Lost in the sun. Осколки памяти

Хищный острый зуб месяца скалился сквозь разорванные тучи вниз, словно насмехаясь над спящим городом Эрнальдом. Холодные звезды сторонились его, стараясь держаться как можно дальше, пребывая в вечном покое, вдали от бурлящего течения жизни смертных и их мелочных жалких проблем. Ульх перегнулся через невысокий парапет и улыбнулся: все тот же кривой месяц, только переломанный гребнями волн, прыгал по черной поверхности Хлая, примаргивая ему, будто старому другу. Ночь была тиха и холодна, и легкий ветер нес с востока почти зимнюю стужу. Дыхание срывалось с губ Ульха белым паром, уносясь прочь, в вечную чернильную мглу ночи, и ему казалось, что она бесконечна. Так же бесконечна, как его сила, как его правда и его путь. Тихонько поскрипывала под подошвами сапог пыль и мелкие камешки давно не метенных улиц, да шуршали изредка какие-то обрывки бумаги, что ветер лениво пинал по желтым мостовым. Больше ночь не прерывали никакие звуки, лишь снизу порой доносился одинокий всплеск волны, разбившейся о высокие прибрежные скалы. Ульх был один в этой ночи, так ужасающе один, даже несмотря на то, что какой-то Черноглазый следовал за ним попятам, будто тень. Этого Черноглазого к нему приставили сразу же после Ночи Безумия – так местное отребье называло день великого триумфа самого Ульха и день его великой потери. После того, как черная энергия хлынула в него, затопив до самых глаз, поглотив целиком и растворив его в самом дыхании Источника, он сам стал Им, он обрел мощь, несравнимую ни с чем в этом мире, не данную никому, кроме него. Но и цена за это была высока. Его Друг больше не играл с ним в литцу, не шептал из теней что-то забавное, не хихикал из-за плеча в толпе, не ярился, когда ничтожные вельды не проявляли к нему должного уважения. Теперь он был над Ульхом, в великой вышине, спокойный и неколебимый, будто равнодушные звезды. До него можно было докричаться, он даже отвечал, если Ульх настойчиво звал его. Только теперь Другу больше были не интересны все те мысли, все те слова, что наполняли Ульха, будто мухи окровавленную бычью шкуру. И он чувствовал себя одиноким, покинутым, холодным, как замерзший Хлай. И на следующее же утро после Ночи Безумия объявился этот, Черноглазый, что следил за ним. Сначала Ульх не придал значения тому, что чувствовал возле своего жилища кого-то, кто тоже был благословлен силой Источника. Черноглазых и Белоглазых в городе было много, они могли спокойно перемещаться по улицам, и Ульх и раньше чувствовал их проходящими мимо своего дома. Только вот этот Черноглазый дежурил неподалеку практически все время, неотступно следовал за Ульхом, куда бы тот ни пошел. Он пропал всего на один день, и Ульх уже было решил, что это Друг разобрался с ним, чтобы тот не докучал ему. Вот только вечером слежка вновь возобновилась и после этого была уже постоянной. Он бесился, он пытался вызнать, кто же следит за ним. Но дар чувствовать подобных себе ведьмаков был не только у него одного. Подосланный тоже чуял Ульха и уходил, когда тот направлялся в его сторону. Прошло уже очень много дней, месяц успел умереть, народиться вновь, а Ульх так и не распознал личность следящего за ним. Вот и сейчас позади него, чувствуемое буквально каждым волоском на коже, горело маленькое черное пламя, вязкое, булькающее, тянущееся к нему в руки. Оно горело на самой грани возможного, там, где еще пару шагов, и преследователь потеряет его. Только вот Ульх знал, что сбить его со следа невозможно. Он уже несколько раз пытался это сделать, запутать свои следы, оторваться от слежки, но ничего не выходило. Теперь он стал осторожнее. Теперь нельзя было делать резких движений, нельзя было общаться с глупой паствой, наставляя ее на путь истинный. А потому эти проклятые вельды только и делали, что болтались по городу, будто стадо баранов без вожака, врезаясь во все и друг в друга своими рогами. Хаос. Омерзительный, разлагающийся хаос, который так ненавидел Ульх, который так ненавидел его Друг. - Ну ничего! – тихонько