За кадром

- Я же сказала: Эдик – художник, только он рисует не на холсте, а на коже, - тихо произносит Валентина и задумчиво улыбается. Майский с Котовым лишь обмениваются взглядами, но не решаются задать вопрос, который возникает у обоих. Только гораздо позже, когда на столе между ними кружки ледяного пива и ассорти закусок на деревянном круге, Костя озвучивает их общую мысль: - Думаешь, у Антоновой есть татуировка? Иначе откуда она знает этого парня? Майский задумчиво шкрябает щеку, глядя куда-то мимо Котова, прежде чем неопределенно протянуть: - Возможно…

***

Антонова познакомилась с Эдиком еще до ФЭС. То был один из тех немногих случаев, когда она выступала независимым экспертом со стороны защиты, а не обвинения. Проводила повторное вскрытие подростка. Резонансное дело, обвинялся друг отца мальчика, достаточно состоятельный человек, врач. Было признание, от которого он потом отказался. Пресса стояла на ушах, проскальзывали обвинения в педофилии. Адвокат протаптывал коридор в ожидании заключения, теребя рукав пошитого на заказ пиджака. Степан обрывал телефон, отвлекая и мотая нервы одним и тем же вопросом: когда она явится домой? А у Вали ломило виски, и критически необходим был перерыв. Поиски чайника с кипятком и хоть какого растворимого кофе быстро увенчались успехом. Так громко называемая комната отдыха на втором этаже больше напоминала коморку два на два, с узким, зарешеченным окном под потолком, металлическим столом и одним-единственным табуретом, на котором сидел пацан в протертых джинсах и застиранном пожелтевшем халате поверх простой черной футболки. Открытые участки рук и шеи были покрыты татуировками. На вид он не мог быть старше семнадцати, до жути худой, с торчащими во все стороны каштановыми паклями волос. Подросток повернулся, когда Антонова вошла, молча окинул взглядом – глаза были неестественно черными, должно быть, из-за цветных линз, – и поднялся. Молча налил в чашку кипятка, бухнул чайную с горкой ложку растворимого кофе, добавил, помедлив немного, две ложки сахара и протянул ей. Валя улыбнулась с благодарностью и выудила из сумки молочную шоколадку, купленную утром близнецам, разломила ее пополам. Белые люминесцентные лампы громко гудели в маленьком квадратном помещении, из коридора периодически раздавались гулкие отзвуки чьих-то торопливых шагов да грохот каталок. Пацан в задумчивости пережевывал чуть подтаявший шоколад и рассматривал замызганные, давно небеленые стены. Прежде чем уйти, он выудил из кармана халата блокнот и огрызок карандаша. И несколькими минутами позже протянул выдранный листок в клеточку с нарисованной хризантемой. От штатного патологоанатома Валя узнала, что парня зовут Эдик – местный сатанист, вполне безобидный в отличие от многих других адептов. Регулярно ошивался в морге, помогал санитарам, а те позволяли ему татуировать невостребованных покойников. Антонова выловила его через пару дней на ступеньках во время его перекура и вручила сверток с домашним курником. - Сомневаюсь я, что вас в вашей секте кормят, - глядя без укора на дымящуюся сигарету в тонких пальцах, с чуть грустной улыбкой произнесла она. Пацан заметно стушевался и почти беззвучно одними губами пробормотал: - Спасибо. Он все-таки умел разговаривать. Через несколько дней он подкараулил Валю на детской площадке, во дворе ее собственного дома, где она гуляла с близнецами. Как и тогда в морге, протянул вырванный из блокнота листок бумаги, только уже с нарисованной шариковой ручкой розой. Антонова оставила ему номер телефона, и пацан, к ее огромному удивлению, писал ей длинные сообщения-рассуждения о смерти, об искусстве и об их переплетениях. Контакт пропал, когда секту разогнали, Валя узнала об этом в новостях. И объявился спустя несколько лет с одним сообщением: «Это Эдик. Кофе?» с незнакомого номера. Она набила ответ с адресом кофейни недалеко от ФЭС. Вырваться получилось с трудом, опоздала минут на тридцать. Он сидел за столом и что-то чертил на салфетках, все такой же худой, все в таких же потертых джинсах и бесформенной растянутой футболке. Только волосы больше не торчали в разные стороны – должно быть, он залил их гелем и пригладил к голове, да заметно прибавилось татуировок на открытых частях тела. Антонова принесла ему подрезанные у Лисицына пироги, еще теплые, обернутые хрустящей фольгой. А он в ответ невозмутимо вручил ей визитку тату-салона и плоский твердый бумажный сверток. Внутри оказался ее портрет карандашом в блестящей металлической рамке. И словно не было перерыва, возобновились его длинные, пропитанные философией сообщения.

***

Когда Круглов говорит, что Рогозина с отцом подорвались на мине, Валя чувствует, как подкашиваются колени, и чтобы устоять, цепляется за спинку стула Тихонова. Перед глазами расползается темнота, в ушах шум, и острая боль где-то за ребрами не позволяет дышать. Галя жива – контузия, легкое сотрясение, перелом голеностопа, множественные ссадины и синяки. Галя жива. В маленькой палате районной больницы Антонова держится за плечо подруги и не сводит глаз с мониторов. Вернувшись в Москву, она спускается к себе в морг, находит среди хлама в ящике письменного стола визитку и звонит. В салоне пахнет лавандой и спиртом, поцарапанный ноут с надрывом хрипит какой-то потусторонней инструментальной музыкой. Эдик сидит на крутящемся табурете, раскинув ноги в цветастых трико в разные стороны, и терпеливо ждет, пока Валя соберется с мыслями. - Нарисуй мне линию жизни, - тихо просит она в итоге, чертит карандашом навсегда застрявшую в сознании ломанную кривую. И как никогда рада тому, что он крайне редко разговаривает. Эдик не задает вопросов, кивает и тянется за инструментами. Он набивает пульсацию на спине поверх ее собственного сердца. Степан устраивает скандал, требуя ответа: что это? И получает лишь ровное: «Линия жизни». Он хмурится, но, к счастью, не уточняет чья. Когда, гораздо позже, Галя, задумчиво водя по черному рисунку подушечками пальцев, тихо задает тот же вопрос, ответ звучит точно так же: «Линия жизни». Только Рогозина, в отличие от уже бывшего мужа, пытается уточнить: - Чья? Вместо ответа Антонова переворачивается на спину, обхватывает ее лицо ладонями, притягивает к себе и долго целует.

