Lost in the sun. Осколки памяти

Холодный ветер с востока гнал и гнал на запад мелкую поземку. Снежинки были маленькими и острыми, будто крохотные булавки, и секли кожу не хуже плети. Ночь была темна, и месяц никак не мог пробиться сквозь толстый слой облаков. А по мерзлой земле катилась белая снежная пыль, чем-то напомнившая Ульху весенний град, только совсем крохотный. Он шел без цели прочь от яркого света костров, гомона человеческих голосов и вони немытых тел. Огромный лагерь царя Небо не затихал ни на секунду, словно гигантский улей, даже в такой час издали долетали протяжные голоса лошадников, завывающих свои бессмысленные песни, высокое ржание лошадей и грохот стали о сталь. Войску требовалось оружие и амуниция, а потому полевые кузни работали круглыми сутками. Холодный ветер рвал его плащ, кусал шею и раскидывал черные волосы, и Ульх поплотнее запахнул полы, вжимая голову в высокий воротник. Сейчас ему хотелось побыть одному. Он не мог сосредоточиться там, в этой вечной суете и толчее. Он просто не мог. Не мог. Не мог… Слово вновь залипло в мозгу, повторяясь и повторяясь, иссушая и высасывая его внимание, будто гигантская черная пиявка. Ульх остановился и уперся руками в колени, тяжело дыша и зажмурившись до боли. Не мог. Кроваво-красные огненные буквы всплыли перед внутренним взором, застилая все, горя так, что веки изнутри начало печь, как от жара огня. Не мог. Буквы расширились еще больше, неумолимо надвигаясь на него и готовясь полностью поглотить. Ульх сжался в комок, тихо скуля и дыша, словно загнанная лошадь, а в черепе звенело так, что голова ходила ходуном. Очнулся он через какое-то время от холодных хлестких бичей ветра, толкающих в спину и едва не сваливающих его навзничь на землю. Он стоял на коленях на мерзлой земле, вцепившись пальцами в уши так, что теперь мочки саднили от боли. Приступ прошел, как не бывало, и все вокруг было тихо и спокойно. Кроме беснующегося ветра. Отерев губы от выступившей на них крови тыльной стороны руки, Ульх с трудом поднялся. Тело чувствовалось чужим, слишком чувствительным, словно с него содрали верхний слой кожи, обнажив нервы. Кости болели. Ульх с трудом запахнулся в плащ и побрел дальше, в холод ночи. Под ногами что-то зазвенело, и он обернулся на звук. Уже успевший проржаветь железный наплечник из тех, что носили те кривоногие темнокожие враги, подскакивая на заледенелых колдобинах, откатился прочь. Ульх рассеяно улыбнулся, оглядывая его. На этом самом месте около трех недель назад состоялось сражение с врагом, о котором царь Небо и не подозревал. С той самой силой, что рано или поздно раздавит его. И черное знамя воспарит над миром, означая окончательную и бесповоротную победу порядка над хаосом. Ульх ведь видел это в своих видениях. Город с высокими, подпирающими небо башнями, который по его указке захлестывает черная волна, сметая все на своем пути. Последний оплот хаоса, который он уничтожит своими руками, дав миру красоту и чистоту, одну единственную правильную ноту в этом вечном, сводящем с ума грохоте. И ведь он старался не для себя. Ульх выпрямился, бросая взгляд на черное кипящее небо над головой. И уж тем более не для поганых людишек, что окружали его, в чью жизнь он всегда старался нести истину и чистоту, хоть они и не понимали этого. Он старался во имя чего-то большего, во имя бесконечной Идеи, на которой зиждился мир. Ульх жертвовал собой во имя Бога. А это стоило любой цены, которую нужно будет заплатить. Медленно передвигая ноги, чтобы не упасть под хлесткими толчками ветра, Ульх зашагал вперед, чувствуя за спиной мерцающий черный огонек Источника. Тот проклятый соглядатай, что не давал ему роздыху в Эрнальде, нагнал его и здесь, и теперь уж Ульх точно не сомневался, что приставил его царь. Оставалось только выяснить, кто именно из десяти взятых из Эрнальда черных ведунов его цель. На примете у него были трое: Бруго, Рутан и Игольд, но поймать ни одного за руку он так и не смог. Все трое под разными предлогами