Ангелы бездны

Уже стало светать, когда в дверь тихонько поскреблась Флер. - Ты права, милая, пора вставать! – выскользнув из постели, граф впустил собаку. - Но, Александр! – я протестующе потянулся следом. – А как же утренний поцелуй? - Никаких поцелуев, - смеясь, он бросил мне одежду. – Иначе мы до обеда не выберемся из спальни. Одевайтесь, и бегом на реку. Солнце скоро взойдет. - Нет, ну вы просто помешаны на этом своем рассвете, - не торопясь одеваться, я зевнул и вновь лениво откинулся на кровати. – Неужели нельзя хотя бы раз пропустить это зрелище? Я, конечно, понимаю, что на Земле самые прекрасные рассветы, но за 25 лет пора бы и насмотреться. - Вы что же, решили возражать инкубу? – он наклонился надо мной и его глаза вдруг вспыхнули такой чувственной магией, какой, наверное, полыхает над землей пропитанный первыми весенними ароматами воздух, юный и пьянящий. Я тут же, словно подхваченная ветром лоза, вскочил на ноги. - Догоняйте, mon chere! – крикнул граф уже из-за двери. – Если догоните – утренний поцелуй ваш. Флер, приняв игру, со всех ног радостно бросилась за ним. Я же, одеваясь на ходу и на чем свет стоит возмущаясь коварством инкубов, побежал следом. Мы бежали сквозь утренний туман спящего вишневого сада. Я не видел моего друга, только откуда-то из-за густой пелены белых сливок время от времени выплывал его голос и смех и вторивший им собачий лай. - Эй, Горуа, река рядом, не промахнитесь! Ближе к реке туман немного рассеялся, а точнее – с берегов пере-брался на воду, нависая над ней плотной белой шапкой. Почти у самой воды граф мне поддался: он сделал вид, что споткнулся, и мои настойчивые губы тут же с жадностью завладели его губами. Х - Бог в помощь, господа! Голос – приятный, ласково-ироничный, и в то же время холодный и жесткий, словно удар плети, заставил нас замереть на месте. Губы графа из обжигающих моментально сделались ледяными. - Доброе утро, ваше высочество, - он медленно повернулся к реке. –Как вам почивалось? -Замечательно! Всю ночь видел во сне вас – вот как сейчас. Только уж, прошу прощения, без г-на Горуа. Послышался легкий плеск, черная вода дрогнула, а затем из тумана, словно из опрокинутого блюдца с молоком, вышел герцог. От неожиданности я вздрогнул. Его высочество был совершенно нагой, ну прямо, как изгнанный из рая Адам. Я пристально и жадно, с ревнивой поспешностью окинул его глазами. Да, сравнение явно было не в мою пользу – сложен его высочество, нужно отдать ему должное, был безупречно: среднего роста, мускулистый, смуглый, с этой своей вкрадчивой кошачьей грацией, он, должно быть, безумно нравился женщинам. Да и многим мужчинам тоже. Я почувствовал, как под ложечкой у меня неприятно засосало и с тревогой покосился на графа. Однако лицо того оставалось совершенно бесстрастным – он равнодушно скользнул глазами по своему гостю и только чуть-чуть улыбнулся. - Любите купаться по утрам, ваше высочество? Не боитесь простудиться? - Да, вода, по правде сказать, не ласковая. Герцог вышел из реки и, не торопясь, завернулся в длинный черный плащ на меху. - Это вы помогли Мадлен сбежать? – вдруг быстро, без всякого перехода спросил он. - Конечно, - снова улыбнулся мой г-н. – Даме сделалось скучно в моем замке, ей захотелось уехать, а я в достаточной мере джентльмен, чтобы помочь ей осуществить ее желание. - Ну-ну, по губам герцога пробежала холодная змейка иронии. - Между прочим, эта самая дама использовала против вас магию, г-н искуситель. Мой друг равнодушно пожал плечами. - Знаете, ваше высочество, человеческая жестокость подчас страшнее самой что ни на есть черной магии. Резко стянув волосы узлом, он, не раздеваясь, пошел в воду. Я, разумеется, тоже не стал раздеваться. Не хватало еще подставляться под оценивающе насмешливый взгляд его высочества. Он и так невысокого мнения на мой счет, а, если еще сравнит меня с собою – то-то будет ликовать!.. - Это что же у вас в провинции мода такая пошла – купаться, не раздеваясь? – с насмешкой бросил нам вслед наш гость. - Ага! Не только же вам, парижанам, изобретать моду. Позвольте и нам внести свою лепту, - не оборачиваясь, ответил через плечо мой г-н. Герцог задумчиво проводил нас глазами – он явно был разочарован. Ничего, ваше высочество, как говорят у нас в деревне – «перетопчетесь». - Может, поплаваем подольше, а он пока уйдет завтракать? – спросил я графа. Тот тихонько фыркнул, рассекая воду небольшими и четкими, словно вонзающийся в дерево нож, гребками. - Не уйдет. Даже, если мы будем плавать до вечера. С берега