прошептал Ульх себе под нос, чувствуя, как губы сами собой раздвигаются в широкую ухмылку. – Ничего, ничего! Ничего! Вязкие мысли залипли, будто муха в варенье, на слове «ничего», и это начало раздражать его. Проклятые три слога, такие отвратительные, такие неприятные, крутились и крутились в голове, не давая покоя, раскаленным пламенем проносясь перед глазами. - Ничего! – Ульх в ярости попытался заткнуть себе рот руками, но зубы громко клацнули, а изнутри будто пузырь поднялось новое: - Ни-че-го! Ничего! Он остановился, пытаясь справиться с приступом, низко опустив голову и зажимая себе рот. Это не помогало. Пальцы впились в щеки, побелели. Ульх тяжело дышал, пытаясь восстановить нормальную работу мысли, но долгожданная тишина и отсутствие эмоций не приходили. Источник бурлил в его венах, выступая вместе с пеной на обметанных губах, но он ничего не мог поделать… - НИЧЕГО! – закричал Ульх, сжимая виски и падая на колени. Его голос пронесся над пустыми и тихими в такой час галереями, подхваченный ветром, отразился от узких крутых стен каньона, по дну которого тихо шуршал Хлай, и вернулся к нему страшным эхом, от которого завибрировал череп и забрехала какая-то собака двумя уровнями ниже. И все резко стихло. Ульх отнял руки от лица и прикрыл глаза, дыша мерно и спокойно. В последнее время это случалось с ним все чаще, жуткое зацикливание на одном слове, будто комар, угодивший в липкую паутину и отчаянно бьющийся, но только влипающий все больше в маленькие мутно-белые капельки паучьей ядовитой слюны. Впрочем, буквально через секунду, он уже не помнил ничего. Все это было неважно. Важно было только то, чего от него хотел его Друг. И пусть он далеко, пусть он изменился, он же все равно был рядом с Ульхом, он же никуда не делся. Поднявшись на ноги, Ульх тщательно отряхнул колени от пыли, бросая осторожный взгляд по сторонам. Преследователь все так же был где-то за спиной, но больше никого на пустынных галереях и мостах не было. После Ночи Безумия жители боялись выходить во тьме на улицу, наивно полагая, что в любой миг макто могут напасть вновь. Им даже и в голову не приходило, что ящеры не нападут, пока рука Друга не направит их будто карающий меч. Тихонько потрескивали факелы, воткнутые в держатели у стен зданий, и рыжее пламя безумно плясало на ветру, бросая неверные тени на холодный камень. Ульх вновь двинулся меж ними вперед, тряся головой, будто собака. В ушах звенело, и от прикосновений холодного ветра к лицу было хорошо. Сегодня он шел без цели. Литцу больше не развлекало его, ведь не было Друга, чтобы составить компанию. Из-за идиотской слежки Ульх не мог больше по ночам копать под царя, слегка корректируя мысли стражи или разбрасывая зернышки сомнения в головы забулдыг по дымным тавернам. Теперь ему приходилось играть открыто и честно, действовать красиво и во благо города, целыми днями выслушивая лишенные смысла, приземленные и глупые просьбы горожан и не отказывая им в помощи. Все их жизненные перипетии в итоге сводились к тому, чтобы починить обвалившийся потолок, предсказать погоду на всю предстоящую зиму или приворожить какого-нибудь очередного молодого вельда. Ульх презирал их. Они жили своими мелкими человеческими жизнями, копошась в грязи, пожирая друг друга или сношаясь, занятые своими великими высотами, что на деле оказывались ниже, чем каблук его сапога. Но он должен был удовлетворять их просьбы, заслуживать их доверие, должен был. Ведь он хотел сделать так, чтобы в нужный момент все это сборище шлака поднялось и мутной волной задушило Ингвара, накрыло его с головой и утопило в отбросах. Где ему и место! К тому же, наивное быдло обладало ушами и глазами. В грязи им было скучно, и периодически кто-то из них высовывал голову наружу, лупя свои мутные глазенки на то, что происходит вокруг. Ульх много чего слышал в последнее время. Шепотки о бунте в каганатах Тама-су и Арип-су, недовольное ворчание о том, что из города бегут служки корты, сожаления о том, что царь слишком медлит со священным