постоянно покидали свои палатки, перемещаясь по всему лагерю, и отследить их передвижения было невозможно. Но ничего. Он все равно найдет проклятого соглядатая. И тогда тому не жить. Слишком уж великая сила стояла за плечами Ульха. Она не потерпит, чтобы кто-то мешал ее планам. Постепенно холодные порывы ветра, несущего снежную порошу, перестали доносить до Ульха грохот людского бивака, и он остался наедине с бесконечной тишиной степи и шумливым дыханием ветра. Прикрыв глаза, Ульх шел без цели, и когда обернулся, далеко-далеко за спиной были видны лишь слабые огоньки отсветов бивака. Ухмыльнувшись, он вновь повернулся лицом на север. Что-то неумолимо тянуло его туда. Словно все нутро перевязали в один большой канат и волокли, волокли что было сил. Ульх знал: рано или поздно он отправится туда, но что-то внутри подсказывало, что пока еще не время. Пока еще рано. Впереди во тьме виднелись очертания каких-то обмерзших зарослей, и Ульх направился в ту сторону. Основная часть тех самых Холодных Ключей, давших название местности, лежала к востоку от лагеря, но и здесь, на севере, тоже встречались редкие роднички, буквально лужицы посреди пыльной поверхности степи, сейчас уже схваченные первым ледком. Он с хрустом проломился сквозь кусты, не обращая внимания на то, что колючие ветки цепляют рукава плаща, и его глазам открылась небольшая воронка в земле диаметром метров в двадцать, на дне которой и застыло такое озерцо. Берега воронки обильно поросли сухим камышом, который на ветру монотонно шуршал, и звук этот, хоть и раздражающий, все равно был приятнее уху, чем жужжание бивака кортов. Ульх заковылял вниз по склону воронки. Идти было неудобно: ноги путались в камышах, и раза два он едва не споткнулся, взмахнув руками, чтобы не упасть. Он дошел до самого края воды и просто сел в заросли. Теперь камыши качались прямо вровень с его головой, тихонько нашептывая ему что-то. Здесь ветра было меньше, да и поземка перестала хлестать в шею. Ульх глубоко вздохнул и прикрыл глаза. Он открылся Источнику. Наслаждение и сила пропитали каждую его клеточку, наполняя все тело легкостью и неземным покоем. Отступили прочь боль и холод, лишние мысли тоже прошли, не оставив и следа. Теперь он совершенно точно знал, что делать. Ульх аккуратно вытащил из Источника несколько тонких, едва заметных нитей Духа и окружил ими себя, обмотав в спираль вокруг тела. Этого было достаточно для того, чтобы тот, кто следил за ним, не понял, что Ульх делает с энергией, но решил, что это из-за расстояния или погодных помех, а не потому, что Ульх скрывает рисунок, который будет создавать. Подняв ладони перед собой, Ульх приготовился. Обычного ощущения чужих властных рук, направляющих его, сейчас почему-то не было, но такое случалось. Ему нужно было просто посидеть какое-то время, расслабившись и добровольно отдавая себя той силе, что правила им, и тогда руки появлялись и начинали его учить. В последнее время узор, которому учили Ульха, становился все сложнее и сложнее, и на его создание требовалось гораздо больше времени, чем раньше. Может быть, именно поэтому ему теперь нужна была длительная самоподготовка и расслабление, чтобы воспринять процесс обучения? Теперь черный сгусток в центре уплотнился, став почти материальным, а двенадцать отростков от него пульсировали на концах толстыми подушечками, полными чего-то клейкого. Но появились и новые отростки. Девять тонких, словно бритва, острых нитей, как иглы, торчащих из сгустка, превращая его в ежа. Только эти нити шевелились, будто живые. Это походило на охотничьи усики большого подводного полипа, множество которых произрастало на самом дне Хлая. Такие усики чуть подсвечивались разными цветами, притягивая мальков и мелкую рыбешку своим светом. А потом стремительно стегали, впиваясь в плоть и выдавливая весь жизненный сок из своей жертвы и поглощая его. Здесь было что-то похожее. Только из девяти этих усиков-игл два были будто бы оборваны у основания. Они были гораздо