послышался злобный лай: Флер лаяла с таким остервенением и такой злобой, словно пыталась снять с дерева забредшего на ее территорию чужого кота. - Посмотрите-ка, что там, Горуа, - попросил мой друг, вглядываясь сквозь туман. – Кажется, Флер решила полакомиться его высочеством. - В таком случае я подожду в сторонке, пока она его не доест, - пробормотал я, нехотя поворачивая к берегу. Картинка, открывшаяся моим глазам, заслуживала внимания. Его высочество, по-прежнему завернувшись в плащ (видимо, все-таки продрог, Антиной хренов!), невозмутимо сидел на песке, а вокруг него кругами бегала Флер. Она лаяла, рычала, злобно щерила свои огромные клыки величиной с кинжалы, но не решалась укусить. «Видно, боится отравиться», - подумал я, а вслух тихонько скомандовал: - Прекрати, Флер. Лежать. Место. Собака, чуть помедлив, нехотя меня послушалась. - Благодарю, Горуа, - его высочество расслабленно потянулся, косясь на собаку. – Вот уже злющее создание. Я думал, что оглохну от ее лая. И как только граф с ней управляется? - Она просто не любит чужих. И кошек. В смысле – котов, - невозмутимо заметил я. Герцог на мгновение замер, а затем рассмеялся, с явным интересом скользнув по мне глазами. - Кажется, я недооценил вас, Горуа. Вы – серьезный соперник. Я, конечно, знаю, что любовь зла, но все же… Он вдруг быстро подвинулся ко мне, близко, почти вплотную, так что его горячее дыхание обожгло мне щеки. - Вот что я хочу вам предложить, юноша. Вы еще очень и очень молоды, у вас впереди целая жизнь и масса возможностей извлекать из этой жизни удовольствия. Да и потом – не век же вам пропадать в провинции. Что, если я предложу вам хорошее место при дворе, а?.. Или даже надавлю на моего брата, и он пожалует вам титул. Барон Горуа! Хорошо звучит, правда? А, если еще к этому я добавлю деньги, очень большие деньги, целое состояние?.. Подумайте, милый мой – весь Париж будет у ваших ног. - Знаете, ваше высочество, - я погладил по спине притихшую у моих ног Флер и с насмешкой посмотрел на своего соперника. – Меня волне устраивает Монс и его окрестности. Вы заметили, как здесь пахнет сиренью? Герцог стиснул зубы, но сдержался. - Вы же для него просто игрушка, Горуа. Пройдет время, и он найдет себе новую – на то он и инкуб. Неужели вас не унижает и не оскорбляет ваше положение: он видит в вас, прежде всего, своего слугу, а потом уже все остальное. Днем вы его раб, и только по ночам… - А вот за это «по ночам», ваше высочество, вы с превеликим удовольствием и сами сделались бы его рабом. Если бы, конечно, он вам это позволил, - ухмыльнулся я. – Ведь кому, как не вам известно, насколько сладко и насколько желанно подобное рабство. Не о нем ли вы мечтали, рыская по Тибету и пустыням Азии в поисках того, перед кем не стыдно было бы преклонить колени даже такому ясновельможному г-ну, как вы? Глаза герцога из синих сделались черными, как ночь в чистилище. Он потянулся за мечом – Флер тихо зарычала. Рука принца замерла, он несколько раз глубоко вздохнул и улыбнулся. Уголки его губ вздрагивали от ярости, а потому улыбка, словно набегающая волна, странно колыхалась на его губах. - Да, Горуа, здорово вы меня уели. А вы не так глупы и наивны, как кажется. Ну что же – война так война. Черт возьми, никогда еще моим соперником не был оруженосец!.. Впрочем, это даже интересно. Люблю пощекотать нервы. - Всегда к услугам вашего высочества, - с почтительной издевкой поклонился я. - О чем спор, г-да? Я могу вам помочь? – всколыхнулся неподалеку бархатный голос графа, сильно и резко запахло сиренью, и воздух словно бы наполнился сиянием. Мы с герцогом почти одновременно подняли головы и почти одновременно замерли от восторга. Он стоял в нескольких шагах от нас: мокрая одежда, мягкими складками струясь по телу, практически ничего не скрывала, и его манящее совершенство бросалось в глаза, наполняя кровь таким неукротимым огнем желания, что в жилах, казалось, вот-вот закипит кровь. - О, дьявол! – герцог, как ужаленный вскочил на ноги, резко запахнув на себе плащ. – По вас и вправду плачет костер, Монсегюр!.. Ну что ж – еще одно очко в вашу пользу. Он подхватил одежду и, даже не отряхнув песок, со всех ног бросился через сад к замку. - Интересно, что за блоха ужалила его высочество? – невинно осведомился мой друг, опускаясь рядом на песок. – Уж не получил ли он после вчерашнего ужина несварение желудка? - Я бы назвал имя этой блохи и даже то место, куда она его ужалила, но лучше промолчу, - сказал я и, не выдержав, расхохотался так, что с моих