friends with benefits

— Ну, посмотри на это? А вот это тебе как? Мама уже битый час демонстрировала мне, сидящей на полу, самые разнообразные по цветам, форме и стилю платья, подобранные ею вчера специально на мой размер (хотя, по правде, он не сильно отличался от её собственного). В прошлый раз, носясь с ней по дорогим бутикам, я отказалась от примерки всего этого сумасбродства, и, таким образом, ей пришлось покупать подходящую мне одежду на своё усмотрение. — Мне точно нельзя пойти туда в простой юбке и какой-нибудь… скажем, футболке? — я безразлично потёрла утомлённые глаза, практически уже слезящиеся от ярких и пестрящих тканей. — Ты с ума сошла? Издеваешься? Смерти моей хочешь? — она резко прекратила мельтешить у меня перед носом и, уперев руки в бока, отчаянно сгорбилась. Я усмехнулась, каким-то странным образом довольствуясь её реакцией, насыщаясь её неподдельным сейчас раздражением — в этом плане меня можно было назвать чуть-чуть садисткой, ведь да, я издевалась, но постоянно оправдывала себя тем, что, будучи фактически брошенной, имею на то полное право. — Просто плевать я хотела на этот вечер, ты же в курсе. И не стану я появляться перед людьми в этом непонятном, старческом, усыпанном стразами, покрывале. Конечно, я слегка преувеличила, вкус у матери был не настолько плох. Но настроение итак ниже нуля, хотелось закрыться в номере наедине со своей болью и писать, писать, писать, пока во мне кипит это горестное вдохновение. А тут, видите ли, она внезапно решила потащить меня на какое-то якобы важное светское событие. Нет, для мамы, наверное, оно имело значение — собрать здешних знакомых, покрасоваться ещё раз своим грандиозным талантом и, вдобавок, малоизвестной до сих пор дочерью. Но ничего, что дочь хотела бы остаться в этой сумрачной и тихой неизвестности навсегда? Чтобы её не трогали, не разговаривали и даже близко к ней не подходили. — Так, Джимини, — голос матери принял серьёзный и поистине родительский оттенок. — Ты пойдёшь со мной, и никаких отговорок! А если нужно, я силой напялю на тебя это платье и на руках отсюда вынесу. — О боже, да ты поднять-то меня не сможешь, — я закатила глаза, впрочем, слегка улыбаясь, проигрывая сказанное ею в воображении. Да чтобы эта низенькая анорексичная дамочка в возрасте меня так просто одолела? Хотя ладно, хватит уже её мучить. — Окей, я пойду и надену какое-нибудь скромное одеяние, но взамен ты не трогаешь меня целую неделю. Идёт? — Хорошо, — пробурчала она, недовольно смахивая с плеча выбившийся из причёски волнистый локон. — Раз уж ты за этим сюда приехала. Мама не верила, в общем-то, что я могу написать нечто стоящее, какое-нибудь целостное и серьёзное произведение, и тем более — так просто потом, без помощи её обширных связей, выпустить книгу в свет. Но под конец даже ей пришлось признать, что мои наброски впечатляют (и пугают не меньше), и что писательский образ жизни, если уж на то пошло, в самом деле подходит моей неприглядной, избегающей людей, персоне. Назначенное мероприятие должно было состояться завтра, ближе к ночи, в этом же отеле (хотя бы ехать никуда не придётся), буквально этажом ниже в специально предназначенном для таких нередких торжественных событий зале. Я думала, что мне удастся перед всей этой нервотрёпкой, сулящей социальное взаимодействие, хотя бы выспаться, но зарывшись, наконец, в мягкое одеяло, я почему-то не смогла сомкнуть глаз. А спустя полчаса под подушкой тихонько завибрировало, и, покосившись на экран, я успела удивиться, зачем Чонгук звонит мне в столь позднее время. — Слушай, прекращай уже всё это, иначе я не выдержу ещё одного такого вечера. Я чуть с ума не сошёл тут! — Что? Ты о чём? Я даже вздрогнула от такого внезапного, сочащегося «дружелюбием», приветствия. А затем села в постели, подперевшись подушкой, и включила на прикроватной тумбочке лампу. — Юнги, блять, — проворчал он, и я поняла, что дело худо, парень действительно зол, раз проигнорировал даже своё извечное «хён». — Он накурился в хлам и целый час нылся в скайпе, выпрашивая у меня имя твоего