короче других и болезненно подергивались, никак не желая отрастать до конца. В последние дни Ульх как раз и бился над этой задачей: заплести все так, чтобы два последних усика отросли на настоящую длину. Только это не получалось. А руки, что вели его, с каждым разом становились все настойчивее и злее. Они пихали, били и толкали Ульха, гнали его вперед, заставляли преодолеть барьер и доделать усики на полную длину. Только он не мог. Сколько бы сил и энергии он ни вливал в эти болезненные отростки, увеличиваться в размере они не желали. И Бог гневался на него. Ульх знал это, чувствовал, содрогаясь в приступах нечеловеческой агонии. Он должен был доделать их любой ценой. Иначе его Бог будет недоволен. Выдохнув, Ульх прикрыл глаза и мысленно воззвал к своему господину. - Есть кто живой? Эй! Кто-нибудь! – протяжный голос долетел откуда-то сверху, из-за края воронки, и Ульх едва не зарычал от ярости. Ему-то и нужно было всего пару часов уединения, но как бы далеко он ни уходил, вокруг обязательно ошивался кто-нибудь из лошадников или вельдов, и Ульх даже не мог сказать, кто был хуже. Одни были тупы и подобострастны, другие чванливы и любопытны. Как хорошо будет, когда настанет тот самый день, и все эти твари, наконец, оставят его в покое! Он решил не отвечать и вновь закрыл глаза, сосредотачиваясь. Какое-то время было тихо, а потом ветер вновь донес протяжное «Ауууу!». Ульх приглушенно заворчал сквозь стиснутые зубы. Судя по тому, откуда доносился звук, этот проклятый идиот, умудрившийся заблудиться в пустой степи, обязательно выйдет прямо на Ульха. И тогда придется уходить отсюда и искать другое место, где он смог бы спокойно сосредоточиться и воспринять то важное, что ему так стремились сказать. Проклятые людишки были настолько тупы, что сами оттягивали свое спасение, не желая идти навстречу судьбе. - Эй! Помогите, я заблудился! – голос зазвенел совсем рядом, и какая-то фигура вышла на самый гребень воронки, на дне которой сидел Ульх. Оставалась еще надежда, что незнакомец не заметит его в темных камышах и просто уйдет. Ульх не шевелился, внимательно наблюдая за силуэтом человека. Тот потоптался на краю воронки, словно в нерешительности, и энергично зашагал вниз по склону. - Простите, что потревожил ваше уединение! – еще издали заговорил он, и его голос показался Ульху смутно знакомым. – Да только в этом снежном буране не видно ничего, и я вконец заплутал. Вы не подскажете мне, в какой стороне бивак? Ульх едва не выругался сквозь стиснутые зубы, глядя на подошедшего снизу вверх. Над воронкой действительно ненастье разыгралось ни на шутку: ветер нес полные пригоршни белого снега, щедро расшвыривая их во все стороны. Вот только какой идиот в такую погоду пойдет в одиночку бродить по степи? Одно дело – Ульх, у него здесь было дело, но этому-то что нужно было? Судя по всему, перед Ульхом стоял вельд. Акцента у него в речи не слышалось, да и широкие плечи и высокий рост выдавали в нем представителя его народа. А это означало, что мозгов у него ни на грамм. - Поднимись с моей стороны и иди прямо, - нехотя проворчал Ульх в ответ. Человек вдруг вздрогнул и слегка наклонился вперед. В потемках все еще не было видно его лица. - Черноглазый Ульх? Это вы? – в его голосе прозвучало удивление. Теперь-то Ульх, наконец, вспомнил, кому принадлежал этот голос. Тот странный человек, которого он встретил больше месяца тому назад на Мосту Отступников. Тот, что любил бродить в одиночестве и чтил старые законы, который интересовался историей и не слишком любил общество других вельдов. В любой другой момент Ульх был бы даже рад тому, что может перемолвиться словечком хоть с одним нормальным человеком: присутствие рядом тысяч этих безмозглых баранов заставляло его скрежетать зубами. Но сейчас он ждал силу, что даст ему возможность продолжить обучение, и этот разговор совершенно не вписывался в его планы. - Что ты забыл здесь в такой поздний час, сын мой? – негромко спросил Ульх, заставляя голос звучать