походом. Кипение, шевеление, копошение червей в грязи. Но в один прекрасный момент они все-таки начнут ползти в одну сторону, и вот тогда-то и придет его шанс. Он тихонько захихикал, отстраненно заметив, как сильно дернул ветер полы его одеяния, как взметнул и швырнул его волосы ему в глаза. Ульх остановился и огляделся, слепо моргая, будто только сейчас понял, где он. Ноги вынесли его на широкий мост над Хлаем. Справа в отдалении поднималась из воды Небесная Башня, и витражные стеклышки на ней светились, будто жалкая пародия на стеклянные дворцы эльфов. Слева в абсолютной тишине и свободном ветре тонула ночь, черная, будто мазут. Ульх был посередине между ними, и ветер трепал его свободные штаны, дергая их в сторону, закручивая вокруг ног. Мост Отступников, - подумал Ульх. Согласно истории вельдов, именно на этом месте когда-то царь Небо Одгар отсек голову плененному и связанному по рукам и ногам Степному Волку Дрего за его попытку захватить трон. Позже внук самого Одгара Брудо умер здесь же от рук Дагмара Бесноватого, а потом и сам Дагмар пал в начале этого моста, в отчаянной битве с сыном Брудо – Годрегом. Царская семья всегда замалчивала этот факт, но Годрег был Черноглазым и обладал большим потенциалом в Соединении с Черным Источником, иначе как бы он смог победить самого Дагмара Бесноватого, да хоть и с тысячей воинов? А бестолковая вдохновенная толпа только и смогла, что повторять побасенки о том, как Годрег всадил копье под ребра Дагмару. Только никто и знать не знал, что копье это было не железным, а Орунг выдал в руки победителю свою зубастую молнию. Мост отчаяния и надежды, мост великой истории, взлетов и поражений. Ульх улыбнулся в темноту, чувствуя себя на месте, на том самом месте, куда он так стремился попасть. Цари Неба боялись этого моста, самого крайнего к западу, последнего моста через Хлай, за которым начинались только Роурские степи и свобода, бескрайняя, как сам ветер. Потому его не слишком часто ремонтировали, а граждане предпочитали пользоваться другими мостами и переправами, обходя этот стороной. Желтые плиты настила давно исцеловал и изорвал своими жадными клыками ветер, вырвав из них мелкие камушки, и поверхность под ногами Ульха была неровной и шершавой. Сквозь стыки между плит кое-где тянулась к небу жухлая прошлогодняя трава, как наглое доказательство того, что дух Степного Волка и Бесноватого не сошел в могилу, а оставался здесь. Руки Ульха легли на изломанный, истертый ветрами и дождями парапет, местами обвалившийся и зиявший черными проломами. Он стоял один, наедине с ночью и ветром, повернувшись лицом на запад и прикрыв глаза, а его густые черные волосы с яростью рвал уже по-настоящему зимний ветер. Когда-нибудь наступит день, когда и к моему имени добавят приставку. Ульх улыбнулся. Например, Ульх Тень. Или Ульх Черный. - Я бы посоветовал слово "Истинный". На мой взгляд, оно больше подходит вам, Черноглазый. Ульх вздрогнул и резко обернулся на голос, осознав, что последнюю фразу произнес вслух. Правда, страха это у него почему-то не вызвало. Рядом, оперевшись локтями о разваливающийся парапет и слегка отставив назад одну ногу, стоял какой-то незнакомый вельд. Лицо его было скрыто ночной тенью, но по голосу Ульх определил, что он средних лет, да и говорил уверенно и спокойно. Одет вельд был в темную одежду, скорее подошедшую бы послушнику Черного Дома, но Ульх не припоминал, чтобы видел его там. Черные волосы вельда падали ему на лицо, из-под них виднелся смутный абрис носа и губ, но больше ничего Ульх в такой темнотище разглядеть не смог. Зато он был абсолютно уверен в том, что Соединяться незнакомец не способен: черного дрожащего огонька в нем не чувствовалось. Припомнив слова незнакомца, Ульх вопросительно взглянул на него. - Почему ты считаешь, что я должен носить имя Истинный, сын мой? - Потому что вы ищете Правду, Черноглазый, - собеседник обернулся к нему и широко улыбнулся. Лицо его было красивым, темные глаза с интересом изучали лицо Ульха. – Вы – один из немногих в этом городе, кто видит