friends with benefits

Я проснулась резко, от какого-то громкого, неприятного звона в голове, и, разлепив ресницы, тут же поморщилась от яркого света, бодрящим потоком вливающегося в комнату через большое окно. В противовес жизнерадостному началу нового дня, я ощущала себя наоборот изрядно помятой и быстро поспешила вновь сомкнуть глаза и накрыться плотным одеялом по самую макушку, не понимая, с чего вдруг такая сильная слабость в теле и трещит голова. Тяжело вздохнув и поёжившись от ломоты в ногах, через пару секунд я, однако, наконец-то осознала, кто я и где я, и заставила себя высунуться за пределы своего кокона. Парень, безмятежно спящий рядом, лежал прямо, чуть развернувшись лицом к окну. Я тихонько приподнялась на локте и потянулась вперёд, чтобы как следует на него взглянуть и, наверное, ещё раз убедиться в реальности происходящего. Ресницы Юнги слегка подрагивали, губы — приоткрыты, а лицо было таким трогательно-беззащитным, что даже не верилось, что именно это «безобидное создание» — причина моей лёгкой ноющей боли во всех конечностях, кажется, разом. Я усмехнулась под нос, освежая в памяти вчерашне-сегодняшние события, но в следующую секунду уже хмурилась, боязливо закусывая губу. Во мне ещё таился неприятный комок совершенно ненужных сомнений и скептически настроенных мыслей, их появление я попросту не могла в себе контролировать. Глупые подозрения насчёт того, что всё сказанное лежащим передо мной парнем — неправда и что когда он откроет глаза, из его уст опять последует что-нибудь ужасное и разочаровывающее. Я провела в таком не самом удобном — как физически, так и морально, — стрессовом положении ещё несколько минут, почти не двигаясь, лишь осторожно рассекая кончиком пальца воздух в паре сантиметров от контура его лица. Боясь всё-таки коснуться, разбудить и, тем не менее, сгорая от любопытства и гадая, каким именно будет его взгляд, обращённый в мою сторону. Поддавшись соблазну, я прерывисто вздохнула и всё же мягко дотронулась до его щеки, прогоняя жалкую кучку идиотских, недоверчивых суждений восвояси. Юнги продолжал умиротворённо сопеть, несмотря на то, что я уже смело начала скользить пальцем по его коже, спускаясь вниз к линии подбородка и поднимаясь обратно вверх, к вискам. Наверное, до жути глупое зрелище со стороны, учитывая, что губы мои были растянуты в какой-то чокнутой, довольной улыбке. Вот сейчас он точно проснётся, сведёт брови к переносице и непременно скажет что-нибудь вредное. Я остановилась на пару секунд, задерживая от волнения дыхание, и как только кончик моего пальца с неохотой отклеился от лица парня, тот неожиданно раскрыл веки и схватился за моё запястье, резко потянув на себя. Я успела лишь заметить ехидную сонную полуулыбку на его губах, перед тем как он с ловкостью перевернул меня на спину, подминая под себя и, дотянувшись рукой до краешка одеяла, укрыл им нас с головой. Тот час же стало очень темно и жарко. Я недовольно поёрзала ещё и от его тяжести, грузом давящей на моё и без того изнурённое тело, но Юнги не обратил на это внимания, своевольно сдавливая меня в руках, заключая в крепкое душное объятие. Он лишь еле слышно усмехнулся и затем невесомо дотронулся прохладными губами до изгиба моей шеи. И так и застыл неподвижно, лишь единожды к ней прикоснувшись, и спустя какое-то время я уже было подумала, что парень решил снова заснуть, но вскоре он громко вздохнул, а руки его сомкнулись у меня за спиной ещё крепче в каком-то внезапном любовном порыве, не иначе. В ответ я сильнее обхватила его за плечи, так же тесно сжимая в объятиях, безмолвно показывая, что чувствую то же самое. Что в груди у меня тоже бешено, но так уютно стучит, а в голове будто бы воздушно и пусто совсем стало, что даже слов не находится. И в момент, когда Юнги вновь, с особой нежностью, уткнулся