friends with benefits

— Ты? — чьё-то явное и длительное присутствие сбоку в паре метров от меня, наконец, привлекло моё внимание и, проводив взглядом своего несостоявшегося воздыхателя, я вопрошающе развернулась лицом к человеку, который появился здесь непонятно откуда, как по волшебству. Будто кто-то свыше собственной персоной вознамерился чудесным образом помочь мне в разрешении нашей общей проблемы. Только вот Юнги почему-то стоял сейчас в двери, словно натянутая пружина, весь сосредоточенный и напряжённый до предела — казалось, искры у него из глаз вот-вот полетят от кипящих мыслительных процессов. Лишь покрасневшего лица для полноты картины не хватало. — Ты откуда здесь? — ещё раз спросила я, и шестерёнки теперь уже заработали в мозгу у меня, тут же приземляя своими быстрыми догадками весь прежний позитивный настрой. — Я-то? — он захлопал ресницами, будто резко очнувшись, и спустя ещё пару секунд, наконец-то, выдал ответ. — Благородно провожал одну напившуюся дамочку в номер после того, как она прицепилась ко мне, да ещё и посмела обрызгать вином мою камеру, — он на секунду усмехнулся, вроде бы забавляясь приключившейся с ним ситуацией, а затем снова помрачнел, опустив уголки губ. — А это кто был? — Новый знакомый, — я невозмутимо пожала плечами, но то было лишь снаружи. Внутри же всё буквально кипело, с изрядной и неадекватной долей скепсиса воспринимая весьма неправдоподобное объяснение его пребывания в этой части отеля. Пьяных дамочек сопровождать в их спальню можно и с другой целью и уж, зная Юнги, сомнениям здесь было грех не поддаться. Ярко-розовая и такая слабенькая пелена на глазах моментально пала от обрушившегося на неё удара неутешительной действительности — этот идиот продолжает спать со всеми подряд, умудряясь даже здесь, в этой проклятой гостинице и на моей территории, меня этим задеть. — Я смотрю, в последнее время у тебя появляется слишком много новых знакомых, — язвительно произнёс он, и над нами теперь словно бы повисла молчаливая, нагнетающая своим сумраком, туча. — А что в этом необычного? — поинтересовалась я спустя секунды, заведомо понимая, что мой ответ не принесёт ничего хорошего, но испепеляющий взгляд напротив так и подливал масла в огонь. — Может, мне явно не хватило двух уже имевшихся друзей, и я решила завести ещё? Тебе можно, а мне нельзя? Чёрт бы побрал мой неосторожный и в самом деле не знающий лимита язык. Уже в следующий миг воображаемые небеса над нами почти что осязаемо нахмурились, обещая разразиться молниями и громом, чтобы затем низвергнуть на меня смертельную кару в виде лютого дождя. А точнее в виде Мин Юнги, рассвирепевшего с какого-то хрена, как чёрт. — Зачем ты говоришь такие вещи, ты же не шлюха какая-нибудь, — проскрипел он зубами. — Ну, спасибо, что после всего, хотя бы это решил для меня прояснить. Произнесённое им слово, хоть и употреблённое в контексте так, чтобы наоборот опровергнуть мою к нему принадлежность, всё же отразилось болезненной пощёчиной на лице. Где-то глубоко в душе, редко, но пугающе остро, во мне закрадывались опасения, что наш ни к чему не обязывающий, легкомысленный тройничок меня ею и делает — девицей лёгкого поведения. И одно лишь упоминание этого паршивого титула заставляло все внутренности омерзительно сжиматься и выворачиваться наружу тошнотворным месивом из собственной ничтожности. Я сглотнула и решила не поддаваться своим эмоциям, ведь в действительности Чонгук был прав, наши отношения были не на этом построены, не на одном же грязном сексе. Почему же я чувствую себя так отвратно, и почему стоящий передо мной человек всё никак не может остановить во мне весь этот губительный процесс. Ведь