настоящую Истину, кто способен уравновесить чрезмерную спешку, в которую здесь все погружено. - Я всего лишь делаю свою работу, - спокойно ответил Ульх. Странное дело, но ему не захотелось уйти. Обычно он терпеть не мог, когда проклятые черви считали, что имеют право отвлекать его от размышлений. Сейчас же общество этого вельда не казалось ему угнетающим. Возможно, из-за его слов, возможно, потому, что его Друг изменился. - Вы делаете гораздо больше, Черноглазый, - собеседник взглянул на него, небрежным жестом отбросив прочь с лица длинные пряди. – Вы помогаете городу, вы наводите здесь порядок в то время, как царь Небо занят приготовлениями к войне. Эрнальд канул бы в небытие, если бы не вы. Туда-то ему и дорога! – подумал Ульх, но слова незнакомца все равно были приятны ему. Пусть даже тот и льстил, пусть даже обманулся, купившись на то, каким Ульх демонстрировал себя местным червям. В его голосе все равно звучало неподдельное уважение. Отвернувшись от незнакомца, Ульх вновь взглянул в темную ночь. Слабый свет месяца не мог разрушить ее саван, не мог даже отодвинуть его прочь, будто распаленный страстью любовник, добивающийся благосклонности усталой шлюхи. Ему нравилась такая ночь. В ней ему было хорошо. Чем гуще Тьма, тем яснее и четче становится Истина. - Я очень люблю это место, - внезапно заговорил незнакомец, и Ульх слегка повернул голову, прислушиваясь к его речи. Голос у него был густой и приятный, как теплая патока. – С ним так много связано. Миги борьбы и поражений, минуты великих взлетов и сокрушительных падений. – Он всей грудью втянул ночной воздух, выдохнул облачко пара и улыбнулся. – Хаотичное движение жизни. - Слишком хаотичное, - поморщился Ульх. Ему бы следовало придержать язык, но он слишком устал от всего. Раздражал маячащий за спиной, подосланный царем шпион, раздражала тупость окружающей его черни. Но больше всего раздражало отсутствие внимания к нему его Друга. Потому поговорить с этим незнакомым вельдом было приятно. - Вы так считаете, Черноглазый? – вельд вскинул прямые брови. – Это интересно. - Почему? – насторожился Ульх. - Потому что мало кто сейчас так думает. Даже великие мудрецы, - он произнес это слово с плохо скрываемой иронией, - вроде Хранителя Памяти или кое-кого из Черного и Белого домов слишком глубоко погружены в этот хаос, так глубоко, что его мутные волны захлестывают им глаза. Ульх повернул голову и с интересом взглянул на незнакомца. Молодой вельд стоял уверенно, глядя прямо перед собой в ночную тьму и чуть жмурясь, будто от удовольствия, когда холодный ветер играл длинными черными прядями его волос. Было в нем что-то очень правильное, очень спокойное и рассудительное, с крохотной каплей искрящегося будто колоски алоцветника юмора. Ульху внезапно захотелось поговорить, но он сразу же подавил это свое желание. А что, если этот вельд – тоже царский шпион? Он отвернулся в темноту ночи и вдохнул холодный воздух. Внутри легкими крыльями ночного мотылька трепетало сомнение, но Ульх не желал его слушать. Он хотел говорить. - НАМ ПОРА, УЛЬХ! – голос Друга заставил неприятно задрожать его зубы, и Ульх изо всех сил сжал челюсти и зажмурился. «Я хотел бы остаться», - очень слабо и неуверенно подумал он. - У НАС ЕСТЬ ДЕЛА, УЛЬХ. НАМ ПОРА, - твердо повторил голос. Сглотнув вдруг набежавшую в рот кислую слюну, Ульх кивнул голосу Друга, немного подышал, чтобы прийти в себя, и обернулся к незнакомцу. Тот, казалось, ничего не заметил, все так же пытливо вглядываясь в ночную тьму, будто там для него была загадка, над решением которой он бился очень долго. Оторвав руки от парапета, Ульх развернулся и двинулся в обратную сторону по мосту, но голос незнакомца догнал его: - Чистой вам ночи, Черноглазый! Ульх ничего не ответил, нетвердой походкой шагая по мосту в сторону, откуда пришел. Ему сейчас было не до незнакомца. Ноги под ним подкашивались и дрожали, идти было невыносимо трудно, в голове шумело. Когда он смаргивал, перед глазами двигались раскаленные алые круги, будто роговицу кто-то сжег