губами куда-то мне в надплечье, я восторженно зажмурилась от испытываемых эмоций, так безумно похожих на счастье. Интересно, надолго ли оно, это до сих пор мне не знакомое, крышесносное ощущение. Словно в подтверждение своей недолговечности, оно стихло уже в следующее мгновение, прячась под внезапной волной испуга, что накрыла меня будто бы ещё одним слоем поверх одеяла, из-за того, что в дверь номера довольно громко постучали. В безмятежный вакуум, радостно обосновавшийся в голове, тут же ворвались панические мысли о том, что, конечно же, это мама и как я вообще могла о ней забыть. Следом, однако, я вспомнила, что ночью мне пришло сообщение, в котором она обещалась вернуться лишь к обеду. Уже было облегчённо выдохнув, я вдруг осознала, что, чёрт возьми, ведь наверняка уже и обед! Поэтому, включив мозги, стремительно выбралась из-под одеяла и горячих рук Юнги. — Сколько времени? — сипло спросила я, щурясь от лучей солнца, нещадно врывающихся в спальню, мешая глазам сосредоточиться на местоположении настенных часов. — Это твоя мама? — взамен поинтересовался Шуга со спокойным выражением лица. Между тем, в дверь постучали ещё раз и секундой позже стали тихонечко открывать замок ключом. Эта ночь, так плавно и приятно перешедшая в утро, мне всё сознание задурила, иначе как объяснить, что я даже отголосками разума не удосужилась нормально побеспокоиться о том, что нас могут застукать с поличным. Глупо, конечно, ведь я уже взрослый человек и ни перед кем отчитываться не обязана, а тем более, перед матерью. Но ситуация всё равно неловкая, да ещё и Юнги невозмутимо отсиживался рядом хоть бы что, будто его это ни в коей мере не касалось. Или даже забавляло. Вечно, к слову, его всё забавляло. Я насупилась, гневно сдувая с лица прядь волос, и нагло накинула на парня одеяло, толкая его обратно в постель. А затем вдобавок ещё и сама сверху навалилась, прижимая его тело ногами, испуганно пряча от взора матери, будто это могло что-то изменить. Только картина вся эта смехотворная в итоге предстала вовсе не перед мамой, а перед простой и безобидно хлопающей глазами горничной, дошедшей, наконец, до нашей спальни. Она тут же поклонилась и смущённо пролепетала на японском что-то про «десять утра», а потом взяла себя в руки и вежливо, но уже на ломанном английском, поинтересовалась, следует ли ей произвести уборку номера сейчас — в оговорённое время, или всё-таки чуть позже. — Боже, — тяжело выдохнула я, как только молодая девушка, быстренько вняв моей такой же неуклюже донесённой просьбе на английском отложить уборку, поспешила закрыть за собой дверь с той стороны. Я рассмеялась, уткнувшись в подушку в приступе фейспалма, успокаивая нервы, а позади из вороха белья начал постепенно выбираться Юнги. — Значит, так ты со мной, да? — возмущённо воскликнул он, поправляя взъерошенные волосы. И вот я снова на лопатках, придавленная весом парня, решившего отомстить самым ненавистным мне способом. Его ладони со скоростью света добрались до моих боков под майкой, начиная безжалостно их щекотать, но если в прошлый раз, на крыше, от бойкого сопротивления меня что-то и удерживало (высота здания, по большому счёту), то теперь я не собиралась терпеть это мучение так просто. Уже минут через пять, когда в ходе нехилой борьбы я заехала бедному парню кулаком по плечу и пяткой по лбу, мне всё же удалось с гордостью повалить его с кровати на пол и победоносно усесться сверху, растягивая губы в немного сдержанной, но довольной улыбке. Пускай и он знает, с кем решил связаться — я тоже в отношениях была не столь проста. — Я серьёзно тебе поддался, — не переставал ворчать Юнги уже в ванной, до сих пор шутливо корчась от боли и потирая ушибленный в процессе падения локоть. — Да-да, — усмехнулась я с зубной щёткой во рту и глянула на парня через