он же его завёл, в конце концов, и он сейчас выглядит таким, в самом деле, неравнодушным и переживающим. — Что-то ты слишком внезапно обеспокоился моей нравственной составляющей, — выдавила я, решаясь озвучить свои мысли, но так и не смогла, как следует, проконтролировать голос — вышло совсем надрывно. — Так мы ведь вроде как друзья? — угрюмо усмехнулся он. — Разве я не должен волноваться, если ты теперь раздаёшь свой номер, похоже, каждому желающему и при этом говоришь, что влюблённая в кого-то ещё? Ох уж это извечное друзья. От него скоро кровь из ушей польётся, да ещё и вопросительным тоном произнесённое. Кажется, в этот момент всё было действительно наготове, всё так и просилось, намеревалось слететь с языка — опровергнуть сказанное и признаться в своих долбаных чувствах, но я вдруг ощутила, как на шее сжимаются чьи-то невидимые ладони, и душа в пятки уходит. Я тут же развернулась к двери и стала дрожащими пальцами отпирать замок, дабы сбежать от этого всего. Закрыться по ту сторону и дать волю своей истерике, потому что угрожающе парившая над нами туча, кажется, наконец, созрела для того, чтобы пролиться дождём из моих подкатывающих к горлу слёз. — Твой парень-то, который с работы, в курсе нового знакомого? А старых? — всё не угомонялся Шуга и, пытаясь сохранить последние крупицы самообладания, я снова встретилась с ним взглядом. Он стоял теперь, подозрительно сощурившись, будто пытаясь прочесть мои мысли, и через несколько секунд, надо полагать, ему частично это удалось. Совсем частично. — Или нет у тебя никого? — он решительно оттолкнулся от дверного проёма, которым подпирался всё это время. — Или это всё же Чонгук? Вы же прямо сладкая парочка, ты ему всегда нравилась, да и в последнее время он что-то сомнительно молчалив. — Боже, Мин Юнги, ты совсем тупой, терпеть тебя, честное слово, не могу, — отчаянно сорвалось с губ, а ведь этот дурацкий поток слов должен был стать наоборот потенциальным признанием в любви. — Ненавижу-ненавижу-ненавижу! — Ненавидишь? — парень вдруг натянуто выпрямился, и в его глазах, помимо издёвки и злости, появилось что-то ещё. Гнев в самом чистом виде — такой, что прежняя его обозлённость тихо и смирно курила сейчас в сторонке. Гнев, с которым мне ещё сталкиваться не приходилось — я клялась себе никогда не доводить его до такой степени, ведь так? — будто он держал его в себе месяцами, годами, накапливал и с чего-то решил теперь на меня, бедную, выплеснуть. Юнги как-то чересчур деликатно прикрыл за собой дверь, и этот бережный, практически беззвучный жест почему-то казался мне критическим затишьем перед самой натуральной бурей, сулившей добавить к моим слезам что-то куда страшнее с его стороны. — Я тебе что-то плохое в прошлой жизни сделал, раз ты с первого дня нашего знакомства меня не взлюбила? — он сделал медленный и опасный шаг навстречу, а я глупо попятилась назад, гадая, с чего он, вообще, это взял. Нет, конечно же, было такое, и он сам в том частично виноват, но вот она я, спустя время, вроде как, наоборот, влюблённая до умопомрачения дура. — В конце концов, только и делаешь, что всегда раздражаешься и плюёшься в мою сторону, — голос его не превышал рамок дозволенной громкости, нет, наоборот, сочился тихим и шипящим ядом. — А с остальными, пиздец, вся такая милая всегда и добрая, — он приблизился совсем вплотную, и я уже было раскрыла от возмущения рот, собираясь спросить, где он так внезапно мозги свои растерял и с каких пор его вообще моя "ненависть" трогать начала, но Юнги не дал мне и ничтожной возможности оформить мысли в подходящие слова. Парень слишком быстро преодолел ничтожные между нами сантиметры и, весьма