мокрых волос во все стороны полетели брызги. – Ну, вы и негодяй, Александр Монсегюр! Есть ли на свете придел вашему коварству? В черных глазах графа танцевал розовый отблеск восходящего над рекой солнца, и точно такой же отблеск нежился у него сейчас на губах, словно капля розового вина. - Что поделать, mon chere, меня этому без малого 10-ть лет обучали с такой тщательностью, что я просто не мог не усвоить урок. Я потянулся к его губам, и через мгновение капля розового рассвета оказалась на моих губах – она жгла, словно уголек, и была прохладной, словно утренняя роса. - В первый раз за все время я, кажется, не сержусь на Ванду, - сказал я, чувствуя, как песок под моей спиной становится горячим. - Я тоже, - улыбнулся мой друг, роняя мне на грудь свои изуми-тельные волосы. … Когда после завтрака мы разминались в фехтовальном зале с брутами, к нам заглянул герцог. Краем глаз я увидел, как его высочество, не торопясь, бочком обошел сражающихся и скромно остановился в стороне, прямо под зарешетчетыми окнами. «Чтоб тебя голуби обделали», - со злостью подумал я, пропуская очередной удар и потирая ушибленное место. - Сосредоточьтесь, Горуа! Иначе вам пальцев на руках не хватит, чтобы пересчитать синяки, - негромко крикнул мой г-н, нанося новый удар. Я опять не успел увернуться и с раздражением лупанул шестом о стену. - Браво, браво, г-н Горуа, - ласково рассмеялся в своем углу герцог. – Стена, она, по крайней мере, не увернется и, тем более, не ответит на ваш удар… А мне можно попробовать? – он взял шест и вопросительно посмотрел на графа. - Если ваше высочество не оскорбят синяки, - усмехнулся тот. - Ах, граф, от вашей руки и синяк кажется лаской. Как вы считаете, Горуа? Кажется, ему понравилось надо мной издеваться. Эх, ваше счастье, что вы – брат короля, а не то бы я вас так приласкал, мало бы не показалось!.. Его высочество, я и еще с десяток молодых людей взяли шесты и заняли позиции вокруг графа. Тот на мгновение замер, скрестив перед собой бруты, и – бой начался. Через несколько минут из противников великого магистра нас оста-лось двое – я и герцог. Но ненадолго: мгновенно-изящным ударом граф выбил из моих рук оружие, и мне пришлось выбыть из игры. Чертыхаясь, я отошел в сторону. Теперь они были одни, вернее – вдвоем. Один на один и друг против друга. Герцог, отойдя на шаг, легонько отсалютовал шестом магистру. Тот, почти незаметно отклонив шест в сторону, ответил ему. Они сошлись и… Честное слово, ничего более захватывающего я еще не видел!.. Да, г-н герцог не зря мучил бедных монахов – не смотря на всю мою к нему неприязнь, я должен был признать, что искусством боя он владел виртуозно. Наверное, еще никогда у моего друга не было столь достойного противника. - Только давайте по-честному, граф, без всяких там этих ваших магических штучек! – крикнул он, мастерски отбивая серию стремительных, как молния, ударов магистра. - Я никогда не использую магию, сражаясь с людьми, - ответил тот, легко, словно играя, отражая в свою очередь удары принца. Они сделали несколько небольших кругов по залу и снова встретились в центре. - Я что-то не пойму, граф: вы и вправду настолько благородны, как кажется, или это вы играете в благородство? - Благородство – не игрушка, ваше высочество. Оно либо есть, либо его нет. Удар, удар, еще удар. Шесты скрестились, герцог отступил, но с ловкостью избежал касания. - В таком случае, г-н Монсегюр, вы делаете большую глупость. При вашей невыносимой красоте благородство – излишняя роскошь. Инкуб не может быть благороден по своей сути. Благородство и коварство не совместимы. Он сделал обманный выпад, затем – резкий удар. Граф развернулся и легко, словно подхваченная ветром пушинка, перевернувшись через голову, ушел от удара. - А я далеко не всегда инкуб, ваше высочество. Только, когда сам этого пожелаю. - И ничего не заставит вас сделать что-либо против вашего желания?.. Даже жизнь другого человека? Шест в руке графа слегка дрогнул – удар пришелся в пустоту. - Ванда вам рассказала?.. - Да, - на мгновение герцог замер, упершись шестом в землю. – Я все знаю. Вы обязаны соблюдать договор, иначе… Они снова закружились по залу, подбираясь друг к другу - изящные, словно танцоры, и безжалостные, как смерть. - Вы решили зачитать мне договор, ваше высочество? Я пока что не жалуюсь на память. - Тогда почему же вы забыли о том, что ваш покорный слуга, то есть я, тоже имеет непосредственное отношение к этому самому договору? Удар, толчок, поворот – шест с тихим хрустом натыкается на