко, и он сильно исхудал. Исин чувствует, как слезы начинают жечь уголки глаз. - Я… умираю… да? – спрашивает Сухо. Исин стискивает зубы и, позабыв о профессионализме, наклоняется, чтобы обнять своего пациента. - Нет, если я смогу помочь, - бормочет он. – Капитан Сухо, я клянусь своей жизнью, что сделаю все возможное, чтобы ты снова встал на ноги. Сухо приподнимает слабые дрожащие руки и обнимает в ответ, отчаянно хватаясь пальцами за его рубаху. - Чун… мён, - шепчет он. - Что? – переспрашивает Исин. - Мое… имя, - он кашляет прямо у его уха. Исин вздрагивает, но не отстраняется. – Ким… Чунмён. Ты должен… хотя бы… знать… имя… человека… которого поклялся спасти. - Тшш, не разговаривай, - бормочет Исин. Болезненный голос Сухо – Чунмёна – для него словно похоронный звон. – Хорошо, значит Ким Чунмён. Теперь отдыхай. Я борюсь за тебя, поэтому ты тоже должен бороться, понял? – он отстраняется и заглядывает в лицо Чунмёна. – Ты не имеешь права сдаться. Потому, что если он сдастся, Исин будет не в силах что-либо изменить. Еще одна ласковая мимолетная улыбка. - Я? – шепчет он. – Никогда. Исин кивает, принимая ответ. Он отпускает Чунмёна и слезает с кровати, но на некоторое время остается рядом, читая книгу. Исин исчерпал рассказы о своем детстве и перешел к чтению книг вслух. Сейчас они читают «Приключения Гулливера». Как только Гулливера обнаруживают жители Бробдингнега, Исин понимает, что Чунмён уснул, и откладывает книгу. Он убивает еще одного комара, только на этот раз на своей руке, и направляется на кухню, чтобы приготовить ужин и лекарства для Чунмёна. * * * Проходит еще три недели. Наступает сентябрь, однако для Карибского бассейна разницы никакой. Циклы из лихорадки и озноба исчезли, но сменились жуткой слабостью и несколькими приступами удушья и дыхательной недостаточности. Исин перестает принимать других пациентов и нанимает юношу из города, чтобы тот дважды в неделю выполнял его поручения. Он слишком боится оставлять Чунмёна одного. Кора хинного дерева прослужила ему дольше, чем он рассчитывал, но он подсчитывает, что оставшегося запаса хватит ему лишь на пару недель, прежде чем потребуется еще. И Исин устал. Он утомлен из-за постоянного беспокойства и недостатка сна. В отражении зеркала Исин видит, что не один Чунмён стал чересчур бледен и истощен. Он понимает, что должен следить и за своим здоровьем, но за прошедший месяц ему с трудом удается заставлять себя питаться. Чунмён приходит в себя по нескольку минут в день. Голос почти пропал, но каким-то образом ему удается улыбнуться Исину, словно говоря, эй, я всё ещё здесь. Я продолжаю бороться. Эти улыбки помогают Исину держаться. А потом, однажды, Чунмён не просыпается. Драмы в этом нет. Сначала Исин даже не осознает, что что-то не так. Он по-прежнему дышит, лежит, склонив голову вправо, как обычно, но когда Исин подносит ему утренний чай и касается его плеча, он не пробуждается. Исин толкает его в плечо, трясет за него, все громче зовет по имени, пока напряжение не заканчивается приступом кашля. Чунмён впал в кому. Исин падает на колени у его постели, берет расслабленную руку Чунмёна между своими ладонями и впервые за несколько десятилетий молится. Молится Богу, от которого, как он считал, отказался много лет назад, Богу, в которого никогда не верил, но сейчас ему это необходимо. Ему нужно что-то, что придаст ему сил подняться с колен и продолжить заведомо проигранную битву. Чунмён сжимает его ладонь своими пальцами. Исин перестает дышать. Он поднимает глаза, но Чунмён не двигается. Он не приходит в себя. Но этого достаточно. Исин поднимает себя на ноги. Он трет рукавом рубахи глаза, стирая слезы, и неотрывно смотрит на своего пациента, своего друга. Он должен что-то предпринять. Думай, Исин. Глотательный рефлекс у Чунмёна в норме, иначе он бы подавился собственной слюной. Это значит, что Исин сможет аккуратно заставлять его глотать жидкости. Как долго Чунмён протянет на такой диете? Бульонами делу не поможет, ведь болезнь съедает его тело изнутри. В таком случае, загадка состоит лишь в том, какой из органов откажет первым. Нет. Нельзя так думать. Что-то же должно быть. У Исина, опустившего взгляд на сомкнутые на его ладони пальцы, появляется идея. Проблеск таковой. Он переворачивает руку Чунмёна ладонью вверх и осматривает внутреннюю сторону запястья и локтя, испещренных голубоватыми венами. Возможно, если он станет вводить раствор коры хинного дерева внутривенно, это даст лучший результат. Это рискованно. Насколько ему известно, подобное раньше не применялось. К тому же, любое лекарство, которое вводится внутривенно, означает повышенный риск. Одно неверное движение – и в кровеносные сосуды попадут пузырьки воздуха, а это смертельно. Но сейчас если срочно что-либо не предпринять, Чунмён, в любом случае, окажется перед лицом смерти. Это трудное решение, результат которого узнать заранее невозможно. Обычно принятие решения ложится на плечи ближайших родственников, но, очевидно, сейчас это не вариант. Исин должен сам все решить. Что бы выбрал Чунмён, если бы мог принять решение самостоятельно? Ответ очевиден без раздумий. Чунмён предпочел бы рискнуть. Разве не именно