нейтрально. – Степи в такое время суток не самое лучшее место для прогулок. - Честно говоря, весь этот шум в биваке сводит меня с ума, Черноглазый, - незнакомец запустил руку в свои черные волосы и отбросил их назад, за плечи. Они были длинными и шелковистыми, это бросалось в глаза даже в темноте, что сейчас накрывала степь. – Не могу выносить его долго и по вечерам ухожу пройтись куда-нибудь, где потише. Я как раз отдыхал недалеко отсюда, когда началась пурга. И в темноте слегка заплутал. - И немудрено, - неожиданно для самого себя кивнул Ульх. Внутри него сейчас словно боролись два человека: один стремился соединиться с абсолютным разумом, что наставлял бы его и помогал ему двигаться дальше по пути, что он выбрал, а другой хотел обычного человеческого разговора. Одиночество с каждым днем становилось все более невыносимым. Друг ушел так давно, что Ульх чувствовал себя невероятно замерзшим и покинутым в огромном море человеческого быдла. А когда возвращался – Ульха обуревал ужас. - Да уж, - кивнул незнакомец, и в его голосе прозвучала улыбка. Он огляделся вокруг, словно не был уверен, уходить ему или нет, а потом взглянул на Ульха. – Простите, Черноглазый, но наверху слишком сильная пурга. Не будет ли дерзостью с моей стороны посидеть немного здесь, пока ветер не стихнет? Я не буду вам мешать и нарушать ваше уединение. Какое-то щемящее чувство тянуло и тянуло у Ульха внутри. Это не было прикосновением его Бога, не было видением, что обрушивалось на него сверху вниз. Это было… интересом? Или какой-то другой человеческой эмоцией, названия которой он не знал? Он понял, что слишком измучен для того, чтобы раздумывать и выбирать. В конце концов, даже если его позовет Черный Источник, он всегда может просто уйти в степь. Для таких, как он, ветер – не помеха, и ничто его не остановит на его пути. А отдых все же требовался даже ему. Эти залипания на одних и тех же словах становились все более частым явлением, и Ульх нутром чуял, что дело в его перенапряжении. Возможно, от нескольких минут разговора с незнакомцем ничего плохого не случится? Может, даже потом общение с Богом пойдет плавнее и легче, если он хоть немного отдохнет? Решившись, Ульх кивнул и негромко проговорил, пряча руки в широкие рукава плаща: - Ты совсем не помешаешь мне, сын мой. Садись и отдыхай здесь столько, сколько захочешь. Я тебя не гоню. - Благодарю, Черноглазый, - вельд, приложив руку к сердцу, в пояс поклонился Ульху и осторожно опустился рядом на камыш. Ульх отвернулся от него и взглянул на замерзшую чашу родника недалеко от своих ног. Ледок, сцепивший ее, был покрыт красивыми разводами, и сейчас на них сверху наметало белой пороши. Возле самого края лед слегка раскрошился от вечно раскачивающихся под ветром сухих стволов камыша, и на темной поверхности виднелись большие вмерзшие в его толщу пузырьки воздуха. - Зима началась, - тихо пробормотал себе под нос Ульх. - Да, день ото дня холодает все сильнее, - негромко согласился собеседник, обхватывая себя руками и плотнее заворачиваясь в плащ. Больше он ничего не сказал, и Ульх с интересом взглянул на него. Судя по всему, этот вельд был достаточно хорошо воспитан для того, чтобы не посчитать случайно оброненную фразу поводом начать разговор, и давал ему еще один шанс, чтобы подтвердить, что Ульх действительно хочет говорить. Темнота скрывала черты его лица, и ему был виден только прямой нос и аккуратные губы, а еще – выемка подбородка вельда. Все остальное тонуло во мгле. - Как получилось, что ты оказался в этом походе, сын мой? – негромко спросил его Ульх. Такой вопрос не требовал длинного ответа, как и не создавал затяжного диалога, чтобы ведун мог в любой момент встать и уйти, когда его позовет его сила. - Я занимаюсь резьбой по дереву, - проговорил незнакомец не быстро, но и не медленно, а так, словно рассказывал что-то своему близкому человеку. – Раньше делал все больше всякие фигуры для настольных игр, а теперь – режу стрелы. Не самое интересное занятие, но царь