якобы возлюбленного. При этом очень странно поглядывал в сторону катаны, вслух рассуждая о том, как бы её заточить поострее. Тебе это ни о чём не говорит, глупая? Я ещё раз панически дёрнулась, а затем замерла на месте, вторя своему ёкнувшему сердцу, и задышала чаще, чтобы как-то справиться с каждым словом только что услышанного. Что это вдруг? Ревность с его стороны? Не такой уж Юнги и бесчувственный, каким всё время хотел мне казаться? — Но ты ведь ничего ему не рассказал? — только и смогла глухо поинтересоваться я, съезжая с подушки всё ниже и ниже, неосознанно вжимаясь в постель от холодящего страха. — Нет, но возможно, стоило бы? Он тебе, между прочим, подарок на день рождения хотел отдать, а ты вывалила на него такие внезапности и ушла, как ни в чём не бывало, — продолжал Чонгук, всё больше шокируя меня своими словами. — Ты, можно сказать, сама его почти что бросила. Выдвинутое против меня обвинение сработало должным образом, вызывая во мне бурную реакцию — я резко выпрямилась и откинула одеяло в сторону, будто оно мне чем-то насолило. Да и что-то «Юнги» и «подарок» явно не сочетались вместе в одном предложении, а точнее, и рядом не стояли в моём мозгу, который и так работал лишь на одной скептически настроенной волне, а уж по отношению к вышеупомянутому парню и подавно. — Ну, а что мне оставалось делать? Если ему, и правда, небезразлично, мог бы и не отпускать тогда. Сам виноват! — А что сделал я, когда ты призналась, что полюбила другого человека? — спросил Чонгук, постепенно успокаиваясь и смягчаясь в голосе. — Отпустил и смирился, ведь ты заслуживаешь нормальных человеческих отношений, коих мы не могли тебе предоставить. Я вздохнула, мысленно делая поправку на то, что смирился он, ибо недостаточно любил — всего лишь. Вот и Юнги не испытывает должных чувств, и более того, в его реакции тогда я не нашла даже и намёков на пресловутую дружбу, в которую мне всё ещё хотелось бы верить. — Ты, похоже, иногда совсем забываешь, что важна для нас, да? — раздалось в трубке после недолгой паузы, и я стыдливо притихла. А потом постаралась выцепить из разом промелькнувших в душе чувств то самое, потерянное ощущение значимости, о котором он говорил. — Я не в курсе точно, влюблён ли в тебя хён, но уверен в одном — он тоже всегда о тебе беспокоится. Хоть и неумело это показывает. — Или не показывает вовсе. Но так уж и быть, ты прав, — неохотно призналась я и, так же выдержав пару молчаливых секунд, стала говорить ещё тише, будто специально, какой-то частью желая, чтобы произнесённое мной осталось витать здесь же, по эту сторону трубки, не добираясь до ушей Чонгука. — Мне всегда было трудно до конца поверить, что люди могут меня ценить или по-настоящему любить. Точнее, я вроде бы это вижу, понимаю, но моё изувеченное восприятие действительности временами подсовывает гадость, и всё тут же подвергается сомнениям. Ты ведь не представляешь, как это — жить с постоянным горьким ожиданием, что рано или поздно тебя бросят, что ты наскучишь и надоешь. Что ты уже надоедаешь, всегда, потому что везде лишняя и не вписываешься. Жить с этим, может быть, не всегда оправданным, но реальным ужасом не так-то просто. Оно всё затмевает, переворачивает, это тебе не обычные повседневные людские сомнения… — Я понимаю, — напряжённо ответил парень, а я съёжилась от смущения — естественно, чем здесь гордиться — и остервенело захлопала глазами, чтобы ни одна слезинка и не думала проливаться наружу. — Конечно, не могу представить себе такое в полной мере… Но, ты не думала, что и хён может испытывать подобное? Он кажется дебилом бессердечным, конечно, — усмехнулся Чонгук, — но я тебе скажу, что и у него внутри не всё, знаешь ли, гладко. Наверное, он тоже чего-то боится? Может быть, у него мир там переворачивается, устои многовековые рушатся, и как тут не бояться. — Может… — согласилась я, и до меня в очередной раз допёрло, что оставаясь сосредоточенной на своём маленьком тесном мирке, полном кишащих призраков, я всё время, самым эгоистичным образом, забывала о наличии чужих. Чужих