шест. На секунду оба противника замирают, глядя друг на друга сквозь крест гладко обструганных брутов. - Вашему высочеству мало быть братом короля? Вам непременно хочется занять его место? И не просто стать королем, а наместником бога-императора на Земле? - О нет, граф! – крест распался, оба противника откатились по разные стороны зала, чтобы через мгновение снова столкнуться в центре. – То есть, я, конечно, не откажусь от власти – кто бы на моем месте отказался?.. Но что такое власть? Суета сует – чуть большая, чуть меньшая, какая разница. Я хочу другого, Монсегюр. - Звезду? – улыбнулся мой друг, отступая в сторону так, что очередной удар герцога пришелся в пустоту. - Да, и лишь ее единственную. Быстрый, как молния, удар – и шест в руках принца переломился, словно тростинка. - Поздравляю, г-н магистр, - сказал он, невозмутимо глядя на упирающийся ему в грудь шест графа. – За 10-ть лет вы – первый человек, которому удалось меня обезоружить. - Я не человек, ваше высочество. Вы все время об этом забываете. - И, тем не менее – у вас тело человека. Не правда ли, г-н Горуа? Он издевательски мне подмигнул так, что у меня потемнело в глазах от ярости. Ах, будь я сейчас на месте моего г-на, я бы точно не удержался и проломил бы шестом голову его высочеству!.. Однако мой друг опустил шест, уперся им в пол и спокойно посмотрел на герцога. - Что вы хотите этим сказать? - Только то, что мне по большому счету наплевать, стану я наместником или нет. Я приехал сюда только ради вас. Наступила пауза. В оглушительной, до боли режущей уши тишине каждое движение, каждый вздох звучали, словно удар грома. Магистр с грохотом отбросил свой шест. - И вы готовы доказать мне вашу любовь, ваше высочество? Казалось, что в глазах принца вмиг вспыхнуло по ослепительному костру; он непроизвольно сделал шаг вперед. - Да,- ответил он тихо и серьезно. - И вы готовы ради меня сделать все, что угодно? Все, о чем бы я вас не попросил? - Да. Если нужно, весь мир будет у ваших ног. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы вы были довольны: война так война, созидание так созидание. Мой друг вдруг выхватил свой платок и быстро приложил его к губам. - А, если…если я попрошу вас уехать? – голос его прозвучал не-громко и как-то глухо. - Что?! – вся краска моментально сбежала с лица герцога. - Я говорю: если я значу для вас хоть немного больше, чем просто объект страсти, которым вы, не смотря ни на что, мечтаете обладать - уезжайте. Если вам хотя бы чуточку не наплевать, в каком мире и на какой земле будут жить люди, если вам не безразлично будущее этой планеты - уезжайте. Если такие слова, как «любовь», «человечность», и «милосердие» смогут найти отклик в вашем сердце, если вам не все равно, что будет с потомками ваших потомков через тысячу лет – уезжайте. Я вас прошу, и я вас заклинаю. Платок в его руке моментально сделался алым, и кровь неудержимой густой струей хлынула на пол. - Александр! – почти одновременно воскликнули мы с герцогом, и бросились было к нему, но – легкое, почти не заметное движение его руки, и мы застыли, как вкопанные. - Не двигайтесь с места, г-да. Со мной все в порядке. Ваш ответ, ваше высочество. - Но у вас кровь… - Ваш ответ, принц. - Но… - Я жду ваш ответ, - почти шепотом повторил мой друг, отбрасывая бесполезный платок и вытирая кровь рукавом рубашки. - Я…я… В лице герцога смешались все чувства: безумная страсть и столь же безумная жалость, ярость и восхищение, разочарование и нежность. Он поднял с земли окровавленный платок и крепко сжал его в руке, изо всех сил борясь с искушением прижать его к губам. - Лучше бы вы попросили у меня мою жизнь, - прошептал он, с отчаянием глядя, как кровь заливает белоснежную рубашку великого магистра. – Что я получу, если соглашусь? - Мою признательность, мою благодарность, мое уважение, мою дружбу. - А, если – нет? - Тогда вы из моих союзников автоматически попадаете в число моих противников. Я буду бороться против вас всеми доступными и известными мне способами, даже, если, в конце концов, мне придется разделить с вами ложе. Такой вариант вас устраивает? - Я могу подумать? Дайте мне время хотя бы до завтра. - Хорошо. А теперь, извините – я не могу с вами дольше разговаривать. Все так же прижимая к губам рукав рубашки, он стремительно вышел прочь. - Александр! – опомнившись, и не обращая более внимания на герцога, я бросился следом. Однако, поднявшись в башню следом за графом, я натолкнулся на запертую дверь. У меня по спине пробежали ледяные пальцы озноба. Что