Небо не считается с желаниями своих подчиненных, - в его голосе проскользнул слабый-слабый намек на неудовольствие. Ульх с удивлением взглянул на него. Ни один находящийся в здравом рассудке вельд не стал бы рассказывать главе Черного Дома, приближенному к царю, о том, что недоволен его политикой. Может, этот парень был специально подослан, чтобы выведать у Ульха его истинное отношение к Ингвару? Иначе слишком много получалось совпадений: два человека посреди пустынной степи набредают на одну и ту же воронку в земле во время пурги, когда вообще не зги не видно и запросто можно заплутать. Может, это он следит за мной? Ульх еще раз внимательно пригляделся к незнакомцу. Тот не был похож на ведуна, да и силы Черноглазый в нем не чувствовал. Обычный человек. Но это не означало, что он не может быть шпионом. Одновременно с возникшими подозрениями что-то в словах незнакомца зацепило Ульха. Он еще раз прокрутил в мозгу все, что тот сказал, и осторожно спросил: - Ты вырезал фигурки для настольных игр? Для каких, например? - Литцу, тора-тора, Овечья Деревня, - пожал плечами незнакомец. Потом усмехнулся и покачал головой. – Большей частью всяческую ерунду, но сам процесс мне нравится. С деревом работать приятнее, чем с людьми. К тому же, я всегда любил литцу, и мне самому хотелось вырезать Охотника. Ульх ощутил внутри что-то приятное, словно мурашки пробежали по позвоночнику. - Почему именно Охотника? – уточнил он. - Потому что его время прошло, - спокойно ответил незнакомец. Ульх смотрел на него, а в его голове, прямо в темени, будто открылось маленькое отверстие, и через него в мозг потекло что-то… холодное и вязкое. Ощущение было крайне странным и непривычным, так еще ни разу не устанавливалось соединение с той силой, к которой он так стремился. Сейчас же его наполняли. Причем, судя по тому, что приказа закрывать глаза не было, он должен был оставаться при этом в сознании и поддерживать диалог со своим собеседником. Ульх прислушался к себе: никаких сложностей это пока не вызывало. - А какая ваша любимая игра, Черноглазый? – вежливо спросил собеседник. В его словах не было фальши или особенного, нездорового интереса. Просто вопрос человека, которому приятно говорить. - Пахарь и Охотник, - ответил ему Ульх, хотя говорить было не очень просто. У него возникло странное ощущение, будто то, что вливалось ему в темя, заполнило весь мозг и прорвало дыру прямо между бровей, хлынуло вниз двумя рукавами, заполняя глаза. Перед его взглядом закружились большие белые мухи, но это совершенно точно были не снежинки, в этом Ульх был уверен. Мух становилось все больше, но даже сквозь них он каким-то чудом видел собеседника. Ульх ощутил себя не в своей тарелке. Обычно видения приходили совершенно иначе, падая сверху, будто каменная стена и полностью меняя его восприятие мира. Они никогда так медленно и осторожно не разворачивались перед глазами, как происходило сейчас. Впрочем, ему не было больно или неприятно. Присутствие незнакомца рядом словно бы несколько смягчало остроту ощущений, давая Ульху возможность погружаться в них не полностью и сохранять хоть какую-то часть рассудка холодным. … Три женщины, облаченные в белые свободные одежды, Старуха, Мать и Дева, сидели в большой пещере, освещенной факелами, по трем углам треугольного стола. Очертания стен тонули во мраке, но иногда просверкивали, будто алмазы, и Ульх видел тысячи-тысяч белых мух огоньков на этих стенах и откуда-то знал – это души людей… - О! – незнакомец удивленно вскинул брови, в голосе его звучала неприкрытая заинтересованность. – Раз вы любите эту игру, может быть, как-нибудь сыграем? Я привез сюда свою любимую доску, но, к сожалению, сейчас не захватил ее с собой. Мне как-то не пришло в голову, что придется коротать время за игрой в литцу на дне родника посреди степи в обществе первого Черноглазого. - Вполне возможно, - уклончиво ответил Ульх. Видение на миг отступило прочь, отпуская его, но продолжая звенеть золотой нотой где-то в