невидимых тенях, чужих слабостях. Ведь все мы чего-то страшились и неважно сейчас, в какой степени, и кто испытывал от этого больше страданий, а кто меньше. — Так что, ради Бога, возмести мне хоть как-то весь ущерб от того, что мне пришлось сегодня выслушивать — просто поговорите уже. — Хорошо, — нерешительно заключила я после нескольких секунд раздумий. И подумала, что ущерб его этот заключался не столько в разговоре с Юнги, сколько, вообще, во всей приключившейся с нами хреновой ситуации, где Чонгук очевидно ощущал себя выкинутым за борт корабля третьим лишним (хотя чаще всего мне, наоборот, казалось, что лишней здесь изначально была только я). — Но как ты себе это представляешь? Просто взять и позвонить? Я, конечно, не упрямый осёл, как он, но гордость во мне, знаешь ли, тоже зашкаливает. Да и страшно опять же. — Не бойся, — хмыкнул Чонгук, и тон его голоса заметно приободрился. — Если он не ответит тебе взаимностью или скажет что-нибудь не то, то домой обратно мы его не пустим, делов-то. Будет жить в своей Японии вместе с любимой черепашкой. Я глухо рассмеялась в подушку, еле сдерживая слёзы, не совсем понимая, отчего они напрашивались — от засветившейся в душе, тусклым огоньком, надежды на взаимность или оттого, что Чонгук был таким замечательным, готовым всегда выслушать и помочь, постоять за меня и защитить, кажется, от всего на свете. Грёбаный Свет, ты меня слышишь? Почему нельзя было влюбить меня в этого поистине прекрасного принца? И неважно, уж мы бы справились как-нибудь с его восходящей карьерой. — Спасибо… — прошептала я напоследок, заметно расслабившись от этого разговора, хотя стоило бы напрячься теперь, когда впереди маячило самое трудное. — Не за что. Мы же друзья, — словно бы на автомате напомнил он, чтобы я никогда не забывала. И, видимо, чтобы не забывать самому. *** Стоя у входа в зал в неброском бежевом платье, практически сливаясь с ним тоном своей бледно-белой кожи (если бы не довольно яркий макияж, конечно, и распущенные тёмные волосы), я всё нервно сжимала ладони, стараясь утихомирить сердцебиение и уже осмелиться сделать первый шаг навстречу людям. Таким незнакомым, таким серьёзным, чересчур, до глупого одухотворённым и таким пугающе возвышенным. При всей моей бесконечной любви к творчеству, к искусству, я бы никогда не смогла представить себя знаменитостью, никогда бы не смогла влиться и слиться со всем этим высшим обществом. Я чувствовала себя в самых низах, где-то на дальнем отшибе, неуклюжей и чужой, и, вопреки воодушевляющим словам ИнСу, порой всерьёз сомневалась, что смогу когда-нибудь избавиться от этого безрадостного видения себя изгоем. Весь настрой на лучшее, сохранившийся во мне ещё со вчерашней ночи, вмиг был испорчен, благодаря вот таким вот, болезненно сверлящим в голове мыслям. Глубоко вдохнув побольше воздуха, как перед самой настоящей пыткой, я прошла внутрь и, тут же найдя глазами мать, спустившуюся сюда раньше, устремилась в её сторону. Да, как только она меня заметит, сразу же начнёт представлять всем подряд, но, во-первых, я обещала, а во-вторых, присутствие рядом родного человека на каком-то инстинктивном уровне всё-таки успокаивало, частично замедляя бушующий во мне адский концерт, что устраивали воспалённые нервы, сговорившись с вовсю уже подрагивающими коленками. — А ты что здесь делаешь? — я не успела и двух метров пройти, как эта самая какофония, кажется, в секунду достигла своего апогея, решив добавить к своей молчаливой мелодии этот голос и тем самым умертвить меня на месте. Я осторожно развернулась, встречаясь со знакомыми глазами и пытаясь при этом не упасть в грязь своим выражением лица, да и, вообще, не упасть. А запнуться здесь очень даже было за что — Юнги, который выглядел совершенно и по-новому сногсшибательно, одетый практически с иголочки в классический чёрный костюм, как подобает самым достопочтенным гостям этого светского мероприятия. Мироздание где-то сошло с рельсов или мне это всё снится? Чёрт возьми, да и я же не в дораме какой-то, где главные персонажи постоянно "по