***

Стрельба в школе оставляет отвратительные толстые рубцы на коже и растворившийся под ней страх. Хирург спасал Антоновой жизнь, ему было не до ювелирной косметической работы. Пластику всегда можно сделать позже, он так ей и сказал, когда снимал швы. Так же говорит и косметолог. Да и Галя тоже, осторожно закрывая ладонью шрамы и встречаясь с Валентиной взглядами. Можно, мысленно соглашается Валя, но как вымыть из себя этот страх? - Если ты хочешь, думаю, Борис может посоветовать тебе самого хорошего пластического хирурга… - тихо произносит Рогозина, во взгляде теплота, смешанная с беспокойством. - У меня самой достаточно таких знакомых, - фыркает Антонова и кладет свою руку поверх Галиной, медленно поглаживает пальцами тыльную сторону ладони. Тихо вздыхает – близость Гали притупляет страх, и он выходит сквозь поры. На следующий день она звонит Эдику. Ноутбук давно выкинут, музыкальный центр звучит лучше, без хрипоты, дерганья и задержек, ясно, заполняет салон объемной органной музыкой. Молодой человек долго рассматривает сделанный ею быстрый, неаккуратный набросок, курит и хмурится. - Ты уверена? – Антонова вздрагивает от неожиданности и удивленно поворачивается к нему. Голос у Эдика слишком низкий, глубокий, с легкой хрипотцой – возможно, из-за частого молчания. Валя закрывает глаза на мгновение, представляя себе Галины руки, почти чувствуя ее прикосновения, вытесняющие страх, и твердо отвечает: - Да. Эдик перекидывает сигарету из одного угла рта в другой и просто кивает: не пытается отговорить, или переубедить. Он тратит еще несколько минут на набросок, хмурится, мысленно что-то прикидывая. - Есть какие-нибудь фотографии? – наконец спрашивает он, и Валя, предполагая заранее, протягивает ему телефон. Парень затягивается, стряхивает пепел в мусорное ведро возле ноги, несколько секунд в задумчивости жует сигарету, рассматривая экран, а потом все-таки берет карандаш. Он тщательно, вдумчиво, дорабатывает рисунок, что-то меняет кардинально, где-то просто добавляет штрихов. И только спустя несколько напряженных, затянувшихся минут, получив еще одно твердое согласие Антоновой, готовит инструменты и начинает переносить его на кожу, добавляя в процессе совсем мелкие детали. Валентина выбирает не смотреть, закрывает глаза и концентрируется на обволакивающей, какой-то излишне торжественной музыке и быстрых жалящих прикосновениях игл к коже. Для завершения рисунка требуется пять трехчасовых сеансов с короткими перерывами на перекур. Валя закрывает татуировку бинтами все остальное время и отмалчивается с улыбкой на Галины вопросы. Полковник чувствует резкий, травяной запах заживляющей мази, видит жирные пятна от нее на одежде и постельном белье, но старается не давить. Она видит уже готовый рисунок – полноценный, объемный, контрастно черный на бледной коже – застывает и тихо, после долгого молчания, задает один вопрос: - Зачем? Валя берет Галину руку и прижимает к теперь скрытым штрихами шрамам. - Больше не страшно, - тихо поясняет она, поглаживая пальцами тыльную сторону ладони. Галя вздыхает – придется привыкнуть, принять. Рисунок абстрактно-детальный, и если попытаться взглянуть отстраненно – красивый. Она узнает образы, возможно, в чем-то даже понимает Валино «Не страшно».

***

Майский с Котовым выходят из бара, когда от ночи остаются жалкие три часа. В голове легкий шум, в теле тяжелеющая с каждой минутой усталость. Москва все еще бодрствует: машины прорезают мельтешащую снежную пелену, борются с ветром редкие пешеходы. - Есть смысл ехать по домам? Может, сразу в контору, там поспим пару часов и на галеры? – Котов поправляет отворот шапки, потом начинает возиться с телефоном, который упорно не хочет включаться. - Можно и так… - тянет Сергей, а потом неожиданно выдает: - У нее есть татуировка. На спине, какая-то ломаная линия с пиками. Котов не успевает прекратить попытки реанимировать аппарат, не успевает поднять голову и задать вопрос, когда Майский продолжает: - Помнишь, я ее из бассейна вытаскивал? Зима же была, в том подвале холодрыга стояла, я приволок одеяло из машины и свой запасной свитер. Костя хмыкает, убирает мобильник в карман – аккумулятор сдох, и сейчас ему может помочь только розетка, – и оглядывается. До ФЭС три квартала, придется идти. Он делает несколько шагов, когда Майский снова начинает говорить: - Сердцебиение. - Что? - Татуировка у Вали, она похожа на эту линию на больничных аппаратах, сердцебиения или пульса. Линия жизни.