темени головы. Ему несложно было сосредотачиваться сразу и на разговоре, и на видении. Словно кто-то помогал ему, словно кто-то вел его, не давая потерять разум и упасть на землю с пенящейся слюной и судорогами боли. И в этот миг Ульх был благодарен незнакомцу за его общество. Хоть раз он видел что-то и мог сохранить в памяти смысл того, что ему показывали. …В руках Девы крутилось тонкое веретено, и она осторожно подправляла плетущуюся на нем золотую нить, тихонько напевая что-то под нос. Нить тянулась вдоль грани треугольного стола к Матери, вплетаясь в ткацкий станок, на котором она создавала Узор. Готовое полотно медленно ползло по столу в сторону Старухи, которая огромными золотыми ножницами обрезала излишки материи, добиваясь красоты формы и цвета. Обрезки из-под ее ножниц, не глядя, подбирала с пола Дева, и в ее пальцах они превращались в шерсть, которую она наматывала на тонкое золотое веретено… - Я, конечно, играю не настолько хорошо, как это возможно, но при этом я неплохой соперник, - без излишнего бахвальства и надменности, просто, как факт, сообщил незнакомец. Ульх слушал его вполуха, с интересом наблюдая за медленно плывущим перед глазами видением. – Думаю, вы можете найти игру со мной интересной, Черноглазый. - Это мы выясним тогда, когда ты принесешь доску, сын мой, - рассеяно проговорил он, вглядываясь в пляску золотых точек. Незнакомец издал довольный негромкий смешок. …У Старухи, Матери и Девы был только один глаз на троих, и они периодически передавали его друг другу по кругу, если что-то в работе особенно привлекало их внимание. Выглядело это довольно странно: одна из них вынимала большой круглый глаз из одной единственной глазницы во лбу и тянула его в сторону. Другая в этот момент протягивала руку ей навстречу, словно чувствуя ее движение, принимала глаз и вставляла его в зияющее во лбу отверстие, затянутое ровной тонкой кожицей. Кожа расступалась, глаз влипал в середину лба, и Марна внимательно вглядывалась в собственную работу… - Мне всегда нравилось в литцу именно это: возможность сразиться с достойным соперником, - незнакомец втянул носом холодный воздух и посмотрел вверх, на беснующееся в снежной буре небо. – Нет ничего приятнее сражения, когда два человека сидят напротив друг друга, пытаясь по лицу, по малейшему дрожанию ресниц понять, о чем думает другой. Особенно, если соперник умен и опытен. В таком случае сражение становится только более захватывающим и долгим. - Мало кто любит сильных соперников, - заметил Ульх, бросив взгляд на собеседника, и видение на миг померкло. Он сразу же отвернулся и вновь погрузился в себя. Но все же не удержался и добавил: - Твои мысли делают тебе честь, сын мой. - Благодарю, Черноглазый, - с почтением в голосе отозвался незнакомец. …Полотно сияло, будто чудесная россыпь самоцветов под лучами солнца. Нити в нем переливались, каждая – своего особого цвета, длины и толщины, непохожая на других, уникальная. Все они были связаны друг с другом, так плотно и крепко слиты, что Узор казался со стороны монолитным и непробиваемым, будто и не было в нем ни зазоров, ни щелей. Некоторые нити переплетались друг с другом, другие были накрепко связаны, третьи – разлохмачены и скомканы так, что непонятно было, где начало, а где конец. И при этом все равно Узор был совершенен, прекрасен и закончен. Ульх ощутил отвращение. В этом Узоре было слишком много цветов, он был слишком хаотичен и неоднороден, и при этом создавал ложное ощущение порядка, такое неправильное, такое лживое в самой своей сути. Ему был тошнотворен этот Узор и три Марны, что его плели. Они делали все неправильно. Не стоило Деве заново вплетать в него отработанный материал, ведь эта пряжа была уже попорчена и использована, и никакого проку от нее уже не было. Не стоило Матери ткать полотно из разных по размеру нитей, тем более, так сильно перепутанных друг с другом, что это скорее напоминало беспорядочный ком шерсти, чем что-то стоящее. Не стоило Старухе обрезать края