воле случая" оказываются в одних и тех же местах, словно проживают не в огромной вселенной, а в маленьком замкнутом пространстве. Почему тогда моя жизнь в последнее время так явно отдаёт дешевизной какой-нибудь мыльной оперы? Парень, кажется, тоже слегка занервничал, явно не ожидав столь внезапной встречи, и я могла бы поклясться, что ладони его в карманах брюк отчего-то сжались, потому что губы сложились аналогичным, недовольным образом. — А ты сам что здесь забыл? — глупо вякнула я вопросом на вопрос, учитывая, что свисающий с шеи громоздкий фотоаппарат сполна всё объяснял. — Как видишь, — поймав направление моего взгляда, он только пожал плечами, а потом вытащил из кармана ладонь и указал в сторону своего наставника, у которого, собственно, и обучался всё это время. — Первый раз вижу тебя в костюме, — я не смогла сдержаться от ухмылки, потому что лицезреть Юнги в таком официальном образе для меня было абсолютно непривычным — наверное, так же, как и ему самому стоять сейчас передо мной в ненавистном себе, чуждом и жутко неудобном обличии. — Пришлось согласиться и на дресскод, надо же здесь чем-то зарабатывать, — он вернул мне ухмылку и сложил руки у себя на груди, прижимая к телу ремешок от камеры и заставляя её тем самым вызывающе выпрямиться объективом в мою сторону. — А что, не нравится? Я раздражённо закатила глаза, потому что, естественно, несмотря на новизну, нравилось — уже горело и трепетало, блять, и подначивало сию же секунду либо признаться в своих чувствах, либо забрать обратно свои слова, что по дружбе я больше с ним не сплю. Но сердце, маленьким и съёжившимся от грусти комочком, ныло пуще прежнего, а от этого перед очевидным «нравится» очень чётко вырисовывалось «не». Но я, конечно, свои глубокомысленные размышления решила оставить так же глубоко в себе, стараясь и глазом не моргнуть, дабы не выдать себя с потрохами. — Ты не ответила, каким образом оказалась здесь, — теперь он буквально въелся в меня взглядом, и что-то в его лице изменилось, расслабилось и приняло какой-то хитрый оттенок. — Ну… — замялась я. — В общем, помнишь, я как-то упоминала, что мать у меня вроде как певица? — я повела подбородком в сторону виновницы сего торжества, которая, слава богу, ещё не успела опомниться, чтобы отправиться на мои поиски. — Ты шутишь! — он начал пробираться взглядом через толпу к главной знаменитости вечера, и всё то время на его губах держалась скупая и немного недоверчивая улыбка, уколом задевающая во мне что-то и без того шаткое. — Слабо верится, что у подобной женщины может быть такая дочь? — озвучила я свои бредовые мысли. — О чём ты говоришь? — он тут же вернул всё внимание к моей персоне, разом нахмурившись, одаривая меня негодующим взглядом. — Всё это удивляет только потому, что ты никогда не хвасталась и не рассказывала о ней. Сама виновата, что такая скрытная. — Ты тоже, знаешь ли… не особенно разговорчивый в этом плане, — заметила я и устало переступила с ноги на ногу, желая присесть и, возможно, сразу удариться головой об стол. И что мне теперь весь вечер делать? И как уловить момент, чтобы задать нашему и так с трудом выстраивающемуся разговору нужное русло? — И даже не познакомишь меня с ней? Могу сфотографировать вас вдвоём, всё-таки это моя работа на сегодня. — Вот уж нет! — я выставила руку ладонью вперёд, сразу отказываясь от данной перспективы, хотя мама так или иначе заставит меня ещё пострадать, позируя вместе на долгую память. Но если уж и страдать, то, пожалуйста, только не от камеры Мин Юнги, который и без своего агрегата заставлял мучиться меня в смертельной, терзающей пытке. — Ладно, как хочешь, пойду сделаю кучу крутых фоток, — он опустил взгляд к фотоаппарату, и губы его оформились в слегка расстроенную улыбку. Я мысленно дала себе хлёсткий подзатыльник, и как по цепной реакции внутри всё тут же оживилось и взбунтовалось, желая кинуться ему на шею, лишь бы никуда не отпускать, лишь бы не расстраивать. Но взамен, я смогла только терпеливо стиснуть зубы и кивнуть ему вдогонку. В течение всего вечера передо