отражение в зеркале. Забираясь в душевую кабину, он всё ещё бубнил что-то про внезапно проявившуюся во мне силу, про то, что вчера он просто слишком устал и «вот начну качаться, как Чонгук, и такого больше не повторится». Я прыснула от смеха, одновременно сплёвывая остатки зубной пасты в раковину, но вскоре чуть помрачнела, отвлекаясь на мысли о Чонгуке. О том, как ему всё рассказать, и что в итоге от нашей и их с Юнги дружбы останется. Глубоко задумавшись под сопровождением монотонного шума льющейся из душа воды, я минуту-другую стояла неподвижно. Даже после того, как сквозь пелену размышлений до меня донеслись весьма характерные звуки из гостиной, я далеко не сразу смогла вернуться в реальность и сообразить, что к чему. Секундами ранее совершенно точно открылась входная дверь номера и прямо сейчас возвещала о своём закрытии с внутренней стороны ещё одним громким щелчком. — Чёрт возьми, — выругалась я, одним рывком добираясь до порога ванной комнаты и трусливо останавливаясь перед дверью, прислушиваясь, уже и не надеясь, что пронесёт во второй раз. — Джимин, ты в ванной? — звонкий голос, как и ожидалось — мамин, резанул по ушам, заставив меня чуть ли не подпрыгнуть на месте, снова досадливо чертыхаясь вслух. Ну чего тут, серьёзно, бояться? Маленькая я, что ли. Я терпеливо вздохнула, поспешно оглядывая себя со всех сторон, дабы хоть предстать перед родителем в более-менее подобающем виде. В этот же момент вода в душевой кабине смолкла, и на свет божий вышел Юнги во всей своей нагой красе, отчего у меня опять тревожно зашалили нервы. Парень успел лишь наткнуться на мой растерянный взгляд, а затем словил лицом брошенный в свою сторону длинный халат. Уж точно не так я представляла себе знакомство матери с этим парнем. Если на чистоту — не представляла его в ближайшем будущем и вовсе, вполне обоснованно считая, что надобность в таком жесте пока абсолютно отсутствует. — Побудь здесь, — шёпотом бросила я, и он, конечно же, сразу догадался, в чём дело. Только опять же и не думал ни о чём беспокоиться, принимаясь с ленивым видом натягивать махровый халат и размеренно вытирать рукавами мокрые волосы. — Зачем мне здесь прятаться, если там всё равно по всему периметру ещё с ночи раскиданы мои вещи, — наконец, самодовольно заметил он, а с моих губ против воли сорвалось тихое, но испуганное «Ох!» — Джимини? — повторно раздалось где-то за стенкой, и Юнги начал откровенно втихомолку ржать над моей трусливой и чисто подростковой реакцией. Я раздражённо топнула пяткой по ковру, чтобы парень заткнулся, и, ругая себя за забывчивость и неосторожность, тихонько вышла за дверь, всё-таки прикрывая её за собой. — Да, я тут… привет. Спокойно. Голос должен звучать спокойно, чего мне действительно стрематься так, будто я несовершеннолетний ребёнок, промышляющий тут чем-то незаконным. Да и мама сама уж точно не просто так спала всю ночь в номере какого-нибудь там по счёту своего ухажёра. И подумаешь, что губы её сейчас оформились в неприятную улыбочку, вызывая во мне всё больше смущения, а глаза так и заблестели хитрым любопытством при виде Юнги, который как всегда решил мне напомнить, что послушание — не его конёк. Он вышел следом, как ни в чём не бывало, и, полный издевательского самодовольства, сейчас стоял в паре метров за моей спиной. — Ой, — проронила мать и сконфуженно прикрыла ладонью рот. – Ну, извините. Я смотрю, ты всё же нашла себе вчера кавалера, хоть и другого, гм. А не Вы ли вчерашний фотограф?... Вместо вежливого поклона Юнги довольно дерзко подался вперёд, то ли задетый словами про очередного кавалера, то ли всё-таки желая представиться, но в итоге лишь бестолково наткнулся грудью на меня, от смятения застывшую в позе несдвигаемой статуи. — Никого я не находила, мы давно знаем друг друга, — сразу объяснила я, чтобы