неосторожно схватив меня за шею, коснулся губ так грубо, моментально просовывая язык внутрь и сковывая в своих руках. Толкая всей тяжестью тела за пределы порога моего номера и одним громким пинком захлопывая за нами дверь. — Попробуй только ещё раз, блять, сказать, что меня ненавидишь, — прорычал он, со всей дури кусая меня за верхнюю губу, отчего так долго сдерживаемые внутри слёзы всё же проступили мелкой капелью в уголках глаз. — Сколько раз я это слово за всё время от тебя уже слышал? Достало, блин. Явилась в мою жизнь, вынудила что-то почувствовать, а сама всё «ненавижу» и «ненавижу». Мысли и вопросы стали крутиться в голове ворохом, пыльной и противной воронкой, что наэлектризовалась больше прежнего. Но я просто сдалась под его напором, под его словами, не собираясь что-либо предпринимать, не успевая. Даже не думая ничего отвечать в свою защиту или как-то противостоять физически — это всё равно что миссия невыполнима, — хоть и губы уже саднили от такой-то «нежности», а рёбра грозились очень скоро треснуть, и дышать становилось от этого всего предельно тяжело. Но я не позволила себе и звука малейшего издать, бесповоротно отдаваясь и принимая это, не совсем ещё для себя обоснованное, наказание. Юнги железной хваткой прижимал меня сначала к преградившей нам путь небольшой колонне, служащей эдаким украшением посреди гостиной, затем так же сильно впечатал в шкаф, ручки которого острой болью вонзились куда-то в позвоночник, собираясь, видимо, и его поломать, к чертовой матери, вместе с рёбрами, чтобы уж насовсем. В то время как губы его не знали пощады, отыгрываясь укусами на шее, руки всё же, будто почувствовав наконец под собой хрупкое и очень даже живое тело (а не какую-то бездушную подушку для снятия агрессии), моментально отступили, принимаясь задирать платье, вместе с этим приподнимая меня за бёдра, так, что тонкие рукоятки теперь врезались в копчик, и возмущённого стона я сдержать в себе больше не смогла. Шуга оторвался от меня на время, чтобы оглянуться и вычислить местоположение кровати, а затем, быстро приблизившись к ней, практически швырнул меня на идеально застеленное ложе, тут же наваливаясь своим весом сверху. Он резко развёл мои ноги в стороны, не отвлекаясь больше на грубые прелюдии, и быстро расстегнув ширинку и сдвинув в бок тоненькую полоску моего белья, вошёл в меня, склоняясь и встречаясь со мной взглядом. Громкий и блаженный стон, так мечтающий вырваться наружу, комом застрял где-то в горле, потому что посмотрев в глаза Юнги, почерневшие и какие-то стеклянные, мне сию же секунду захотелось спрятаться, закрыться за семью замками, чтобы только не видеть больше такое по отношению к себе. Парень вновь принялся терзать мои губы, легко двигаясь во мне, не сбавляя заранее выбранного, резвого темпа, и чувствовать его внутри после стольких недель было просто слишком, одуряюще слишком. Я стала выгибаться навстречу, всё же постанывая теперь в рот, желая принять всё его существо полностью, вместе с выпущенным наружу и обрушенным на меня гневом, вместе с болью и в душе, и в теле, которая сейчас так тонко граничила с удовольствием, что я и сама начала уже переходить к грубым действиям, кусать его и дёргать за волосы, пока он на согнутых руках упирался в постель, до побелевших костяшек комкая беснующееся подо мной одеяло. Уже скоро он кончил, оставляя на моих израненных губах последний жестокий поцелуй, и после, удовлетворительно навалившись сверху, начал покрывать их своим тяжёлым, разгорячённым дыханием, постепенно усмиряясь и вглядываясь в меня на этот раз уже более осмысленным взглядом. — А я ведь, как последний лох, даже обрадоваться в душе успел, когда