The Doctor and the Pirate

С этого момента всё меняется. Спустя два дня после пробуждения Чунмён самостоятельно садится на кровати. Еще через три дня Исин ловит его за попыткой встать на ноги, которые почти три месяца не держали вес. Он так стремительно бросается к нему, чтобы остановить, что сам чуть не падает в обморок. Чунмён злится на себя, они ругаются, но, в конце концов, переубедить решительно настроенного Чунмёна у Исина не хватает сил. Он хочет встать на ноги. Исин протягивает ему руку, дрожащую не меньше, чем ноги Чунмёна. Как только он начинает передвигаться самостоятельно – пусть медленно и не без помощи трости, словно пожилой человек, то тут же требует научить его готовить лекарство. Исин против, но, поскольку ему самому всё тяжелее и тяжелее вставать с кровати по утрам, он видит в этом толк. Есть вероятность, что он сам скоро будет прикован к постели. И, проходя через всё это, он понимает, что влюблен в этого мужчину. Сперва Исин старается не придавать этому значения, скрывает, но Чунмён сразу подмечает, что он пытается держать дистанцию. Похоже, они уже привыкли разделять личное пространство. Они не только жили вместе, но и видели друг друга в смертельной болезни, из-за чего глупо теперь пытаться всё вернуть как было. Вместо этого он безмолвно держит эту любовь в себе, не привлекая внимания. Хотя она всегда присутствует: в каждом слове и прикосновении, в каждом цикле беспощадной лихорадки и мрачном желании опустить руки. Разница лишь в том, что теперь он знает, с чем имеет дело, знает, как зовется его преданность Капитану, пусть и не может признаться в этом вслух. Исин смог смириться со своими желаниями, с тем, что Бог и общество называет неестественным, но он не знал, что думает Чунмён о любви мужчины к мужчине. Он моряк, к тому же пират, следовательно может быть куда более открытым для подобных понятий, но Исин боится задать вопрос. Находясь в бреду, Исин порой допускает мысль, что Чунмён всё знает и что, возможно, он видит, что чувства Исина переходят черту обычной дружбы. И тогда, если он признается, Чунмён примет эти чувства, не позволив разрушить эту дружбу. Но, если быть честным с самим собой, второй вариант развития событий наиболее вероятен, поэтому он не станет рисковать. В любом случае, сейчас не самое подходящее время. Им следует волноваться о другом. Но однажды ночью, когда озноб проходит особенно болезненно, а Исин начинает ощущать, как замедляется дыхание, в мгновения пугающей слабости он признается Чунмёну, что делил с ним постель, пока тот был без сознания, на случай, если что-то произойдет. Чунмён не обижается и даже предлагает свою постель опять, соглашаясь, что Исин должен быть рядом, если вдруг что-то случится. Исин решает, что вероятнее всего Чунмёна заботит теперь больше здоровье Исина, чем собственное, но всё же благодарно сворачивается у него под боком. Чунмён приобнимает его в ответ, и Исин подмечает, что его теплая рука уже не такая худая, какой была всего две недели назад. На следующий день Исин спит до полудня, пока Чунмён не подносит ему чай. Он пытается сесть, но тело предательски слабое, а разум застилает желтоватый туман. Он просит Чунмёна помочь и садится. Ест и даже ложится обратно он не без его же помощи. На этот раз на краю кровати сидит Чунмён и читает вслух. Слушая о приключениях Гулливера, Исин погружается в дрёму. В какой-то момент Исин начинает теряться во времени. В минуты пробуждения его душат кашель, боль, озноб, головокружение и становится тяжело дышать. Ему снятся кошмары. Чунмён – его якорь, единственная постоянная в его жизни, за которую он может зацепиться, то единственное, что для него реально существует. Когда Чунмён просит его поесть, Исин ест. Когда Чунмён говорит ему спать, Исин спит. Когда Чунмён, в дикой панике склонившийся над телом Исина, приказывает ему дыши, черт подери, Исин дышит. * * * Открыть глаза и увидеть спящего рядом с ним Чунмёна, будто ангела в утреннем свете солнца, кажется еще одним сном. А может быть он всё же позволил болезни взять верх, и это Небеса. Но Исин постепенно пробуждается. Мир вокруг него приобретает очертания. Он чувствует скованность в теле, сухость в горле и неприятные ощущения на внутренних сторонах рук. Нет, это реальность. Чунмён, чей подбородок едва касается плеча Исина, по-прежнему чересчур худой, волосы слишком длинные, а на лице отпечаталось выражение постоянного беспокойства. Но Исин замечает, что он всё-таки набрал вес, а кожа потеряла желтоватый оттенок. Судя по виду, он на пути к выздоровлению. Он еще жив. Они оба еще живы. Сколько Исин был без сознания? Как долго отсутствовал? Часы на стене указывают, что сейчас шесть часов утра, но в комнате нет календаря, чтобы установить дату. Исин осторожно пытается двигаться. Все конечности слушаются его. Он может пошевелить пальцами ног и рук, согнуть руку в локте и ногу в колене, дернуть плечами и бедрами. Спина затекла, но болит не слишком сильно. Вероятно, он не доходил до той же стадии, что и Чунмён, выгибаясь до невозможности. Он тихо мычит, чтобы проверить, не