Расскажи мне о...

На очередных учениях слышен визг тросов, гулкие хлопки стоп, ударившихся о землю после приземления. В их штабе постепенно редеет молодняк, поэтому остаются самые живучие. Ривай прохаживается мимо, щурится от солнца и привычно наблюдает за чужой техникой. За месяц прогресса нет ни у кого, даже у Микасы. Обидно, ему казалось, что она теперь будет работать раза в три усерднее. Деревья тут уже старые. Самые трухлявые, от которых остался только слой коры, да немного древесины, уже давно спилены и сожжены в большом костре возле центральных ворот. Остальные, конечно, намного короче, зато крепче, сочнее. Выдерживают силу, с которой разогнавшиеся канаты обвивают ветви. На Десятом полигоне сегодня происходит командное учение, одно из самых примитивных, их учат ещё в академии – тройка заходит сзади, двойка отвлекает внимание и страхует одиночку, который подбирается со слепой зоны. Как-то так всегда выпадало, что одиночками становятся те, кому нечего терять. Такие видят цель и идут до конца. Ривай иногда признаёт, что если бы гиганты не были столь убийственно кровожадными, то таких уникумов было бы меньше. А пока что комбинация основана так, чтобы в случае неудачи четверо из шести смогли бы спастись. Микаса на этот раз перелетает с ветки на ветку, пытается обратить внимания воображаемого гиганта на себя. Её красный, уже вылинявший шарф для этого отлично подходит, поэтому она обмотала его вокруг предплечья и завязала двойным узлом для надёжности. Толстая ткань смотрится издалека порхающей красной точкой. А потом всё происходит очень быстро. Стальной наконечник каната пробивает сук дерева насквозь, подгнившая древесина разрушается в щепки. Микаса извивается, выстреливает второй верёвкой прямо в картонную мишень гиганта и с размаху влетает в обитый глиняными дощечками живот. Те медленно покрываются трещинами, кое-где уже осыпаются частички, а Аккерман висит на своей страховке и не шевелится. Все замирают на несколько секунд, а потом разворачивают суматошную деятельность – бегают, кричат, зовут медиков и пытаются снять Микасу с высоту, не дёргая её. Ривай стоит на месте, но несколько секунд назад пришлось дать себе команду «Замри», чтобы не дёрнуться в сторону полигона. Он привык к большим скоростям, поэтому успел почти интуитивно предсказать, что сейчас она разобьётся. И ничего не сделал. Аккерман уносят, капрал продолжает наблюдение. Через три дня в его дверь кто-то скребётся, потом стучит чем-то твердым. Он встаёт и открывает дверь, пропуская Микасу внутрь. Выглядит она хреново. Губы разбиты и превратились в два синяка, лицо перемотано бинтами, три пальца на левой руке сломаны. Глаза уставшие, по движениям бинтов над бровями видно, что щурится и хмурится. Ривай пододвигает ей кресло, которое отличается от привычных жестких стульев. Микаса хрипло произносит: - Ну и что сегодня расскажешь? - Могу немного о заботе. Микаса выгибает бровь и ойкает. Если на губы обезболивающий настой действует, то всё выше глаз превратилось в спутанный лоскут боли. - Забота. И ты. Оригинально. Ривай спокоен и сносит все насмешки. Он понимает, что она на него обижена, хоть и понимает, что он сделать ничего не мог. Не успел бы. В лагере уже нарастают слухи о том, как он просто продолжил инспекцию. Ни для кого не секрет, что солдат Аккерман регулярно ходит к капралу поздним вечером, задерживается там до полуночи, а потом приходит задумчивая и умиротворённая. Большая часть думает, что капралу повезло иметь легендарную Микасу, поэтому немного завидует. Часть уверена, что там составляется заговор, разрабатываются стратегии и планы. Самым адекватным просто всё равно. Но все, как один, молчат. Боятся и уважают Ривая и Микасу настолько, что предпочитают лишний раз посетовать на скудную еду. Ривай подходит к Микасе и аккуратно смачивает бинты губкой, до того плавающей на дне выточенной из камня чаши. Чаша тяжёлая, поэтому капрал со стуком ставит её на деревянный стол. Девчонка замирает. - Что ты делаешь? Ривай продолжает осторожно отрывать засохшие от мази бинты. - Наши лекари немного уступают мне в умении заживлять раны. У меня практического опыта больше. Аккерман слышит тихий смешок и шумно дышит. Капрал достаёт из походного ящичка ароматную бурую жижу и наносит на уже очищенную кожу. Девчонка дёргается, потому что свежеразодранную кожу жжёт и холодит. - Если можешь, то не дёргайся. Я могу смазать, от волос потом не отмоешь. Придётся остригать. - Хоть сбрить, мне всё равно. - Зря. Микаса злится, она сжимает челюсть, но получается не так внушительно, как у Ракара, деревенского парня с тяжёлым квадратом лица. - Не надо мне помогать, ладно? Сама виновата, не усмотрела и растерялась. В следующий раз умнее буду. Капрал оттирает каждый палец тканью, тщательно убирает стол и смотрит на измазанную мазью девчонку. Её, что удивительно, даже в такой ситуации не бывает жалко. Она какая-то странная, чуть резче, чем обычно. Смущается, скорее всего. Капралу это совершенно не льстит, не тешит его самолюбие, он всё же чувствует себя виноватым. Наверное, так жалеют учителя, когда ученик всё же ломается от нагрузок, не проходит и половины пути. Капрал говорит, что рецепт лекарства достался ему от матери. Микаса прекращает отчитывать его и смотрит вниз. Это как удар под рёбра. Очень откровенный и внезапный. Микаса не смеет орать из-за уважения к чужому прошлому, а капрал понимает, что говорить о больном ему становится всё легче. Чуть позже Микаса греет ноги у огня и кладёт голову на принесённый Риваем валик, набитый пушистой травой. Ривай сидит за столом, что-то пишет, выполняет пропущенную работу Аккерман. Это единичный, но фатальный случай. Оба понимают, что больше такого не повторится, и оба тянут момент, когда всё так приятно-паточно. - Кстати, так что там про заботу? Ты ничего не говорил? – Микаса наконец подаёт голос. - Я уже всё тебе рассказал, - отвечает капрал, не отрываясь от работы. Девчонка украдкой прикрывает глаза и тихо ойкает от боли в щеке.