расплавленным металлом, а в голове звенело, и теплые обручи боли давили и давили виски. Теперь такое случалось все чаще. Это означало, что Друг желает побыть с ним наедине. Зубы во рту застучали, на этот раз от предвкушения. Ульх конвульсивно облизнул пересохшие губы таким же сухим языком. Моменты, когда он мог побыть с Другом, были одинаково прекрасны и ужасающи. Невероятная боль терзала его разум, будто чья-то когтистая лапа с треском проламывалась сквозь кости черепа, сжимала в кулаке то самое, что было им самим, и безжалостно давила, заставляя его сущность растекаться, продавливаться сквозь ледяные острые кинжалы-пальцы. Но в такие моменты к нему приходило знание. И видения. Он видел так много, так сильно и ярко, что после этих приступов еще очень долго лежал ничком на полу, пытаясь хоть как-то прийти в себя. Одни образы сменяли другие. Некоторые несли грозное предзнаменование, которое Ульх даже не мог распознать, и от ужаса у него леденели кости. Другие обещали славу и могущество, величие и стройную красоту Упорядоченности, которую он создаст собственными руками. Третьи были настолько нечетки и неявны, что он запоминал лишь слабое ощущение от них, даже не пытаясь их каким-то образом интерпретировать. Не говоря уже о том, что лишь ничтожно малая часть этих видений задерживалась в его голове после того, как он приходил в себя. Вспоминать было тяжело, будто хватать пальцами ледяную воду, но то, что ему вспоминалось, красноречиво говорило о масштабах того, что он запомнить не смог. А еще изменились его сны. Теперь все чаще и больше он видел странный мир, мир без солнца, в котором при этом существовали тени. Эти тени были длинными и косыми, всегда наклоненными в одну сторону: на север, какое бы время дня или ночи в том мире ни было. Тени отбрасывали все предметы, даже самые мелкие травки, и, когда Ульх отворачивался от них, ему казалось, что они шевелятся, будто черви, тянутся к нему, мечтая высосать его душу и насытиться ей, стать чернее и жирнее. В этих снах он всегда был один, Друга с ним не было. Он бродил по серым пустошам, поросшим серой жесткой травой, под серым небом, по которому ползли серые облака, а вместо солнца виднелась лишь черная, втягивающая внутрь себя пространство дыра, слегка меняющая очертания по краям. Смотреть на нее было тяжело, его глаза будто затягивало туда же, выдирая из черепа, потому он старался отворачиваться и смотреть куда угодно, только не на небо. В эти сны он попадал каждую ночь, как бы ни старался очищать свой разум и сосредотачиваться перед сном, чтобы не видеть их. Они не приносили отдыха или спокойствия, в них не было жизни, дыхания, даже силы. Только бескрайняя серая пустыня и его одинокая фигура, медленно волочащаяся на север и тоже отбрасывающая длинную косую тень, которую и попирали его же собственные ноги, будто он соединялся с ней в одно. Иногда, правда, в этих снах было и еще кое-что. Он видел каверну, громадный провал в земле, у которого не было дна. Со дна этого провала долетали рыжие и алые всполохи, но Ульх не мог понять, был там огонь или нет. Спиралевидный пандус спускался в каверну, обхватывая ее со всех сторон, неширокий и полуразвалившийся. Ульх никогда не спускался по этому пандусу. Он знал, что для этого слишком рано, что у него слишком мало сил. Но он видел что-то в бледной игре отсветов пламени из самой глубочайшей бездны, что только знал мир. Тени. Колеблющиеся рваным полотном Тени, похожие на иссохшие трупы, давно потерявшие не только всю плоть, но и истлевшие в пепел кости, которые нещадно раздавили жернова времен, не оставив даже пыли. Жадные, раскрытые в вечном крике алчущие рты, подменяющие правду ложью, воспевающие беспорядок, купающиеся в грязи. Жаждущие. Каждый раз, стоя на краю огненной бездны и даже не решаясь заглянуть вниз, Ульх дрожал от экстаза и ужаса, и эти два ощущения сменяли друг друга так быстро, что хотелось закрыть глаза, обхватить голову руками, сжаться в комок, распластываясь по холодным каменным плитам пола, чтобы не видеть, не чувствовать, не