ты сама решила прекратить эти идиотские отношения на троих, — хрипло произнёс он и всё же приподнялся сначала на локтях, а потом и вовсе сел на кровати. Выходить из меня, однако, не спешил, напротив подаваясь чуть вперёд, чтобы уж совсем до конца, устраиваясь поудобнее, будто бы намекая на то, что выяснение отношений ещё только начиналось. Я лишь согласно обняла его ногами, сцепив лодыжки за поясницей. — Я уже начал думать, что ничего теперь не помешает… — Юнги сердито стянул с шеи галстук и швырнул его осточертевшей тряпицей на пол. Следом же медлительно принялся за пиджак, стал расстёгивать пуговицы рубашки, при этом не прекращая во мне по новой отрывисто двигаться. — Мне ведь реально казалось, что с тобой я смогу себя пересилить и начать всё с чистого листа, — продолжал он, а у меня выходило лишь кусать губы от мучительных толчков и безропотно слушать, потому что слова его, вместе с вновь так приятно затвердевающим внутри членом, кружили голову и затмевали рассудок. — Даже если бы ты не захотела от меня чего-то большего, — усмехнулся он и расстегнул запонки, а потом стал постепенно снимать с себя ненужный белый кусок ткани, оголяясь передо мной не только грудью, но и, кажется, впервые стучащим в ней сердцем. — Даже если, может, ты никогда и не воспринимала меня всерьёз, я бы всё равно тебя заставил, как банный лист бы прилип к тебе и каждый день бы тебя этим изводил. Уж это я умею, — уголки его губ вновь на секунду иронично приподнялись, но тут же мрачно опустились, кажется, ещё ниже. — Потому что ты права в конечном итоге, Джимин. Потому что кроме тебя я потом уже никого так сильно не хотел, и вряд ли дело было лишь в одном физическом влечении, — он наконец отбросил рубашку в сторону и расстегнул ремень, устрашающе вытягивая его из петель. — Но именно, блять, тогда, когда я сам это понял и, увидев тебя здесь, перед собой, решился, ты с чего-то вдруг заявляешь, что влюбилась в какого-то ёбаного, хрен пойми откуда взявшегося, мудака? Шуга сильно сжал мои бёдра и в очередной раз дёрнул на себя, слегка загибаясь внутри в нужную сторону, тем самым разнося по телу невыносимые приливы наслаждения. Вызывая у меня немой стон и всё-таки настоящие слёзы, немного припозднившиеся, но уже молниеносно стекающие по щекам. От этого вида парень недовольно поджал губы и наклонился вперёд, захватывая моё лицо в свои ладони и начиная сцеловывать каждую слезинку, после — добираясь до рта, врываясь внутрь горячим языком и всё также продолжая толкаться в меня снизу. — Чёрт возьми, хотя мне уже на всё плевать, слышишь? — выдохнул он мне в губы. — Особенно, на какого-то там непонятного придурка, — опасно подавшись назад, уже в следующий миг парень вновь резко вторгся, но на этот раз словно специально слишком неосторожно, до болезненной крайности. — Даже если это сам Чонгук, мать его, — его пальцы легли на мою грудь, принимаясь яростно сжимать её через ткань платья, а язык заскользил по направлению к шее, оставляя на своём пути влажные красные отметины. И когда Юнги сделал ещё одно весьма резкое движение, будто бы вкладывая в него всю свою злость, я не сдержалась и сильно впилась в его плечо ногтями. — Ну какой же ты глупый, а, — моментально сорвалось с губ и, обнаружив в себе, наконец, голос, скрывать его в недрах души я уже точно больше не собиралась. — Ты хоть понимаешь, что сейчас о себе так нелестно отзываешься, "непонятный придурок"? От неожиданности парень сомкнул зубы возле ключицы чуть сильнее, но затем разом прекратил все свои мучительные действия и телодвижения, насторожившись, как кот от внезапно потревожившего его шума. И непонятливо уставившись на меня, будто бы я в самом