За кадром

- Товарищ полковник, шли бы вы домой, день выдался насыщенным, - привычно самодовольно и нагло скалится Майский, тормознув у двери в кабинет. Отмахиваешься от него, не отрываясь от монитора. И только когда майор уходит, откидываешься в кресле и закрываешь глаза. Усталость расползается по всему телу, оседает в суставах: тянет, ломит. Открытый документ по-прежнему белый, ни одной строчки - мысли тоже вязнут. Ты сомневаешься, что сегодня тебе удастся разобраться с бумажной работой. Сергей прав – надо ехать домой. Только вот впервые за последние три с лишним года ты не хочешь. Ты слишком отчетливо и ясно можешь представить реакцию Валентины, когда она увидит пластыри на шее и синяки: тень беспокойства проскользнет по лицу, глаза потемнеют, а губы будут чуть подрагивать, когда она бережно коснется подушечками пальцев этих следов. Ты слишком хорошо ее знаешь, она не станет спрашивать – молчание хуже. Она ведь будто чувствовала сегодня, звонила в два раза чаще, чем обычно. Ее страх выжигает тебя изнутри. И тогда тебе малодушно хочется вернуть все до: до твоих откровений в пустом морге, до жадных поцелуев, до ее яростного шепота: «Моя… моя… слышишь, моя…» Только вот в том до – она также боялась за тебя. Выключаешь компьютер и медленно поднимаешься – мышцы тянет, плечи сводит напряжение, – стискиваешь зубы. Мрачно усмехаешься про себя: «Отличный первый день, Рогозина, тебе противопоказано ходить в отпуск». Идя по коридору к машине, достаешь телефон, но вместо Вали набираешь Юру, долго слушаешь какую-то забористую композицию на непонятном языке, прежде чем он отвечает. - Слушаю, мэм? – улыбаешься на это его уже ставшее привычным и даже родным обращение. - Мать дома? - Никак нет, выгуливает близнецов. Предчувствую, что вернутся наши красотки в ночи, пьяные и счастливые, - ворчит он. Смеешься и чувствуешь, как медленно напряжение в теле начинает отступать, дышать становится легче. Даже засевший внутри комочек страха, когда ты почувствовала прикосновение тонкого миниатюрного лезвия к шее, растворяется. А ты ведь была не готова к этому – непростительная оплошность. Слишком расслабленная после отдыха. - Ты домой скоро? – вырывает из собственных мыслей его голос. - Да, уже еду. Отвратительно желтый уличный свет фонарей, отвратительная жижа на проезжей части, грязные ошметки снега на тротуарах. Город такой же уставший, возможно, уже от зимы, возможно, просто от собственных жителей. С неба начинает сыпать мелкая снежная крупа, когда ты выезжаешь с парковки ФЭС. В эфире Сергей Трофимов: Накатили мысли непрошенные, Я гоню их прочь как могу. Я с моей душой перекошенной, От себя куда-то бегу… Чуть громче радио - куда можно убежать от себя? Все твои вялые попытки всегда заканчивались возвращением к ней. Только к ней. - Мэм, вы как раз вовремя… – вытирая руки полотенцем, Юра выходит из кухни тебе навстречу и сразу хмурится, взгляд застывает в районе шеи. - Что с тобой? - Ничего, все нормально, - убираешь пальто в шкаф. Тянешь носом напитанный острыми мясными ароматами воздух. Парень явно был занят весь вечер, похоже, решил покрасоваться перед сестрами. - Есть будешь? – все еще хмурясь, интересуется он. - Нет, - вздыхаешь. - Душ и спать. - Это так «все нормально», что ты даже не будешь есть и ждать маму? – он склоняет голову набок, смотрит скептически. Усмехаешься. - Первый день после отпуска выдался насыщенным, - протягиваешь руку, чтобы потрепать его по светлым волнистым волосам. Парень хмыкает, а потом немного неуверенно приобнимает за талию и заявляет безапелляционно: - Заварю тебе ромашковый чай, потом гулящих наших напою, как вернутся, чтобы угомонились быстрее. - Думаешь, магазины их не вымотают? В ответ он награждает тебя весьма выразительным взглядом – смесью крайнего удивления и легкого презрения. Смеешься, снова треплешь его по волосам, а потом притягиваешь к себе и прижимаешься щекой к его голове. - Чай сделаю с медом, - тихо бормочет он себе под нос, отстранившись, снова внимательно рассматривает тебя и хмурится. - С медом, - соглашается ты и поворачиваешься в сторону спальни.