пропал ли голос. Он тоже в порядке. Шум будит его товарища. Исин робко улыбается и в ответ видит самую широкую и прекрасную улыбку на свете, которая зажглась на лице Чунмёна подобно восходящему над Карибским морем солнцу. Сердце Исина бешено бьется, и он абсолютно уверен, что ничего общего с болезнью это не имеет. - Доброе утро, - бормочет он. Голос хрипловатый и тихий. Он прочищает горло. - Ты очнулся, - пораженно говорит Чунмён, озвучивая очевидное. Но Исин знает, каково это, поэтому не обращает внимания. – Как ты себя чувствуешь? - Слабость во всем теле, - признается Исин. – Но разум проясняется. Сколько я был без сознания? - Без сознания ты был четыре дня, - сообщает Чунмён, - но в течение нескольких недель был не в себе. Лихорадка сказалась плохо, - он скользит рукой под одеяло и проводит ею над ребрами Исина. – Но многие симптомы, которые перетерпел я, тебя обошли стороной. Это просто чудо. Исин пытается самостоятельно сдвинуться. У него получается перевернуться на бок, чтобы лечь лицом к Чунмёну, но это всё, на что хватает его сил. - Никаких подергиваний глаз? – спрашивает он. Чунмён качает головой. – Никакой желтухи? Не было ни судорог, ни опистотонуса? И снова отрицательный ответ. - Только лихорадка, и пару раз ты переставал дышать, - бурчит Чунмён. – Я делал то, что ты проделывал со мной. Поднимал и опускал руки, чтобы заработали легкие. Скорее всего, я всё делал неправильно, но, кажется, это тоже помогло. Нахмурившись, Исин произнес: - Я этого совершенно не помню. Но я уверен, что ты всё сделал правильно, и уж тем более уверен, что обязан тебе своей жизнью. Чунмён продолжает искренне улыбаться. - Раз уж речь об этом, кажется, мы можем вести счет, - выдыхает он. – Я лишь благодарен за то, что ты пришел в себя. Я даже не знаю, что было хуже: недели непрерывного лепета и бреда или дни мертвой тишины. - Недели, - задумчиво повторяет Исин и вновь поднимает глаза на Чунмёна. Мужчина выглядит на удивление окрепшим, учитывая, что в последний раз, когда Исин видел его, он был в двух шагах от смерти. – Сколько именно недель прошло? Глаза Чунмёна что-то скрывают, что-то болезненное. - Шесть, - шепчет он, и у Исина отвисает челюсть. – На дворе середина ноября. Как же сложно это принять! И… хм. Исин не мог находиться в бреду из-за лихорадки всё это время, иначе его мозг просто-напросто закипел бы. - Сколько раз за это время я был без сознания? – с подозрением уточняет он. Чунмён едва заметно улыбается. - Как проницательно, доктор, - отвечает он. – По меньшей мере, три, насколько я понимаю. Иногда ты просто… спал крепким сном. Я считал, что ты без сознания, если не мог добудиться до тебя в течение двух дней, - он прижимает пальцы ко лбу Исина и добавляет: - Кажется, жар пошел на убыль. Смею надеяться, что самое худшее позади. У него теплая рука. Не из-за лихорадки. Это тепло приятное. Исин закрывает глаза и чувствует, как пальцы Чунмёна аккуратно спускаются по лицу, на мгновение останавливаются на щеке, но потом исчезают. - Я тоже надеюсь, что ты прав, - тихо говорит Исин. – Я устал от безделья, - он тянется к плечу Чунмёна и по-дружески сжимает его, как всегда. Лихорадка давно прекратилась, а теперь кожа Чунмёна пусть и по-прежнему бледная, но под ней чувствуются здоровые мышцы, а не только кости. Исин ощущает облегчение, надежду и счастье, а вместе с ними и слабое желание, то самое, что сопровождало его последние пять месяцев беспокойств и болезни. Странное чувство, но Исин рад ему, как бывают рады давно потерянному члену семьи. Если он может ощущать это желание, хоть и слабое, - это хороший знак. На изгибе руки Чунмёна заметны желтоватые следы синяков, как минимум, недельной давности, а может и больше. Он колол себе хину. Исин ведет пальцами по его руке, но он убирает ее, при этом чуть прикусывая нижнюю губу. Чунмён наблюдает за ним темными глазами, в которых сложно что-либо прочесть. Вдруг Исин понимает, насколько близко они друг к другу лежат, несмотря на добрых шесть дюймов расстояния между ними. Всё, что они вместе перенесли, - смыло все барьеры. Им обоим приходилось подкладывать друг другу утку, черт возьми. Какое еще доказательство преданности нужно. Они сейчас близки, как настоящие друзья. Желудок Исина находит подходящий момент, чтобы заурчать. Довольно громко в тишине комнаты. Чунмён сперва недоуменно дергается, а после начинает смеяться. Исин тоже слабо смеется вслед за ним. - Шесть недель есть только несчастный бульон, - хрипит Чунмён, продолжая смеяться, - да ты, наверное, с голоду умираешь. Я принесу тебе что-нибудь. Он начинает вставать, но Исин хватает его за рубаху, слабо дергая, чтобы задержать. - Чунмён, - зовет он. Чунмён оборачивается. В его глазах снова появляется нечто скрытое от Исина. - Да? - Спасибо, - шепчет Исин. – сомневаюсь, что когда-либо смогут отплатить тебе за всё то, что ты для меня сделал. Чунмён отводит взгляд и отвечает не сразу. - Син, - произносит он. Сердце Исина трепещет. – Если бы не я… ты бы вообще никогда не заболел. Он аккуратно снимает с себя руки Исина и выходит из комнаты.