деле опрокинула на него такие уж шокирующие известия. — Неужели ты настолько слепой, что нельзя было заметить? — шмыгнула я, глотая слёзы и чувствуя, как саднит место его последнего «поцелуя». По телу вдруг разошлась еле ощутимая волна лёгкого смущения, и в животе стало совсем неспокойно оттого, что я всё-таки призналась ему. Пускай, и не первая, не теми словами и совсем не так, как предполагала, но сердцебиение, и так пребывавшее в бешеном состоянии, стало совсем теперь громко отдаваться в ушах. Я нервозно сглотнула и стремительно притянула Юнги за запястье, другой ладонью тут же обнимая его за шею и начиная безудержно целовать, пытаясь скрыть нарастающую панику. — Подожди, — он оборвал меня через некоторое время и навис сверху, подпираясь локтями и выравнивая своё дыхание. И заговорить смог только после довольно продолжительной паузы. — Ты же всегда такая холодная была со мной, постоянно злилась от одного моего присутствия, огрызалась и прямым текстом намекала, что с Чонгуком тебе намного лучше. И после этого спрашиваешь, как я мог не заметить? — Ты сам был, знаешь ли, не лучше! — возмутилась я и стала его передразнивать: — «Никаких лишних чувств, Джимин», «Какой ты офигенный друг, пиздец ведь как удобно», «Зачем вообще влюбляться?», «Какая ты дурацкая, Джимин». Юнги вдруг засмеялся тихонько от моего кривляния. А сердце всё же пропустило очередной удар от внезапного осознания всей картины с его стороны, всей его реальности — я ведь, и правда, постоянно грубила, даже когда он предлагал в чём-то свою помощь или пытался неумело оказывать еле заметные знаки внимания. Я впарила себе мысль, что он весь такой грубый, невоспитанный, бесчувственный бабник, и даже не пыталась замечать какие-то изменения в его поведении. Да и каждый из нас закрывался друг от друга по-своему, прятался и даже не пытался толком открыться. И тем не менее, я всерьёз не догоняла, как можно было, несмотря ни на что, не почувствовать исходящую с моей стороны влюблённость.  — Я же… — в конце концов выдавила я, — каждый раз зачем-то как долбаная девственница дрожала от одних только твоих прикосновений, неужели ты… Юнги громко ухмыльнулся, перебивая. Его глаза начали светлеть, и парень со скоростью света превратился из грозного карателя в какого-то хитрого лиса. — Это же всего лишь физиология, Мин-мин, неужели ещё не уяснила. От меня, знаешь ли, многие так текли, — бахвальски заметил он, а следующее добавил уже суховатым тоном. — Но вот немногие, на самом деле, хотели чего-то помимо, немногие интересовались, даже просто как человеком. И ты, казалось, не особое исключение. Я шмыгнула грустно от его последних слов, но затем протрезвела от упоминания этих «многих», ощущая, как на месте трогательной нежности постепенно так некстати разворачивается вихрь из недоверчивых и ревностных эмоций. Мозг как всегда зацепился не за то. — И как много у тебя этих «текущих» и «дрожащих» было, пока ты решался на что-то серьёзное со мной? Юнги закатил глаза, недовольный поднятой темой, но мне было необходимо знать, потому что в серьёзность его чувств по отношению ко мне всё ещё верилось с натяжкой — такая уж я фома неверующая. И оставить на потом, таким образом, свои вопросы я была не в силах, несмотря на то, что его пульсирующий орган, хоть и почти неподвижно сейчас, но очень даже пребывал во мне, вызывая стойкое наплевательское желание игнорировать всё на свете, кроме своего горячего присутствия внутри. — Ну, а ты? — проблема с удовольствием оказалась решена уже в следующую секунду, потому что, вновь начиная злиться, парень так же лихо задвигал бёдрами. — Ты ведь спала с Чонгуком всё это время. И наверняка количество ваших