мной промелькнуло столько людей, сливающихся воедино, превращаясь в какой-то один безостановочный и размытый поток, что конкретных лиц и имён я под конец не смогла бы вспомнить даже при очень сильном желании. Кроме одного, вообще-то, парня, который ошивался вокруг меня явно больше нужного, и судя по тому, какие заговорщические подмигивания посылала мне мать, именно её стоило винить за такую "беспалевную" попытку подсунуть мне кавалера. Миловидный японец, чьи очертания и идеальный корейский на пару с английским всё же выдавали в нём загадочное смешение кровей, был, в принципе, неплохим парнем и в меру разговорчивым собеседником, но вот только чересчур заинтересованным в моей внешности и физическом контакте, в целом. Хах, всё как всегда. Ничего не стесняясь, он, между делом, несколько раз оглядывал меня с ног до головы, задерживаясь на различных частях тела, которые удачным для него образом были сегодня идеально упакованы в облегающее платье. Но если в начале нашего, не предвещающего ничего хорошего общения мне хотелось заклеить скотчем его обнаглевшие глаза, то уже в конце я вдруг осознала, что чувствую себя в его компании как-то легко и непринужденно. Редкие разговоры, нарушающие наше, на удивление, уютное молчание, казались не такими уж и натянутыми, а его своевременные шуточки и врождённое обаяние скрашивали в нём некую напыщенность и такую мужскую, временами вымораживающую, дерзость. Я бы даже могла, подчинившись воле матери, узнать о нём больше и, может быть, насладиться своим времяпрепровождением, если бы постоянно не отвлекалась и не выслеживала среди толпы гостей одного слишком быстро перемещающегося по залу фотографа. Юнги был здесь, совсем рядом, бросал иногда в мою сторону точно такие же разыскивающие и немного обеспокоенные взгляды, и долбаные бабочки в животе так и не собирались утихомириваться или порхать в чью-либо сторону ещё, желая придерживаться уже давно выбранной траектории. — Ты же побудешь джентльменом и проводишь мою драгоценную дочку? — заюлила мама вокруг моего ухажёра спустя полчаса, после того, как представила меня всем, кому нужно, выступила пару раз на бис и лукаво сообщила мне на ухо, что вернётся в номер ещё не скоро. Разрешение покинуть сей невесёлый для меня праздник раньше положенного времени, несомненно, радовало, но её намёки на то, что я с какой-то стати захочу пригласить этого малознакомого человека в свою комнату — выбешивали. Особенно, вкупе со всей этой комедией про «драгоценную дочь». Напоследок я оглянулась, чтобы найти Шугу, но, тщательно обведя взглядом просторное помещение, поняла, что его даже не было сейчас в зале. Ужасно не хотелось уходить так просто, даже не попрощавшись, а ведь мне выпал поистине удобный случай во всём разобраться, особенно не растревожив свою гордость тем, что пришлось бы первой ему звонить и договариваться о встрече. Проигрывая в голове все возможные варианты решения этой проблемы и заодно избавления от навязанного матерью кавалера, я и не заметила, как мы поднялись на следующий этаж и приблизились к заветной двери. — Слушай, я понимаю, что проситься внутрь было бы бестактно, — начал он, как только я остановилась, развернувшись к нему лицом. Надо же, и впрямь персона разумно мыслящая, не пришлось самой трудиться, чтобы отшивать. – Но, может быть, ты дашь мне свой номер? — Хм, хорошо, — ответила я, кусая от нервозности губы. Отказывать я всегда смущалась, и в этом случае, было бы намного проще, если бы передо мной стоял какой-нибудь действительно противный хам. Но увы, этот японец сейчас, прислонившись к стене, застенчиво шаркал ногой по полу, почти что как ребёнок, и таким образом, добавлял к уже созданному о себе положительному впечатлению немалую порцию жалости. Я быстро достала мобильник, желая уже зайти, наконец, в свой номер, и обменялась с ним контактами, про себя отметив, что отвечать ему потом вовсе необязательно. И одновременно с этим не успевая заметить, как из противоположной двери кто-то вышел и ошеломлённо застыл на пороге от представленной его взору картины.