быть… Каждый раз на краю этой бездны Ульх мечтал умереть, но его обрекали на жизнь. Снизу, из огненной каверны доносились звуки, которые не мог бы уловить человеческий слух. Гул, низкий, тяжелый, заполняющий собой все. Когда Ульх, просыпаясь, силился припомнить это звучание, перед глазами вспыхивали образы разлагающегося, кишащего червями мяса, отвратительное чавканье, с которым вытекает вода из раздувшегося тела утопленника, проткнутого случайной ветвью, лихорадочное попискивание и копошение подыхающей в пасти змеи мыши. И он с криками бежал от этого гула, он падал со своего топчана на пол и катался, зажимая уши руками и вопя в голос, чтобы перебить этот звук, чтобы разслышать, развидеть его навсегда. Вот и сейчас одно лишь слабое воспоминание об этом заставило Ульха поплотнее обхватить себя руками, невидящим взглядом следя за тем, как его ноги медленно и неохотно плетутся в сторону дома. Он не хотел туда идти. И хотел. Потому что была и другая сторона, та, от которой его сердце стучало как сумасшедшее, горя в предвкушении. Когда заканчивались видения или сны, куда Ульх медленно проваливался после своих корч на ковре на полу, начиналось обучение. Он бы никогда не смог описать, как это происходило, но в краткие моменты между вспышками сознания его ладони снаружи накрывали чьи-то другие ладони, которые он чувствовал ледяными и раскаленными одновременно. И тогда поднимались его собственные дрожащие руки, и Черная Энергия текла с них вязкими каплями, сплетаясь… во что-то. Ульх не понимал, что он делает, но упорно, раз за разом, создавал одно и то же: странный рисунок с ключом, который был для него недосягаем, сложную, объемную, перепутанную паутину из всех Стихий, в самом центре которой формировалось черное пульсирующее нечто, напоминающее сердце. Он был готов поставить все, что угодно, на то, что ни разу в жизни не видел ничего подобного. А затем поставить еще сверху столько же, что учил его этому его Друг. В этом черном сгустке была сила. Ульх чувствовал ее каждой ниточкой своих нервов, каждым волоском на теле. Сгусток поместил туда не Ульх, не он его создал, но этот сгусток и не взялся откуда-то со стороны. Когда черные ладони начинали учить Ульха творить вязь, сгусток уже был там. Он был там с самого начала, он словно ждал, что его сделают. И думать об этом было так же тяжело, как и видеть кошмарные, ужасающие и странные яркие образы, что приходили ему по вечерам. Холодный ветер резко взметнул и закрутил пыль на грязных улицах Эрнальда. Ульх вдруг понял, что замерз, и поплотнее закутался в полы своего свободного черного одеяния, а потом свернул в ближайшую галерею. До дома было уже недалеко, но он торопился, едва не срываясь на бег. К горлу уже подкатывала желчь, а давление в висках стало невыносимым. Скоро, совсем скоро Друг начнет учить его, и к этому времени Ульх должен быть в своей комнате, чтобы ничто и никто не мог отвлечь его от того, что он будет делать. В конце концов, он все-таки побежал, наплевав на холод, на слежку, на возможных случайных встречных. Бежать было тяжело, но гораздо тяжелее был раскаленный крюк, подхвативший его прямо под подбородок и волокущий вверх, в черные вязкие объятия Источника. Ульх едва успел вбежать в свой дом и захлопнуть за собой дверь, когда голова полыхнула тысячами образов, и сознание ускользнуло. …Ульх видел горящий золотой огонек. Сейчас он висел в бесконечности, в огромной бесстрастной, созерцающей Шири, в странном белесом свечении, которое жгло Ульху глаза и отталкивало его. Словно маленькое солнце, сжатое в одну точку, нестерпимо сияющее. И в этом огоньке была надежда, в нем была вера, в нем была великая красота и одно единственное напряженное усилие всего мира, всей ткани пространства и времени, вечная протянутая рука к небу, устремленные к звездам глаза, немой вопрос и самая великая нужда, что когда-либо существовала в безвременье. Огонек полыхнул ярче яркого, окончательно ослепив Ульха, и рухнул вниз. Покинув задумчивую Ширь, он падал через теплую темноту, в которой