раз уже давно затмило размер моих маленьких и нечастых, между прочим, былых прегрешений. — Но т… — я осеклась на полуслове, потому что, чёрт возьми, он опять был частично прав и опять своими движениями разливал по телу обволакивающую жаром негу, что так и просилась уже закончиться оргазмом и не могла не сопровождаться громкими с моей стороны стонами. — Ну, вот и всё, я рад, что мы с этим разобрались, — ехидно выдохнул он мне в ухо и тут же укусил за мочку, следом облизывая её и спускаясь языком ниже. А потом, наконец-то, достиг рта, ускоряясь в темпе и проскальзывая ладонью мне за спину, чтобы расстегнуть уже платье, которое надоедливо сковывало всё это время и мешало ощутить его всей своей кожей сразу. Как только он нащупал молнию и звучно потянул её вниз, нам пришлось оторваться друг от друга. Юнги помог мне избавиться от одежды, а затем, к разочарованию, вышел из меня, но только чтобы самому освободиться от брюк и боксёров. Хотя снимая их слишком уж как-то неторопливо, устраивая мне теперь помимо стриптиза душевного, ещё и какой-то, блин, некачественный телесный, кажется, он не особенно спешил возвращаться и будто бы наслаждался моим изнывающим голым видом. — Хочешь снова поговорить о неприятном? Обо всех твоих "тумбочках"? — поторопила его я, нахмурившись и смущённо сводя ноги вместе. — Эй, полегче, — он тут же забрался в постель, недовольно разводя мои бёдра снова в стороны, и нерешительно прикоснулся горячей головкой ко входу. – Ты, правда… готова? В его глазах теперь плескалось что-то необыкновенное, что-то застенчивое, новое и будто бы мне одной лишь позволенное разглядеть. Под этим вопросом он явно подразумевал готовность к чему-то большему, чему-то действительно намного более важному и пугающему, нежели простой секс. — Если готов ты… — неуверенно замялась я, кусая губы. — Если ты, и правда, меня… — Господи, — покачал Юнги головой, усмехнувшись, и затем начал постепенно в меня входить, сразу же придавливая своим горячим и тяжёлым телом. Его пальцы добрались до моих запястий и сжали их под собой, вытягивая руки над головой. — Прекращай уже такой нерешительной быть. С моих губ лишь сошёл какой-то полустон-полухрип, а дрожь по телу — вроде бы уже привычная, но всё-таки другая, переполненная восторгом оттого, что близость сейчас наша осознанна и взаимна не только на примитивном физическом уровне, — отдавалась ещё и ликующей мурлычущей вибрацией где-то в самом сердце. — И ни с кем я здесь, в этой чёртовой Японии, не спал, если хочешь знать, — облизнулся он, — сказал же, что ты права. Мне тоже как-то совсем разонравился бестолковый и бездушный секс с такими же безразличными людьми, — и в такт своим размеренным движениям принялся чувственно целовать меня то в один уголок губ, то в другой, повторяя этот жест снова и снова, с каждым разом всё больше уверяя меня в правдивости своих слов. От переизбытка эмоций и медлительности его толчков я стала буквально ныть, безмолвно умоляя его уже закончить давно начатое. И Юнги начал, наконец, применять свой язык по более актуальному в данный момент назначению, аккуратно проникнув им в мой рот. Стал двигаться резче, увеличивая количество фрикций, заставляя постанывать от глубоких искусных поцелуев, от тесных соприкосновений кожа к коже, от своих рук, опытных и ласкающих самые заветные точки тела. Так, что уже вскоре, сгорая под его крепкими объятиями, мягкими губами и теперь нежными ладонями, под всеми накладывающимися друг на друга эмоциями, я остро содрогнулась последний раз, тесно сжимая его в себе и вынуждая интенсивно кончить следом. *** Капли, размеренно падающие из крана одна вслед за другой, слишком звонко отдавались