бы это значило? С тех пор, как я сделался его возлюбленным, мой друг еще ни разу не закрывался от меня ни днем, ни ночью, даже, если за что-то на меня сердился. - Монсеньор, что с вами? Откройте, пожалуйста, дверь. Ко мне подошла Флер, глянула на меня грустными глазами и, тихонько поскуливая, стала скрести лапами о деревянный косяк. - Уйдите, Горуа. Сейчас я должен остаться один. Это моя борьба, и вы мне ничем не поможете. Голос прозвучал совсем рядом, по-видимому, граф стоял перед самой дверью с другой стороны. И в этом голосе были боль и нежность: он не хотел меня сейчас отталкивать, но почему-то делал это… Я готов был заплакать от отчаяния. - Впустите меня, монсеньор. Я прошу вас. Но он не ответил; за дверью более не раздалось ни звука. Я несколько раз изо всех сил ударил в стену кулаком – бесполезно. Что мне было делать? Позвать д*Обиньи и выбить дверь к чертовой матери? Наверное, так и нужно было сделать, но… Что-то мне мешало, и этим чем-то была боль – боль, невольно прозвучавшая в голосе моего друга. Так не болят раны, и так не болит душа. Так болит раскалывающаяся на части Вселенная, и эта загадочная и жестокая вселенская боль через нити почти невидимых паутинок-артерий рвет на части твое собственное сердце. Я спустился вниз и остановился под балконом. Окно в комнату монсеньора было наглухо закрыто. Я присел внизу под деревом. Собака чуть помедлила и легла рядом и легла рядом – похоже, что она, как и я, находилась в замешательстве. Я не знаю, как долго мы сидели – час, два, вечность. Пошел дождь – сперва мелкий и противный, а затем хлынул настоящий ливень. Ветви дуба не спасали от льющихся сверху потоков воды, и через несколько минут и я, и Флер вымокли до нитки. Но мы не оставили нашего поста: я плотнее завернулся в мокрый плащ, я стучал зубами от холода и жался к такой же мокрой собаке, но не сводил глаз с окна. Когда-то же оно должно открыться – хотя бы окно, если не дверь!.. - Что я вижу – две собаки под окном хозяина! И ни одну из них не пускают в опочивальню, - ласково-издевательский голос, заглушая шум дождя, упал на меня сверху вместе с потоками воды. Я поднял голову. Прямо надо мной - без плаща и камзола, жадно подставляя лицо холодному ливню, стоял герцог. - Ага. А теперь к ним еще присоединилась третья, - усмехнулся я как можно более оскорбительно. Однако его высочество почему-то не обиделся. - Вы напрасно надеетесь вывести меня из себя, юноша. Я не собираюсь вас убивать – по крайней мере, сегодня. И тут же, сменив тон, быстро и серьезно спросил: - Что с ним? - Не знаю, - не глядя на герцога, нехотя процедил я. – Он не открывает. - Может быть, я попробую постучать? Я слегка опешил. - Ваша самоуверенность просто изумительна, мой принц. Если г-н Монсегюр не открыл двери мне, с чего вы решили, что он отопрет вам? - Ну, как знать, как знать… Не дожидаясь моего ответа, он поднялся в башню, и почти тут же вернулся. - Тихо, - сказал он, озабоченно глядя вверх сквозь плотную завесу дождя. – Слишком тихо. Не нравится мне это. А вы через балкон не пробовали?.. Идея была хорошая, но я надулся – было обидно, что не мне самому она пришла в голову. - Хорошо, я полезу. Только – чур! Вы останетесь здесь. - И не подумаю, - усмехнулся герцог. - Да как вы… В бессильной ярости я подскочил к нему. - Ну, и что вы сделаете? Убьете меня? Так у вас и меча с собой нет, да, если бы и был… В общем, как хотите, а я лезу. И, не тратя лишних слов, он схватился за мокрый уступ, подтянулся и легко, как ящерица, стал взбираться по стене, цепляясь руками то за камни, то за ветви дикого винограда. Да, видимо, опыта ему в подобных вылазках было не занимать!.. Чертыхаясь на чем свет стоит, я сбросил мокрый плащ прямо на Флер и последовал за ним. И, поскольку я тоже успел натренироваться в подобных упражнениях, окна мы достигли почти одновременно. Его высочество легонько поддел ногтем раму, и она распахнулась. Через секунду мы, мокрые, как цуцики, ввалились в комнату. - О, господи! – невольно вырвалось у меня из груди. - Боже милостивый! – с ужасом прошептал герцог. Такого не ожидал даже я. Комната из изумрудной сделалась алой. Кровь заливала ковер, алые отблески вспыхивали на шторах. Кровь была везде: казалось, будто испуганные тени под потолком – и те плачут кровью. Граф Монсегюр лежал на полу лицом вниз между кроватью и камином. Его рассыпавшиеся по ковру волосы тут же подхватил ворвавшийся в окно ветер, и со стороны казалось, будто на полу задрожала и забилась чудесная раненая птица. - Александр! – закричал