слегка мерцали отдаленные силуэты звезд, падал целую вечность, и вдруг раскололся на два огонька, а они закружились друг вокруг друга, играя, опускаясь по спирали, все быстрее, быстрее, все яростнее, и в их танце была заключена невероятная мощь, мощь, способная разорвать на куски все существующее ныне и кажущееся реальным, все объективное и такое понятное, являющееся лишь бледной тенью, искаженной маской, слабым отражением в мутном зеркале того истинного величия, что породило его… … Яркий свет горел в безупречно-синем летнем небе, огонь, подобный солнцу, но более чистый, более свежий. И вокруг него кружились разноцветные бабочки в хаотичном танце жизни. Их красные, белые, голубые и черные крылышки были столь прозрачными, что через них просвечивало бесконечное небо. Ветер нес запах цветущих вишен и распускающейся земли, звенел, допьяна напоенный птичьим многоголосьем, в молодых и сочных кронах устремленных навстречу небу деревьев. Все вокруг Ульха было наполнено шевелением, движением, танцем, будто окружающее пространство прислушивалось, очнувшись от бесконечно тяжелого сна, поднимая голову и беспомощно оглядываясь, улыбаясь улыбкой ребенка и протягивая к небесному огню раскрытые ладони. Ульх закричал, в ужасе прося помощи. Для него здесь было слишком шумно, слишком ярко, слишком хаотично. Он хотел, чтобы все это исчезло, он хотел, чтобы оно больше не жило, не дразнило его своей чистой, будто капля росы, красотой, той самой, в которой ему не было места. Вдруг небесная огненная сфера, заменяющая солнце, полыхнула, будто взорвалась изнутри, и с ее краев вниз полилась густая алая кровь, над которой курился парок. Разноцветные бабочки бросились врассыпную, но кровь густо хлестала на них из кровавой раны в небесах, щедро заливая все вокруг. Их крылья отяжелели, тела промокли, они падали в бывшую когда-то зелено-шелковой траву одна за другой, и тяжелые густые капли придавливали их сверху, не давая подняться. Ветер наполнился кровью, и ее тяжелый, вкусный запах наполнил ноздри Ульха, смыв прочь слишком резкие для него запахи цветов. Птичьи трели сменились бульканьем: это твари захлебнулись алыми струями, а земля в страхе забилась под ногами в конвульсии, но ничего не могла поделать – кровь просачивалась сквозь густую траву, впитывалась, заполняя ее, подчиняя ее. Смеясь, Ульх поднял окровавленные ладони к небу. СМОТРИ НА ДЕЛО РУК СВОИХ, УЛЬХ! – произнес голос Друга… …Черные горы, не покрытые даже снегом, вздымались к равнодушным серым небесам. Их острые пики походили на обломанные зубы, вздыбившуюся жесткую шерсть на загривке оскалившегося волка. Ульх стоял прямо под их давящей массой, в центре стылого, продуваемого всеми ветрами горного перевала и смотрел вниз, в долину бурой земли, что была такой уже многие тысячелетия: слишком много крови впитала земля, и отдать ее ветрам она уже не могла. Еще дальше, на самом горизонте что-то поблескивало, но здесь для Ульха не было ничего невозможного. Он захотел, и отдаленный горизонт приблизился, моментально увеличившись, бросившись ему в лицо, словно охотничья собака. И он увидел большое круглое озеро, разделенное на четыре части длинными тонкими нитками белых мостов. А на острове в центре озера – огромный город с высокими стенами и гордыми башнями, нахально вскидывающими к небесам свои упрямые шпили с полощущимися на них белоснежными знаменами. Ветер колыхнул одно из знамен, и прямо из его центра на Ульха взглянул золотой глаз с солнцем вместо ока. Закричав от боли, Ульх заслонил рукой глаза. Что-то знакомое было в этом оке, что-то страшное, что-то неправильное. На секунду перед глазами мелькнула вспышка: белесая Ширь, из которой вниз сквозь звездную черноту падает разделившийся на два крохотных пламени огонек. Слепая ярость взметнулась в нем тяжелой волной, и он вскинул руку. Тогда мимо него, вниз с холма потекли черные реки. Странные твари, низкорослые, с темной кожей и маленькими глазками, одетые в черные доспехи и несущие черные штандарты, тысячи и тысячи тварей, лились со