За кадром

Вечером Власова тащит ее в какой-то странный бар, расположенный в подвале старого жилого дома. И Белая не уверена, сможет ли самостоятельно выбраться из этого района, не уверена даже, что сможет объяснить оператору такси, где ее забирать. Небольшое прямоугольное помещение, плотно заставленное квадратными деревянными столами и резными стульями с высокими, отвратительно неудобными спинками. Не ошкуренные бетонные стены в разводах шпаклевки, вскрытый потолок с блестящими квадратными трубами вытяжки, среди которых на длинных крученых проводах болтаются лампы. И сложно понять – так было задумано, или просто не хватило денег на нормальный ремонт, и решили – сойдет. Власова тащит Таню к маленькому столику возле стены. И не позволяет сказать и слова, и даже взглянуть на меню, принесенное пухлой официанткой в сером платье, сразу заказывает: большую порцию сырных палочек и два больших «Бланша». – Сегодня здесь будут играть дрим-фолк, – Рита указывает на небольшую сцену у противоположной стены. – Подожди, мне надо это записать, – усмехается в ответ Белая и демонстративно тянется за сумкой. Власова лишь закатывает глаза. Свет гаснет постепенно, когда начинается музыка: нежные перешептывания скрипки и флейты, и чуть позже в почти кромешной темноте к ним присоединяется гитара. Когда вступает женский вокал – комната вспыхивает почти потусторонним легким белым мерцанием. Таня не смотрит на сцену, не пытается вникнуть в текст – фокус только на профиль Маргариты, все такой же резко-очерченный, но без привычной жесткости. Та знает слова – губы чуть заметно шевелятся. Пальцы вокруг высокого стакана с пивом тоже двигаются почти нежно, почти ласкают. Она будто не здесь – там, внутри тех миров, порождаемых нежным женским вокалом. И здесь внезапно Белая с ужасом осознает, как же сильно она вляпалась в капитана Власову. До головокружения, до того, что она сейчас завидует этому чертовому бокалу пива и не представляет себя где-то в другом месте, не рядом с ней. Таня прикусывает губу – дура. А Рита, словно почуяв, поворачивается. – Нормально? – тихо уточняет она и поднимает стакан к губам, глаза блестят искрами света. – Более чем, – сухо выдавливает Белая в ответ и тоже прикладывается к своему. Насыщенный пшеничный тон бьет по вкусовым рецепторам. Потусторонняя музыка обволакивает сознание. И Таня дает себе установку не думать.

***

Белая зависает в дверях морга, сердце шпарит вперед и врезается в ребра, когда взгляд цепляется за капитана, сидящую на прозекторском столе. Грязная и помятая форма, ссадины на лице и руках. Капитан тихо шипит, когда Антонова начинает их обрабатывать. – Какая боевая подозреваемая попалась, – усмехается патологоанатом. – Да кошка бешеная, мать ее, – огрызается Рита, кривится и тут же чуть дергается от прикосновения ватного тампона к глубокой царапине. – Ну, тише-тише, товарищ капитан, сейчас подую, – смеется Валентина и действительно тянется ближе и легонько дует. У Белой мгновенно перехватывает дыхание. Власова смотрит так… Как, впрочем, всегда смотрела только на Антонову. Таня не слепая, просто раньше не было так отчаянно больно. Она навешивает на лицо ухмылку: – Я надеюсь, этой бешеной кошке тоже досталось? – А то! – самодовольно скалится Власова. Она отрывает взгляд от Валентины медленно и будто бы постепенно, цепляется до последнего, чтобы все-таки переключится на лицо Тани, эмоции замещаются быстрее – теперь привычная насмешливость и теплота. Белая говорит себе – этого достаточно. Она везет Власову домой с разрешения полковника. Неопределяемое время года: лужи на дорогах размером с небольшие озера, с отражающимся хмурым небом, порывистый ветер и мерзкий моросящий дождь, планирующий переквалифицироваться в снег ближе к ночи. В пустой квартире пыльно и промозгло. Власова скидывает вещи на комод в коридоре и сразу двигается на кухню, достает початую бутылку коньяка и подсохший вишневый зефир из глубин шкафчика над раковиной. – Негусто, – усмехается Белая, замерев в дверях. Капитан лишь пожимает плечами: – Моя ехидна свалила к бабушке: там тепло, там кормят, и там нет дефицита в общении, конец цитаты, – покопавшись еще, она выуживает два коньячных бокала и с победной ухмылкой ставит их на стол. Таня закатывает глаза, проходит и садится на высокий стул у окна. Коньяк тягучий, обволакивающий, с терпким насыщенным древесным послевкусием, согревает внутренности и расслабляет скрученные жгутом мышцы. Власова пьянеет излишне быстро, точно с последним глотком второй порции. Обмякает и расползается по дивану, запрокидывает голову на спинку. Из шести светильников на потолке горит только один. – Вот поэтому я не пью крепкие напитки, – бурчит капитан, тянет бокал в сторону Тани. – Наливай… – Нет, товарищ капитан, пора спать, – Белая помогает ей подняться, крепко обнимает за талию и ведет в сторону спальни. Власова тяжело наваливается на нее, медленно переставляет ноги, бурчит что-то неопределенное куда-то в волосы. В спальне тоже холодно, сбитый в кучу темно-серый плед, скинутые на пол вещи. Власова тяжело падает на кровать. – Спать, – повторяет Таня, осторожно убирает за ухо выбившуюся из тугого хвоста рыжую прядку и медлит. – Спать, – согласно кивает Рита и ловит Белую за запястье, когда та наконец-то пытается убрать руку. Взгляд излишне трезвый. – Тебе нельзя, – тихо произносит она. – Нельзя влюбляться в меня… – Спать ложись, – с грустью улыбается женщина. Власова откидывается на подушку и закрывает глаза. А Белая выходит на улицу и медленно бредет к машине. Все-таки пошел снег.