мама оценила всю серьёзность и даже думать не смела, будто я действительно могла переспать со вчерашним японцем или, подобно ей, любым другим первым встречным. — В общем, да, мы даже квартиру вместе снимаем, — важно подытожил Шуга, но, тут же, как-то подрастеряв увесистую долю самоуверенности, нервозно уложил обе ладони в карманы. — Меня Юнги зовут. И я… я не просто фотограф, я её парень? Мама не сдержала удивлённый смешок и стала внимательно на нас смотреть, явно находя представленное пред собой действо как минимум странным. А я стремительно обернулась к Шуге, порядком сбитая с толку этой его внезапно вопросительной интонацией. — Ты кого спрашиваешь? — недоуменно и слегка даже обиженно выдала я, гадая, куда опять делся весь присущий ему, кичливый собственнический настрой. Но стоило мне поймать на своём лице растерянный и частично смущенный взгляд парня, будто он никогда в официальных отношениях не состоял и впервые теперь примерял на себя статус бойфренда, дикое желание его стукнуть моментально сошло на нет, уступив место любопытству со значительной примесью идиотского умиления. Да и в голове у самой все эти долгие секунды, стоило признаться, безумным эхом повторялось до сих пор кажущееся нереальным парень. Юнги, тем временем, задумчиво прикусил губу, видимо, укладывая у себя в сознании произнесённую фразу, сулящую великую и, вероятно, новую для него ответственность, словно и не было вчера тех громозвучных слов о моей ему принадлежности. Я смотрела на него, всё больше теперь убеждаясь, что где-то внутри, глубоко-глубоко, он был, возможно, гораздо ранимее меня и действительно до сих пор чего-то сильно боялся. Чонгук же мне намекал о чём-то таком. Спустя короткую паузу, впрочем, Шуга вернул лицу привычное выражение полного самообладания. И, тем не менее, на деле остался таким же несмелым. Мда уж, если в сексуальном плане он был огого каким опытным, то в этом, пожалуй... С трудом выражая свои эмоции, он зачем-то неловко потянул меня за мизинец, словно спрашивая и словно я могла воспротивиться, и затем с особой осторожностью, неуклюже заключил меня в объятие. Самое нелепое, нежно-идиотское объятие на свете. Но именно оно мне пришлось по душе много больше, чем его вчерашний силовой напор. Я что-то пробурчала, встречаясь носом с тканью его халата, чувствуя, как начинает кружить голову от его естественного запаха, и с вырисовывающейся улыбкой на губах вся съежилась, желая провалиться сквозь землю, только бы не думать о том, что позади стоит мать и наблюдает за этим нашим молчаливым, по-своему интимным моментом. — Извини, до меня просто действительно только что по-настоящему дошло… — тихо произнёс Юнги куда-то мне в волосы, но ни в каком объяснении я уже более не нуждалась, поэтому только крепче сомкнула ладони у него за спиной. — Ох, — опять выдохнули сзади, напоминая о своём присутствии. Такого исхода событий моя мать, наверняка, и предположить не могла, тем более что я никогда не рассказывала ей о своей личной жизни и даже не уточняла, с кем именно всё это время делила квартиру. Если до этого я и так всегда была в её глазах нерадивой, зашуганной и ничем не примечательной девочкой, то после того, как она, забирая меня в прошлый раз от Юнги, сделала логичный для себя вывод о моих якобы неудавшихся отношениях по интернету, жалости в мою сторону только прибавилось. Вместе с назойливым желанием хоть с кем-нибудь уже свою «невинную» дочь познакомить. — Я, пожалуй, — деликатно начала она, — выйду обратно минут на 15, а потом зайду снова, да? Или уж лучше вы спускайтесь вниз, и, может, вместе позавтракаем? Я прекрасно понимала, что теперь она так просто от нас не отстанет, и по-хорошему, надо было самим вставать раньше, чтобы успеть улизнуть куда-нибудь до её прихода. Оставалось лишь кивнуть, всё также стесняясь