я (а, может быть, это крикнул герцог – я уже ничего не понимал и не видел, кроме алых дорожек в черном шелке волос моего друга). Мы бросились к нему, и мне уже было глубоко наплевать, где были мои руки, а где руки его высочества – наши сердца бились в унисон в одном взволнованном и страстном порыве. Перевернув графа на спину, мы торопливо наклонились над ним. Он был бледен, плотно сомкнутые почерневшие веки тихонько подергивались, и кровь на его губах била тоненькой струйкой – она нежно змеилась по завораживающему хрусталю его лица, над совершенством которого столько веков трудились самые искусные и самые безжалостные мастера во Вселенной. - Манноли белле ганноли… Красота безжалостная и беззащитная,- чуть слышно прошептал принц. Не решаясь прикоснуться, он несколько раз провел рукой по воздуху в миллиметре от лица моего друга, а затем, опомнившись, положил его голову к себе на колени. - Принесите воды, Горуа! - Я? – опешив от такой наглости, я растерялся. - Ну, не я же. Видите, я занят. Ну, живее, поворачивайтесь! Граф негромко застонал, и кончики его ресниц слегка дернулись. - Не садитесь за руль, Айседора, или снимите шарф – сегодня сильный ветер, - вдруг зашептал он, и по лицу его пробежал ветерок страдания. – Пакт – фальшивка, и война будет 22 июня… Чарльз – не ваша судьба, Диана… А «Титаник» все равно утонет. - Что он такое говорит? – герцог наклонился над моим другом, жадно ловя каждое слово его кровавого шепота. – Я ничего не понимаю. Я пожал плечами. - Это, должно быть, из будущего. Или из прошлого. С ним такое случается. Внезапно за спиной у меня раздался звон – резкий, тягучий, металлический – будто невидимый меч неожиданно натолкнулся на невидимую преграду из стекла и стали, и незримая стена осыпалась осколками на пол. Это звенело зеркало. Замерев от ужаса, я медленно обернулся. Его высочество поднял голову. Перед нами стояла Ванда – прямая, прекрасная, беспощадная, словно выпущенная из арбалета стрела. - Как трогательно, г-да! Ну, просто семейная идиллия, - сказала она, глядя на нас своими ужасающе прекрасными черными глазами, так похожими на вход в мистический тоннель бессмертия. – Ну, ладно – Горуа, от него можно ожидать любой, самой дикой выходки. Но вы, ваше высочество. Лазить по чужим балконам!.. Никогда не думала, что вы способны на такое мальчишество. - Мадам, - улыбнулся принц; или мне показалось, или же в улыбке и тоне герцога не было ни малейшего намека на испуг или замешательство. – Вы, как всегда, очаровательны. Жаль, что я в данную минуту немного занят, не то непременно приложился бы к вашей прелестной ручке. В глазах Ванды вспыхнули черные искры. В одно мгновение, словно невидимая рука оторвала принца от моего друга и швырнула в центр комнаты лицом вниз. - Я не люблю, когда мне дерзят смертные, - сказала мадам, легонько наступая концом своего изящного изумрудного башмачка на затылок его высочества, - пусть даже эти смертные – принцы крови. Она убрала ногу. Потирая затылок, герцог медленно сел на полу. - Прошу прощения, мадам. У меня и в мыслях не было говорить вам дерзости. А в окно мы влезли по одной простой причине – граф Монсегюр истекает кровью. Помогите ему, мадам!.. Ванда, не спеша, подошла к камину и наклонилась над моим другом. Затем посмотрела на герцога – понимающе, жестко, с иронией. - Признайтесь, ваше высочество, вы пришли сюда сейчас для того, чтобы принять условия великого магистра?.. Что ж! Видеть, как это прекрасное тело истекает кровью – зрелище не из легких. И ваше нежное аристократическое сердце не выдержало. Вы что же – всерьез готовы отказаться от короны наместника? Вы готовы отступиться от борьбы за любовь ангела?.. Ну, что ж. Г-н инкуб все правильно рассчитал: если вы сами отказываетесь, то он ни в чем не виноват. Договор вроде бы не нарушен, а в мозаике не достает звена, и картинка не складывается. Хорошо придумано! - Но он… он действительно страдает, - нахмурился герцог, глядя на безжизненное тело великого магистра. - А я была уверена, что вы, Андре Лотарингский, равнодушны к чужим страданиям. Вы, который, как капусту, рубил головы иноверцам, и, словно лягушек, распинал на крестах тибетских монахов!.. Где же ваша безжалостность, ваше высочество, где ваши хваленые твердость и выдержка? Апостол должен идти прямо к своей цели и, не смотря ни на что, апостол не должен сомневаться в своем выборе. - Даже, если у него на глазах умирает его бог? - Даже если. Глаза Ванды сделались холодны, словно черный лед зимней полночи. - Вы так ничего и не