так неровно и так хаотично. Она только создавала дисбаланс и кривизну, а не придавала рисунку красоты. УЗОР НЕПРАВИЛЕН. ОН ДОЛЖЕН БЫТЬ ПЕРЕДЕЛАН ТАК, ЧТОБЫ ВОЦАРИЛСЯ ПОРЯДОК. Ульх был согласен с этой мыслью. Она была гораздо более правильной, чем это переливающееся многоголосье, в котором было слишком много излишнего хаоса жизни. - Когда-то у меня был очень хороший соперник, - негромко заметил собеседник. – Он играл гораздо лучше меня и никогда не ошибался. Мы могли с ним сражаться часами напролет, снова и снова, но он всегда обыгрывал меня. - Что же с ним случилось? – спросил его Ульх. Ему почему-то хотелось отвязаться от незнакомца. Его общество начало утомлять, но одновременно с этим, завершить разговор он с ним просто не мог. Почему-то Ульху казалось, что как только они оба замолчат, видение уйдет прочь, и он никогда не сможет исправить плетущийся Марнами Узор. А это было очень важно. Очень. …Марны невозмутимо плели и вязали, и Ульх ощутил сильнейшее раздражение. Он шагнул вперед, и его Тень, огромная, будто гора, накрыла треугольный стол и трех женщин, рассевшихся по его острым краям. Странно, но они не обратили на него никакого внимания. НУЖНО СДЕЛАТЬ ТАК, ЧТОБЫ УЗОР СТАЛ СОВЕРШЕНЕН. АБСОЛЮТНАЯ ЧИСТОТА, АБСОЛЮТНАЯ ВЛАСТЬ. ОДИН ЦВЕТ, ЧТО НЕСЕТ В СЕБЕ ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ, И МНОГОГОЛОСЬЕ СТАНОВИТСЯ НЕНУЖНЫМ. КАКОЙ ИМЕННО ЦВЕТ ЗАКЛЮЧАЕТ В СЕБЕ ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ, УЛЬХ? Белый? – с трудом припомнил он. ВОЗМОЖНО, РАНЬШЕ ТАК И БЫЛО. НО ТЫ САМ ВИДИШЬ, К ЧЕМУ ВСЕ ЭТО ПРИВЕЛО. ПРИШЛО ВРЕМЯ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ВСЕ ИЗМЕНИТЬ. ОДИН ЦВЕТ ПОРОДИЛ ЭТО ШУМНОЕ, ВОПЯЩЕЕ НА РАЗНЫЕ ГОЛОСА МНОГОЦВЕТЬЕ. ОДИН ЦВЕТ ПОГЛОТИТ ВСЕ ЭТО. Ульх согласно кивнул. Все было правильно. Именно так и нужно было. И теперь он просто должен сделать так, чтобы черный цвет стал основным в гамме этого Узора. И тогда мир наконец сможет дышать ровно и спокойно… - К сожалению, он умер, - тихо сказал собеседник. Ульх не знал, что на это ответить. Но чувствовал какую-то внутреннюю тягу к собеседнику. Ведь его Друг тоже когда-то проводил с ним много времени, а теперь приходил редко и совсем чужой. Боль пронзила голову, и Ульх тяжело выдохнул сквозь стиснутые зубы. Судя по всему, Другу не нравились его мысли. ВСПОМНИ О ТОМ, ЧТО БЫЛО ДАНО ТЕБЕ. Ульх тяжело сглотнул, и боль отступила. Это была правда. Друг действительно подарил ему совершенно иной мир. Столько знаний, столько силы, надежда на будущее. Великое будущее для них двоих, когда мир станет именно таким, как нужно. - Думаю, мне пора идти, - проговорил Ульх, опираясь кулаками о землю, чтобы подняться. Незнакомец повернулся и посмотрел на него. …Ульх протянул руку вперед, чтобы коснуться Узора. Марны не реагировали на него, продолжая свою работу, лишь Дева слегка склонила голову набок, будто к чему-то прислушиваясь. Вот только его пальцы словно застревали в воздухе на полпути к Узору, и, сколько бы он ни старался, продвинуть руку хоть на дюйм вперед он не мог. Ульх зарычал от ярости, вложив всю силу, что у него была, в это простое движение. Пальцы почти коснулись Узора. До него оставалось совсем немного, буквально какой-то усик пространства. И тут все три Марны подняли головы и взглянули прямо на него. Глаз был во лбу у Матери. Она медленно вынула его и уложила в отверстие в центре стола, которого до этого Ульх не видел. Глаз лег в отверстие, как в глазницу, и повернулся к нему, будто живой. Треугольник стола вспыхнул ослепительно золотым светом, что выжигал ему глаза, сжигал плоть и кожу, и она лоскутами сходила с него, обожженная и сморщившаяся, в какие-то мгновения превращаясь в пепел. Ульх отдернул обуглившуюся кость, что осталась от его правой руки, назад, но было уже поздно. Сияющий треугольник повис в воздухе прямо над ним, и огромное Око из самого его центра смотрело и смотрело, сжигая его заживо до самых глубочайших колодцев его души… - С вами все в