оборачиваться к ней лицом, и бросить вдобавок смиренное «Да, мам», чтобы потом наконец-то с облегчением услышать, как закрывается за ней дверь. Как только это случилось, Юнги наклонился, добираясь пальцами до моего подбородка, откапывая скрывающееся в складках своего халата лицо, горевшее от нахлынувшей застенчивости, и накрыл мой рот своим, чувственно и нежно, прижимая ближе к себе за талию. Так, что перед закрытыми глазами банальнейшим образом стали чуть ли не салюты взрываться, отдаваясь громкими выстрелами в ушах и цветными искорками где-то под ногтями. Я крепко обхватила его шею, поднимаясь ладонями по затылку и к волосам, тесно соприкасаясь с ним грудью, ощущая с каким-то феерическим восторгом, как часто бьётся его сердце, и в этот, кажется, самый чистый и романтичный момент в моей жизни за спиной снова послышалось неловкое «Эм». — Я всего лишь забыла сумочку, но вы не отвлекайтесь, считайте, что меня уже нет. Взгляд раздражённо поднялся к потолку, а Юнги, лишь на секунду усмехнувшись мне в губы, даже и не думал затем на что-то отвлекаться, очень говорящим образом подталкивая меня в сторону кровати. *** — Твоя мама всегда такая? .. Я нервозно закусила губу изнутри, даже слишком сильно на автомате, и подняла робкий взгляд на Юнги. Ужасная? Безответственная? Легкомысленная? Какая? Чересчур много говорит о себе и фальшиво улыбается? — …Классная, — уверенно закончил он предложение. — Что? — Ну да. На самом деле прикольная. И даже не скажешь, что ей… — парень запнулся, видимо, быстро вспоминая общепризнанный всеми факт, что если женщине за сорок, то корректнее будет не заикаться о её возрасте и вовсе. Не спрашивать других и вообще не произносить таких страшных вещей вслух. – Ну, сколько бы там ей ни было, в общем. Когда мы спустились в ресторан примерно получасом ранее, успев на скорую руку высушиться, одеться и чуть ли не переспать ещё раз, мама тогда уже сидела за небольшим столиком у окна, мерно отпивая из дорогого бокала апельсиновый сок. На её лице царила лёгкая, но не очень естественная завеса девичьей мечтательности — она частенько принимала подобный вид, чтобы как раз-таки казаться ещё моложе. Но сегодня прогадала, то и дело слишком заметно сдвигая брови, явно анализируя увиденное ранее и изо всех сил стараясь не выдавать своих истинных по этому поводу эмоций. — Неважно… — отмахнулась я и взялась беспокойно теребить белоснежный край свисающей со стола скатерти. Внутри сливался воедино очень странный коктейль из инстинктивно пришедшей гордости от высокой оценки Юнги и одновременно какого-то глупого, нервирующего разочарования по причине того, что после совместной трапезы он всё-таки не разделил мою неприязнь к матери и не поддержал давнюю обиду, что засела в груди каким-то тупым стеклянным осколком. Разумеется, мама вела себя сносно и, наверное, всё действительно прошло не так плохо, как я ожидала. По крайней мере, она не стала намекать на то, что хотела бы видеть возле меня совсем не такого парня, как простой фотограф Шуга (уж это было слишком очевидно, учитывая, сколько раз за это время, подыскивая самую выгодную партию, она сватала меня исключительно за богатеньких выходцев из высшего общества). И хотя её одобрение или непринятие моей личной жизни на деле лишь отзывалось пустым звуком, я всё равно не могла не побеспокоиться насчёт реакции Юнги. Но и он, к слову, оказался не так-то прост: принял на себя обыденно важнецкий вид, вновь становясь самим собой, уловил нужный настрой и стал так деловито и вдумчиво рассказывать о собственном творчестве и даже о, казалось бы, ещё не идеальном заработке, что никому бы и в голову не пришло подвергнуть сомнениям или придиркам его стальную уверенность в будущем. В результате, под конец завтрака эти двое, к моему величайшему удивлению, нашли общий язык — полагаю, мама просто не могла не поддаться его дурацкому обаянию. И впрочем, это оказалось абсолютно взаимным. Тем не менее, меня до сих пор слегка мутило от того, как спокойно она рассказывала Юнги обо мне, как безмятежно и якобы любовно вспоминала забавные из детства моменты, словно никогда от меня и не уезжала. Она так говорила о моей жизни, словно бы присутствовала всё это время в ней. Не покидала, разочарованно отказываясь принимать меня из-за одного только наличия врождённых фобий, и не совершала своих ошибок. Словно и не было всех этих одиноких лет, прожитых, благодаря её чистейшему эгоизму, порознь.  — Тебе не стоит так её ненавидеть, — на колено вдруг опустилась тёплая ладонь в слегка неуверенном, но поддерживающем жесте. Будто бы парень, сидевший сбоку, был свидетелем моих грустных мыслей, которые, вероятно, и правда, слишком ярко отобразились на моём лице. — Не знаю, что конкретно она тебе сделала, но… — Я её отнюдь не ненавижу, — я постаралась ответить как можно спокойнее и даже безразличнее, желая показать, что мне совсем не хочется говорить сейчас на подобные темы. Ведь этот день так хорошо начинался. – Но, так или иначе, я рада, что всё закончилось. А то ещё чуть-чуть, и я бы явно стала ощущать себя третьей лишней... — картинно сморщилась я, чуть ли не высовывая из вредности язык. — Посреди такого-то праздника жизни, состоящего из ваших остроумных шуточек и дебильских подколов. — Да нуу, никто тебя не подкалывал, — Юнги легонько толкнул меня в бок, но в противовес словам губы его уже оформлялись в озорную усмешку, дабы снова поглумиться над выдернутыми из моего нелепого детства моментами. — А то, что твоим первым словом стало нечто, уж больно похожее на слово «бляд» — так это же реально ржачно. Неудивительно, что временами у тебя случаются припадки, и ты начинаешь материться аки здоровенный сапожник. — Я ещё и вдать при случае могу, как этот же самый сапожник, если ты ещё не заметил, — фыркнула я, хотя беззлобно, конечно. Но руки в недовольном жесте на груди сложила, впиваясь прищуренным взором в лицо нагло усмехающегося бойфренда. — О, уж я-то давно на собственной шкуре убедился, — произнёс он, а следом горестно вздохнул и вновь начал притворно потирать ушибленное по моей же вине плечо. Взгляд машинально проследовал за его пальцами, и, впервые, наверное, осознанно отмечая, какие они у него были длинные и красивые, я поймала себя ещё и на том, что хочу немедленно хоть как-то облегчить его страдания — пускай даже наигранные, естественно — и прикоснуться, например, губами к тому самому месту, куда так неосторожно умудрилась с утра заехать кулаком. Но вместо сентиментальной демонстрации устремляющихся наружу душевных порывов, я всего лишь тихонько улыбнулась и опустила глаза. Несмотря на все случившиеся за последние сутки, с трудом давшиеся нам обоим эмоциональные подвиги и произнесённые, наконец, в пылу признания, мне не хотелось показаться слишком уж влюблённой, разнеженной своими чувствами дурёхой. — Ты так и собираешься дальше грустить? — повернулся он в мою сторону, опираясь боком на спинку удобного, кожаного дивана. Видимо, Шуга растолковал мой смутившийся вид по-своему и даже успел забеспокоиться за то время, пока я собиралась с мыслями. Он провёл ладонью чуть выше по моей ноге и, наткнувшись там на мои собственные пальцы, лихорадочно сминавшие потрёпанные края небольших дырок на джинсах, неуверенно сплёл их со своими. Ещё в номере, к слову, он специально попросил меня надеть что-нибудь официальное, хоть как-то приближенное к строгому, оставшемуся на нём со вчерашнего мероприятия костюму, «чтобы не выглядеть болваном в одиночку», но я из вредности нацепила первую попавшуюся футболку и порванные донельзя джинсы. Должно быть, со стороны мы выглядели сейчас весьма забавно. С губ соскользнула