поняли, принц Андре. В этом страдании - его спасение. Если ангел сходит со своего пути, его нужно вернуть туда любой ценой, иначе… Я не хочу даже думать о том, что будет иначе. - Неужели вы не можете просто взять и отпустить его? – в голосе принца по-прежнему не было страха, но не было и вызова, только крошечная нотка отчаяния, словно золотая песчинка в куче песка. – Неужели вы не можете найти себе кого-нибудь другого?.. Зачем вы его ломаете? - Другого? Ванда усмехнулась и опустилась на колени рядом с графом. Рука ее, прекрасная, словно поэма о белой розе, осторожно, с неожиданной нежностью коснулась бледной щеки моего друга, неподвижно-алого бутона его губ. И через мгновение кровь перестала идти – алая змейка замерла, застыла, парализованная таинственным всплеском ее белоснежных пальцев. - Другого? – тихо повторила женщина, не сводя задумчивых глаз с бывшего своего любовника. – Послушайте, принц. Совершенство бывает одно-единственное, а идеал – неповторим, на то они совершенство и идеал. Взгляните сюда, мой принц. Каждая черточка этого лица, каждая линия этого тела выбирались, шлифовались и совершенствовались долгие века, прежде, чем все это соединилось в одном лице и одном теле, единственном и неповторимом, прекраснее которого нет и не было ничего во вселенной. Мы не можем его отпустить просто потому, что другого такого нет, и не будет. Отпустить его значило бы отказаться от всего плана, а на такое мы никогда не пойдем. А потому мы будем бороться за него – бороться жестоко и всеми средствами. - Однако одну ошибку в его создании вы все-таки допустили, - усмехнулся герцог. – Он не подчиняется вам. Он не подчиняется никому вообще. - А кто вам сказал, что это была ошибка? – глаза Ванды засветились грустью и стали похожи на черные фиалки; она осторожно, словно боясь расплескать утонувшую на дне бокала звезду, положила голову графа к себе на колени. – Запомните, господа, раз и навсегда: бог не должен никому повиноваться, иначе это не бог, а фальшивка. - Но все-таки… Глаза герцога упрямо, не мигая, смотрели в глаза женщины. - Признайтесь, Ванда. Все равно, кроме меня и Горуа, вас никто не услышит. Неужели у вас нет ни малейшего желания хотя бы раз в жизни сказать правду?.. На лице мадам Петраш мелькнула улыбка, растопив на мгновение маску ее ледяного очарования. - А вы упрямец, ваше высочество. И чертовски проницательны. Ну, что ж – это плюс в вашу пользу. Хорошо, я скажу. Мы действительно ошиблись. Ошиблись грубо, недопустимо и непоправимо. Кровь ангела нельзя было ни в коем случае разбавлять вашей человеческой кровью. Мы думали, что эта капля поможет графу Монсегюр лучше понять человеческие слабости для того, чтобы потом безжалостно и равнодушно играть на них. Однако все произошло прямо, да наоборот. Да, великий магистр лучше узнал людей, однако вместе со знанием в его сердце родилась любовь к этим самым людям, и не просто любовь, а сострадание и уважение. И вот теперь он готов отказаться от своей миссии ради того, чтобы не лишать человечество права свободного выбора. Кто бы мог подумать, что капля человеческой крови окажется той самой каплей, которая способна отравить океан. - Он просматривал будущее – с вашим влиянием и без него, - осторожно подал голос я, делая шаг к Ванде. – Он говорит, что, если человечество пойдет по тому пути, который предлагаете вы, то не будет Шекспира и еще кого-то там, не помню кого… - Вот именно! – с возмущением воскликнула Ванда. – Предать идею Вселенского Совершенства ради какого-то там Шекспира!.. Потому-то он сейчас и страдает. А будет страдать еще больше. Послушайте-ка, вы оба – ваше высочество и вы, Горуа (она медленно перевела взгляд с меня на герцога и обратно). Вы считаете меня врагом графа, но это не так. Я люблю Александра и хочу ему помочь. Для каждого ангела есть два неписанных закона. Первый: высшая цель – бессмертие, и второй: единственный путь, по которому следует идти ангелу – это путь, предначертанный звездами. Нарушение любого из этих законов автоматически ведет к самоуничтожению. Александр нарушил оба. Во всяком случае - готов нарушить. - И что же теперь? – я почувствовал, как в висках у меня застучало сердце и, обменявшись взглядом с герцогом, увидел в его глазах ужас. -Теперь? – Ванда опять наклонилась и провела рукой по безжизненному лицу монсеньора. – Ему наплевать на собственную жизнь, его держит в подчинении лишь страх за жизнь графини Монсегюр. Он готов к смерти, и нисколько ее не боится. А потому вы оба, если не хотите, чтобы несравненный