в голове ударами о гладкую и почти безмятежную вот уже какое-то время поверхность воды. И наше долгое молчание, вместе с этим, добавляло какой-то нервозности атмосфере, царящей в ванной комнате. Юнги обнимал меня за талию, пока я лежала на его груди, распластавшись в самом центре огромного джакузи, и успокаивающе тепло дышал мне в район уха, но, тем не менее, внутри, как и снаружи, всё почему-то стесняло от слегка странной неловкости. Непривычно всё же было вот так вот просто находиться теперь рядом с Шугой. По одной, очень естественной причине, осознание которой ещё с трудом целиком укладывалось в голове, но в моменты, когда оно всё же отдельными кусочками достигало глубин моего рассудка, приятно сворачиваясь клубочком, внушая своей мягкостью и правдивостью доверие, сердце начинало переполняться от любви, а в животе неслабо порхало, и дрожь в коленках спешила привычным образом аккомпанировать всему этому процессу. — Ты опять дрожишь? — процессу, который, как видно, не остался не замеченным. — Просто вода остывает, — я вздохнула и прижалась к Юнги плотнее, да и он сам, тут же реагируя на мои слова, закинул на меня ноги, растормашивая воду, и постарался максимально обнять меня спереди тоже, насколько это удавалось вообще, будучи в положении сидящего сзади. Я улыбнулась, отмечая столь пылко проявленную по отношению к себе заботу, а потом он тихонько поцеловал меня в висок и, будто мне и так не хватило, чтобы окончательно оттаять, начал спускаться по щеке и к шее, в итоге оставляя на ней очередной смачный засос. — Прекрати, и так всё уже покраснело, заметно ведь будет, — сжалась я, как от щекотки, тем не менее, уже прикусывая от наслаждения губу. — Чего тут стесняться. Не хочешь, чтобы все мои отметины видели? До этого же не стеснялась, а теперь, когда по-настоящему кому-то принадлежишь, вдруг стала волноваться? — он поднял на меня глаза, азартно блестевшие чёртиками, а я фыркнула и съехала ещё ниже, грозясь с концами уйти под воду, от такого-то чисто мужского пафосного заявления. Чего с них взять, самцов. Прикрою шарфиком, тем самым. — Всё так серьёзно? — всё же спросила я осипшим голосом, кажется, действительно ещё не сознавая полностью, на кого напоролась и на что себя обрекла. Это же грёбаный Мин Юнги, и с ним теперь будет ещё сложнее, чем прежде. Если он в дружбе был такой ненормальный, то какой в отношениях? Мне ещё, по-видимому, многое предстояло узнать. — Ага, — просто ответил он и развернул меня лицом к себе, сосредоточенно вглядываясь в глаза действительно весомым, строгим взором. — Всё настолько серьёзно, что… я, конечно, сейчас прозвучу очень слащаво, — хмыкнул он, — но мне хочется смыть с твоего тела все следы, оставленные когда-либо Чонгуком. Он опустил глаза в смущении и, видимо, так же, как и я, одновременно ощутив внутри неприятную колкость, маленьким грузом вины отягощавшую душу от упоминания общего друга. — Ну так смой, — я попыталась придать голосу мягкости и затем легко и непринуждённо улыбнулась, чтобы разрядить обстановку. — Тогда я уж лучше сцелую? — он чмокнул меня как-то предупреждающе грубо, вразрез своему сомневающемуся тону, и затем выбрался из-под тяжести моего тела, нависнув сверху. — Спрашиваешь? — я удивлённо хмыкнула, уже открывая в нём что-то новенькое. — Ты какой-то совсем непонятный, я думала, тебе не нужно получать разрешения. — Я уже давно такой непонятный, Джимин. Потому что жутко влюблённый, — он притянул меня крепко к себе и принялся избавлять от чужих, невидимых, ещё сохранившихся, может быть, местами «следов», начиная прямо с податливых губ и затем грозясь обследовать языком каждый сантиметр такой же, согласной на всё кожи.