весёлая ухмылка, а тепло его руки отдавалось приятными и волнующими приливами глубоко в груди. — Со мной всё в порядке, — решительно произнесла я, потянувшись к бокалу с водой и поспешив осушить его, чтобы не заострять внимание на своём подрумянившемся лице. Между нами на время вновь повисла лёгкая неловкость, но протяжное молчание, шедшее с ней неразлучно, в этот раз казалось уже не столь пугающим. Пока Юнги доедал свой завтрак, просторный зал ресторана, окутанный солнечным светом, начинал заполняться людскими шагами и негромкими голосами — время уже подбиралось ближе к обеду. Я стала вспоминать, всё ли мы как следует успели прибрать за собой в номере, куда чуть ранее поднялась мать, отсыпаться за прошедшую ночь. Напоследок она, правда, посоветовала мне здесь не задерживаться и никуда потом не сбегать, потому что, по её словам, вечером меня ждал некий сюрприз, ради которого ещё и нужно было куда-то с ней тащиться. Оставалось надеяться, что сулившее никак не связано с очередным бесполезным шоппингом. — Приедешь попозже ко мне? Или завтра? — спросил Юнги, как только покончил с едой, и стал внимательно вглядываться в моё отстранённое лицо. Затем проскользнул большим пальцем вглубь моей ладони, сделал пару медленных круговых движений по центру, отчего мурашки побежали, и начал нежным прикосновением подниматься к запястью и далее, ввысь, по чувствительной внутренней стороне предплечья. Напряжённо выдохнув, он уже вскоре поспешил выпрямиться и отстраниться, однако всё же перекинул руку мне на плечо, словно ему так и не терпелось хоть где-то ко мне прикоснуться. Мне и самой, по правде, хотелось вцепиться в него вот прямо сейчас, как самая натуральная теперь колючка, полностью оправдывая данное им же прозвище, чтобы беззаботно укрыться наедине в каком-нибудь месте и ещё целый день провести вдвоём, ни о чём не думая, оставляя все возможные проблемы далеко за спиной. — Приеду, конечно, — сдавленно произнесла я, чувствуя, как остро начинает не хватать вблизи кислорода. — Я бы уже и сейчас поехала вместе с тобой, если бы не мама. — Ладно тебе, не глупи, она же сказала, что это важно, — справедливо заметил Шуга, изрядно посерьёзнев. Взгляд его вдруг словно бы даже стал слегка осуждающим. – И, мне кажется, что бы ты там себе ни надумала, она действительно тебя любит, это же главное. — Да, тебе кажется, — я на автомате закатила глаза, но, не желая показаться раздражённой, тут же снисходительно похлопала его по руке. — Это она при тебе так расстаралась. Я даже опечалена, что ты не смог заметить всей очевидной фальши, и так просто поддался её шарму. Юнги демонстративно, почти со свистом втянул носом воздух, явно не согласный с моими доводами, но решил промолчать. Он потянулся к столу, чтобы взять с блюдца очередную дольку зелёного яблока, и, сунув её в рот, стал довольно громко хрустеть у меня над ухом, на какое-то время будто бы выпадая из реальности, капитально над чем-то задумавшись. — Знаешь, — раздалось внезапно по истечении пары минут, — а ведь в детстве я частенько лицезрел твою маму по телевизору, каждую новогоднюю ночь, например, она непременно мелькала в какой-нибудь передаче. Её появление было чем-то вроде традиции. Она всегда казалась очень доброй женщиной. — Шуга сделал небольшую паузу, и мне уже почти захотелось рассказать, как все эти чудесные праздничные мгновения проводила со своей стороны я. С трудом засыпая под доносящийся с экрана её чересчур радостный голос и убийственную ругань пьяного, страдающего за одиноким столом отца. Но Юнги быстренько вытер пальцы о салфетку и закончил: — По крайней мере, пела она тогда круто, задушевно так, и улыбалась по-доброму. Нам всем, помнится, она казалась очень клёвой. — «Нам»? — переспросила я. Неужели он хоть что-то расскажет и о своей семье? — Ну, да, мне