г-н Монсегюр в один прекрасный день сгорел, как звезда от соприкосновения с землею, вы должны не мешать мне, а помочь. - В чем и как? – вновь переглянувшись со мной, спросил герцог. - Вы, ваше высочество, не должны более поддаваться на душеубийственную прелесть его страдающей красоты, пусть даже он десять раз на ваших глазах будет истекать кровью. Поймите, это – наказание, через которое он должен пройти. Будьте тверды и непреклонны в достижении своих целей – это будет лучшая помощь с вашей стороны. Теперь вы, Горуа (она посмотрела на меня пристальнее, чем обычно и – о, чудо! - почти ласково). У вас задача гораздо сложнее. Вы должны уговорить его покориться неизбежному, то есть своей судьбе, и продолжить исполнять свою миссию на этой земле, в этом мире. Вы – единственный, кого он, может быть, послушается. - Иными словами, вы предлагаете мне роль предателя? – побледнел я. - И кого же вы предадите, юноша? – усмехнулась Ванда. - Себя, людей, свой мир, в котором я живу. - Ну, если вы так считаете… Улыбка Ванды сделалась грустной и в то же время ироничной: так, должно быть, усмехался судья, предлагая Сократу чашу с цикутой. - Вам придется выбирать, что вам дороже: судьба человечества, или – вот он! (мадам тихонько кивнула на графа). Я понимаю, что выбор нелегкий, но, подумайте хорошенько, Горуа: судьба человечества – это слишком широко для вашего понимания, слишком абстрактно для ваших глаз и слишком далеко от вашего сердца. А он, тот, кто, не смотря на все запреты, стал вашим возлюбленным и отдал вам свою кровь – он здесь, рядом, перед вами. И, может быть, случится такое, что вы никогда более его не увидите. - Но, - робко начал было я. - Ваше согласие вовсе не обязательно, юноша (в ее вкрадчивом голосе отчетливо зазвучали стальные нотки). На крайний случай, у нас есть черный кристалл. Он действует мгновенно и беспощадно, но только выдержит ли ваш друг эту пытку? Она смотрела на меня пристально, не мигая, своими бездонными, словно горный родник, глазами. У меня перестало биться сердце. Спасая его, моего г-на, друга и возлюбленного, я предавал себя, я предавал человечество, я предавал его самого в конце концов, ибо он считал себя неотъемлемой частью человечества. - Мадам, - сказал я, почтительно склоняя голову, - я чрезвычайно ценю вашу заботу о графе Монсегюр. И я был бы рад вам помочь, но… Я – всего лишь воин, я принадлежу моему г-ну. Я присягал ему на верность, и я не могу, не имею права ничего сделать без его на то приказа. На минуту мне показалось, что в черных глазах женщины мелькнуло что-то похожее на…уважение. Она покачала головой и как-то странно усмехнулась. - А птенчик-то успел опериться, - тихо, как будто бы разговаривая сама с собою, прошептала она и тут же добавила: - Ну, что ж, Горуа – никто вас не неволит. Все будет именно так, как будет. А теперь пора привести в чувство нашего красавца. Она наклонилась над великим магистром и нежно, почти не касаясь, начертила в воздухе какой-то знак. В то же мгновение веки графа дернулись, а его плотно сомкнутые губы приоткрылись – одинокая капелька крови, словно зернышко граната, скатилась с них, тут же утонув в черном приливе его волос. Он глубоко вздохнул и открыл глаза. - Горуа, - увидев над собой мое взволнованное лицо, прошептал он, и в глазах его заискрились теплые огоньки улыбки. Но уже через секунду он понял, что мы не одни. Улыбка мелькнула и погасла. Он посмотрел на Ванду, посмотрел на герцога и еще раз вздохнул. - Ну вот, вся семья в сборе. Не хватает только г-на Дрие. Ванда тихонько фыркнула. - Я вижу, что тебе лучше. Это хорошо. Ты обязан быть в форме, дорогой – послезавтра твоя коронация. - Моя коро… И снова эта боль в глазах – боль разбиваемой космическим вихрем одинокой крошечной планеты, которая кричит, бьется и рассыпается на куски, поглощаемая жадной и жаждущей бездной. Но это длилось всего мгновение – глаза его тут же приобрели свою обычную леденяще-насмешливую невозмутимость. - Кажется, я испортил ковер, - сказал он, глядя на бурые пятна на полу. – Ты могла бы прийти и пораньше, Ванда. - Скажи еще, что ты соскучился, - снова фыркнула женщина; и тут же добавила спокойно и серьезно: - Коронация состоится в полночь на руинах Храма Тысячи Солнц. - Я знаю. - Приготовься, Александр. И, пожалуйста – без шуток. Иначе сам знаешь – монастырь близко. Честь имею кланяться, господа! (она насмешливо кивнула мне и герцогу и снова посмотрела на монсеньора). Черт бы побрал твоего Шекспира, прекрасный граф Монсегюр!.. Она исчезла в зеркале.