порядке, Черноглазый? – тревога звучала в голосе собеседника. – Позвольте мне проводить вас до лагеря. Мне кажется, один вы не дойдете. - Нннет, - с трудом, заикаясь, протянул Ульх, пытаясь подняться на ноги. Зубы во рту выбивали дробь, руки и ноги дрожали. Видение было таким ярким, а боль столь реальной, что он едва удерживался от того, чтобы закричать. В конце концов, ему удалось опереться о мерзлую землю ватными кулаками и встать. Сухие листья осоки прорвали слишком чувствительную кожу, и несколько красных капель упало вниз, на пересохшую землю. - Вы уверены? – настойчиво спросил незнакомец. – Меня это ни в коем случае не затруднит. Мне кажется, вам нужна помощь. Вы очень бледны. - Благодарю, сын мой, я управлюсь и сам, - с трудом ворочая языком, ответил Ульх. Он повернулся и медленно побрел вверх по склону воронки, покачиваясь и спотыкаясь о высокие камыши. Идти было тяжело, тело не слушалось, а каждая клеточка кожи горела так, будто и вправду сейчас готова была рассыпаться кучкой пепла. Тяжело дыша, Ульх потрогал свою правую руку. Кисть была на месте, как и прохладная при прикосновении кожа, но он готов был поклясться, что прямо на этом месте сейчас из рукава торчит обугленный обломок кости. - Я надеюсь на партию в литцу, Черноглазый! – напоследок окликнул его собеседник. – Вы меня этим очень обяжете! - До встречи, сын мой, - с трудом отозвался Ульх, чувствуя, как выбивают во рту дробь зубы. … Он в страхе оттолкнул прочь золотой треугольник с оком и бежал в серый мир, полный теней, где вместо солнца в небе болтался черный, пожирающий пространство круг. Вдали на севере висели над степью черные тучи, а еще дальше, за острыми холодными пиками, лежало то самое место, куда он должен был попасть. Ульх чувствовал, как его туда тянет. И в холодном ветре, что дул ему в спину, было ожидание. ПОКА ЕЩЕ ОНИ СЛИШКОМ СИЛЬНЫ, УЛЬХ, ТЫ САМ ВИДЕЛ. МАРНЫ ОХРАНЯЮТ УЗОР, И ПОМОГАЕТ ИМ В ЭТОМ СИЛА, ЧТО ВНОСИТ В ЭТОТ МИР БЕСКОНЕЧНЫЙ ХАОС И ДЕСТРУКЦИЮ. ТА СИЛА, ЧТО СОЗДАЛА СМЕРТЬ И БОЛЬ, ЧТО СОТВОРИЛА ЛЮДСКУЮ ТОСКУ И ПЕЧАЛЬ, БОЛЕЗНИ И МОР. НО МЫ УНИЧТОЖИМ ЭТУ РУКУ, ЧТО КАЖЕТСЯ ЗОЛОТОЙ И ДАРУЮЩЕЙ БЛАГОСТЬ, МЫ ВЫКОЛЕМ ЭТО ОКО, ЧТО СЧИТАЕТ СЕБЯ ВСЕВИДЯЩИМ. И НЕ ОСТАНЕТСЯ НИЧЕГО, КРОМЕ ЧИСТОГО ПОРЯДКА ОДНОГО ЦВЕТА И ОДНОЙ НОТЫ, ПИТАЮЩЕЙ МИР. Да, мой господин, - Ульх низко склонился, уперевшись руками в колени и пытаясь отдышаться. Сил было так мало, словно несколько дней без перерыва он бежал куда-то, задыхаясь и падая. И вот теперь ему дали отдых. ТЫ ДОЛЖЕН СТАТЬ СИЛЬНЕЕ, УЛЬХ, ЧТОБЫ ПОБЕДИТЬ ИХ. ЕЩЕ СИЛЬНЕЕ. ТЫ НЕДОСТАТОЧНО УСЕРДЕН, ПОТОМУ ДО СИХ ПОР И НЕ СМОГ ЗАВЕРШИТЬ РИСУНОК, ЧТО ДОЛЖЕН БЫТЬ СОЗДАН. УЧИСЬ, УЛЬХ. УЧИСЬ, ИБО ВРЕМЯ ПРИШЛО. Да, мой господин, - вновь повторил он, опускаясь на колени и склоняя голову перед черным кругом в небе, пожирающим свет. Он знал, что должен делать, и не было ничего иного, кроме этого. Тяжело дыша, Ульх опустился на колени в снег и склонил голову перед темным небом, полным снежной пороши. Одновременно с этим внутренним взором он видел себя там, на той серой равнине. Раньше такое происходило лишь в снах, но сегодня впервые он смог добиться такого уровня соединения с Богом во плоти. Чьи-то железные руки схватили его запястья с двух сторон и с силой подняли их. Кожа предательски трещала, и Ульху казалось, что она вот-вот лопнет, словно сухой пергамент, или вспыхнет, от этой кошмарной хватки. Он еще успел обернуться назад и бросить взгляд на воронку в земле, где они только что сидели с незнакомцем. Там никого не было, и только ветер завывал в ночи, шелестя сухим камышом, а пурга заплела весь мир так, что Ульх ничего не мог разглядеть. Даже костры бивака исчезли вдали, пожранные зимними демонами, наконец-то вырвавшимися на свободу. Ульх тяжело вздохнул и с головой окунулся в Источник. А потом черные руки начали создавать паука, и ему осталось лишь, стиснув зубы, терпеть боль и пытаться понять, что же он должен сделать, чтобы две оставшиеся короткими нити-иглы отросли на всю длину.