и остальным ребятам из детдома. На какое-то время в голове всё стихло, а сердце, кажется, стремительно рухнуло куда-то в живот, начиная неприятно давить на внутренности и мгновенно отзываться тошнотой. Я хотела что-то сказать, спросить, но губы, открывшись, так и застыли, не издав ни звука. — То, что ты говоришь, Джимин, это всё ерунда, — вновь заговорил парень, сдержанно оттянув уголок рта и стараясь не смотреть на меня прямым взглядом. — Кто-то, возможно, и не создан для титула идеального родителя, но если человек хоть как-то пытается… Если он рядом даже после всего, что было, это что-то да значит, не думаешь? Позвоночник словно прошибло сотней иголок, и я выпрямила спину, ощущая себя неимоверно ужасно. Наблюдая исподтишка за тем, как Юнги на секунду прикрывает глаза, намеренно пряча в них что-то важное и вероятно слишком личное, и принимается затем, как ни в чём не бывало, преспокойно допивать свой сок. Внутри что-то стыдливо защемило. Он никогда не рассказывал о своём прошлом, я — естественно не спрашивала, да и Чонгук не упоминал. И если изначально младший и пытался расспросить меня о родных, о детстве, чтобы хоть как-то сблизиться, то впоследствии всё это сошло на нет, в мгновение ока став безынтересным и даже каким-то чуждым, неуместным. Разве, и правда, стоило напрягать друг друга тяжёлыми разговорами на подобные темы, когда всё, чего нам троим так яро хотелось, это напротив забыться, окунувшись в безрассудную молодость, наполненную ударившими внезапно в голову волнительными событиями, абсолютно бесконтрольную, свободную от оков чьего-либо пристального надзора. Мобильник Юнги, зажужжавший тихим рингтоном в кармане пиджака, маленьким спасителем ворвался в установившееся между нами, едва ли уютное затишье. Мне удалось разглядеть высветившееся на экране имя того самого японского наставника, и, в спешке прочистив горло, парень наконец ответил на звонок. — Я ведь так и не объяснил ему, куда вчера пропал, — усмехнулся он после и одарил меня, к несчастью, опять лишь беглым, неясным взглядом. — Наверное, мне нужно идти. — Конечно, — растерянно промямлила я, осознавая, что теперь мне напротив, ещё больше не хотелось с ним прощаться. В голове круговоротом бились самые разнообразные мысли, подпираемые настоящим ураганом из противоречивых эмоций, и рука сама собой отчаянно потянулась к его запястью. На утешение, Юнги не оставил этот жест без внимания — он всё-таки улыбнулся, хоть и чуть-чуть устало, хоть и в глазах его опять сквозила какая-то непонятная, пугающая темень, и легонько притянул меня за локоть поближе к себе. — Но ты ведь позвонишь, когда освободишься? — шепнул он возле самого уха и затем почти невесомо дотронулся губами мочки. Я кивнула, чувствуя себя пока ещё словно не в своей тарелке. Примерно как если бы строгий учитель только что в открытую отругал меня за плохое поведение перед всем классом. Стало действительно очень совестно и тревожно. И будь я маленькой, то тут же, конечно, сломя голову выбежала бы за школьную дверь, начиная припадочно рыдать от испытываемого стресса, но сейчас я сидела здесь. Безмолвно, на диванчике, что будто бы весомо прогнулся под моим внезапно отяжелевшим телом, с неохотой наблюдая, как Юнги поднимается и медленно выходит из-за стола, и вся фигня как раз-таки ведь заключалась в том, что я была уже давно не маленькой. И вести себя должна была соответствующе, прекращая жаловаться по пустякам и замечать перед собой одни только свои собственные проблемы, что на деле и вполовину не стоили всех затраченных нервов и скопившихся по глупости болячек. В конце концов, мне следовало бы на самом деле быть благодарной, что мама у меня вообще имелась. Что в моей жизни были хоть какие-то, пускай далеко не идеальные, но всё же родители. Когда Юнги, возможно, своих никогда и не знал.