такую жизнь он избрал для себя: становиться на путь смертельного риска, чтобы имеет шанс заполучить вознаграждение? Что ж. Исин поднимает руку Чунмёна и целует ее, продолжая молиться в глубине сердца. Пожалуйста, пусть это будет верным решением. Затем он идет в свою комнату и достает шприц. Он начнет с половины необходимой дозы, чтобы убедиться в отсутствии побочных эффектов. Принесенный им чай стынет на прикроватной тумбочке. Исин не хочет, чтобы он пропал, но он не может просто ввести чай в вены Чунмёна. Он заставит Чунмёна выпить его потом. Он растворяет порошок коры хинного дерева в соляном растворе, пока игла стерилизуется в кипящей воде чайника. Он предельно аккуратно ищет вену. Ошибки быть не может. В этом большая потеря веса и болезненно-бледная кожа Чунмёна ему на руку. Вены легко разглядеть, их хорошо видно сквозь тонкую, почти прозрачную кожу, подобную засушенным листьям между страницами книги. Исин выбирает угол и вводит иглу, медленно нажимая на поршень. Немедленного эффекта, конечно же, нет. Исин чистит иглу и возвращается к остывшему чаю, чуть приподнимая Сухо, ложкой за ложкой вливая чай и двумя пальцами водя по горлу, чтобы вызвать глотательный рефлекс. Дело идет медленно, но, в конечном итоге, полная доза оказывается внутри организма. Когда Исин встает на ноги, перед глазами мгновенно темнеет. Он застывает на месте и глубоко дышит, пока зрение не возвращается. Кажется, ему действительно стоит нормально питаться. * * * Устанавливается новый порядок. Исин вводит раствор дважды в день, оставшуюся часть времени посвящая кропотливому поению Чунмёна водой, бульонами, чаями. Понемногу. От лекарства толку не будет, если Чунмён умрет от обезвоживания или голода. Так продолжается два дня, и это самые жаркие и невыносимо-душные дни из всех, что Исину удается вспомнить. Он решает, что беречь рубаху ради соблюдения приличий больше нет смысла, поскольку во всем доме он единственный находится в сознании. Когда он просыпается на третье утро, яростно содрогаясь, несмотря на Карибскую жару, до него доходит очевидное. Малярия. Конечно же, он тоже заразился. Истощение, головокружение, отсутствие аппетита, кашель. А теперь начинаются циклы, что значит, каждые два дня его будет лихорадить. Болезнь будет атаковать мозг и тело, пока он не сможет больше ничего делать. Исин укутывает себя в дорогую рубаху и плетётся в комнату для пациентов, чтобы заглянуть в аптекарскую банку. Порошка осталось немного на самом дне. Поскольку внутривенный способ лечения был менее затратным, он надеялся, что лекарства хватит еще на три недели. Но если он тоже начнет его принимать, порошка хватит дней на десять. А он должен начать принимать его, пусть его инстинкты кричат о том, что всё нужно оставить для Чунмёна, ведь он находится на начальной стадии, а значит есть вероятность, что ее удастся не запустить. Все-таки он единственная надежда Чунмёна. Он не может позволить болезни сломить его в тот момент, когда он так нужен. Ему нужно достать еще. И как можно быстрее. Впервые за долгое время Исин одевается как положено и выходит из дома. Рискованно оставлять Чунмёна одного без сознания, но у него нет выбора. Его помощник ближайшие два дня не появится, а за это время может произойти все, что угодно. К тому же, было бы неразумным посылать юнца за столь важной вещью. Дорога вниз с горы до города в обычные дни занимает около часа, но сегодня Исин тратит почти два. Несколько раз ему приходится останавливаться, чтобы отдохнуть. Ноги дрожат и подкашиваются. Он покидает дом до рассвета, но до рынка доходит, когда солнце светит высоко над шумным городком. Исин находит хижину и сразу же понимает, что что-то не так. Дверь распахнута настежь. Он заходит внутрь и видит, что он абсолютно пуст. Здесь больше нет не только лекарств, но и мебели, вещей, людей. Ошеломленный Исин ловит проходящего мимо человека и спрашивают, что случилось. Он узнает, что жившая тут пара уехала из города около двух месяцев назад после того, как жители города обвинили их в колдовстве. Дорога назад занимает еще больше времени, но она преодолевается словно в сером тумане. Исин не помнит толком, как попал домой, настолько силен был шок. Чунмёна там же, где он его и оставил, спит как убитый. Когда Исин заходит в дом после проведенного дня вне его, он отчетливо ощущает запах болезни. Находясь здесь долгие недели безвылазно, он и представить не мог, насколько далеко всё зашло. Ему все равно. Исин скидывает обувь и забирается на постель рядом с Чунмёном, обнимая его за худые острые плечи. - Я такой идиот, Чун, - шепчет он, словно тот его слышит. – Почему я раньше не вернулся на рынок? Я обязан был ходить туда каждую неделю, - яростно содрогаясь, выдыхает он. – Колдовство. Невежественные дураки, все они. Нападают на всё, что не могут понять, - он переводит взгляд на банку, стоящую в другом конце комнаты. – Если я начну лечить себя, - рассуждает он вслух, - лекарство закончится раньше, чем через две недели. А если нет, то я столько не протяну, - повернув голову, он заглядывает в лицо капитана и спрашивает: - Что мне делать? Чунмён не отвечает. Исин обнимает его крепче и, пролив немало слёз, засыпает.