склонов перевала по мановению его руки вниз, туда, где, один посреди великого моря колышущихся вероятностей, несбыточных возможностей, человеческого бессилия и отчаяния, стоял упрямый и неколебимый оплот веры, твердыня под белыми знаменами, несущими на себе пойманный в узорчатую вышивку лучик солнца. И тяжелое алое пламя поглотило такие гордые до этого стены, а черная лавина низкорослых тварей перелилась через них и тяжело хлынула вниз, давя и круша все вокруг… Тысячи образов, десятки тысяч невнятных, непонятных видений, ни одно из которых не мог удержать его разум, неслись через него стремительным водопадом, и Ульху оставалось лишь сжимать зубы, всем собой держась за крохотную ниточку, ведущую к его сердцу, чтобы не быть смытым, закрученным в этот поток и раздавленным о несокрушимые скалы вечности вокруг него. Потом поток стал меньше, и он понял, что медленно приходит в себя. Ульх лежал на полу в луже собственной рвоты, тяжело дыша и пытаясь прийти в себя. Тело не слушалось, иссушенное и выпитое почти до дна. Он не помнил ничего из того, что видел, лишь слабый отголосок его собственного величия, его победы, его триумфа теплился где-то на задворках сознания, разжигая приятное шевеление чьих-то теплых пальцев внизу живота. Что-то с силой схватило его за шиворот, и Ульх выпрямился, сев ровно. Руки дрожали, ноги дрожали, он весь дрожал, как кисель, но неведомая сила уже поднимала его руки, а раскалено-ледяные ладони крепко сжимали их, не давая Ульху самому владеть собственным телом. - А ТЕПЕРЬ ЗАПОМИНАЙ, УЛЬХ, - проговорил Друг, и Ульх неистово закивал, облизывая пересохшие губы. Сладость Источника, его черное бурление, похожее на кипящий сладкий мед, которым можно было упиться допьяна, заполнило его, лишая последней возможности бороться, сопротивляться или отрицать. Ульх заскулил, щуря глаза от удовольствия, когда каждая частичка его тела взорвалась ослепительным наслаждением, великим танцем жизни, дрожанием капельки дождя под тонкой пластинкой ярко-зеленого листа, еще не решившей, упасть ей вниз или так и остаться колебаться на самой грани. Между ладонями протянулись чернильно-черные нити. Выдохнув сквозь зубы, Ульх судорожно задышал, широко открытыми глазами глядя на них и пытаясь понять, что именно происходит. Это походило на клубок пряжи, побывавший в лапах у чрезмерно шустрого котенка, правда, только в том случае, если бы нити пряжи могли самостоятельно шевелиться. Они дрожали и свивались, сплетались и проходили друг сквозь друга, направляемые невидимой и недоступной жалким остаткам разума Ульха Волей, они формировались во что-то, чего он не понимал. А в самом центре этого узла пульсировало черное нечто, темнее, чем сама тьма, вязкое, колышущееся в воздухе, будто капля ртути, медленно опускающаяся на дно не тревожимого ветром источника, каждый миг слегка меняя свои очертания. Только на этот раз было и что-то другое, такое, чего Ульх еще никогда не видел. Закусив губу и чувствуя, как по подбородку вниз льются горячие алые капли крови, он расширившимися глазами смотрел на то, как от черной сферы потянулись в стороны нити. Их было двенадцать, и на конце каждой из них трепетал маленький черный сгусток. Теперь весь клубок нитей напоминал гигантского паука с двенадцатью трясущимися лапками, на конце каждой из которых горел липкий черный комок, словно клейкая присоска, чтобы держаться на тонких нитях паутины. Напряжение было таким сильным, что горячие градины пота выступили на его лбу. - Что это?.. Что это такое?.. – прошептал Ульх, глядя, как двенадцать нитей медленно двигаются, будто паук и вправду перебирал лапами. - ЭТО БУДУЩЕЕ, КОТОРЫЕ МЫ ПОСТРОИМ ВМЕСТЕ, УЛЬХ! – голос Друга в голове торжествующе гремел, и от него ходили ходуном стенки черепа Ульха. – ЭТО ВЕЛИЧИЕ, ЧТО ЖДЕТ НАС. СТРАЖИ ИСТИНЫ И ПРАВДЫ, РЕВНИТЕЛИ ТИШИНЫ И ПОРЯДКА. А ТЕПЕРЬ СОСРЕДОТОЧЬСЯ. НАМ МНОГОЕ ЕЩЕ ПРЕДСТОИТ СДЕЛАТЬ. Ульх хихикнул и судорожно закивал, глядя, как усложняется рисунок между его ладоней. Друг никогда не врал. Друг всегда держал свое слово.