Ангелы бездны

Ванда исчезла в зеркале. Мой друг сделал движение, пытаясь подняться – герцог быстро подал ему руку. - Вам лучше? - Да, - мгновение помедлив, граф оперся о его руку и встал. Однако принц не спешил его отпускать. - Г-н Монсегюр, я хочу вам сказать… - Не нужно. Я все понял. Ванда умеет убеждать. Когда-то она убедила меня самого в том, что бог и вера должны приходить к человечеству извне, ниспускаться свыше. И я почти ей поверил. Почти. - Послушайте, Александр!.. Быстрый, как молния, взгляд магистра – и его высочество осекся, однако не выпустил, а еще крепче сжал руку моего друга. - Послушайте, г-н Монсегюр. Мне глубоко плевать на человечество и какого-то там распрекрасного Шекспира. Но мне не наплевать на вас. Так уж получилось, что то, что для вас бесконечно дорого, столь же бесконечно для вас опасно – настолько же опасно, как звезде – дыхание земли. Я не стану помогать вам в вашем самоубийстве. - Самоубийстве? – усмехнулся мой друг. - Вы же знаете, что потеряете, бросив вызов Великим и Всемогущим. А потому я… Потому я послезавтра в полночь присягну на верность и отдам свою кровь Александру Прекрасному, единому богу-императору всех стран и народов, который будет отныне править этим миром. - И после этого вы посмеете добиваться моей любви? – губы графа болезненно сжались, словно произнесенные им слова были осколками стекла. - Да. Посмею. Вы – моя судьба. А я – ваша. Так было задумано свыше, и так будет. Рано или поздно вы это поймете и примите. Я уверен. - Ах, мне бы вашу уверенность, ваше высочество! – мой друг не грубо, но решительно выдернул свою руку из рук принца. – Я вижу, что те, кто создавал вас, не допустили ошибки, как в случае со мной. Я искренне рад за вас. А теперь, будьте так добры – покиньте мою спальню, я должен переодеться. - Хорошо, - герцог сделал над собой усилие и отошел к двери. – Вы поужинаете со мной, г-н Монсегюр? - Конечно, - невозмутимо пожал плечами граф. – Вы же мой гость. Его высочество ушел. Мы наконец-то остались одни. Мой друг посмотрел на меня, и в глазах его была такая усталость, будто ему пришлось нести на своих плечах всю вселенную. - Спасибо вам, mon chere. - За что же? – удивился я. - Сами знаете, за что. Если бы вы меня предали, я, наверное, отказался бы от борьбы. Правду сказала Мари: сильные очень часто нуждаются в помощи тех, кто слабее. Он прислонился лбом к оконному стеклу. - Послезавтра меня объявят богом-императором. Начнется великая война. - И ничего нельзя сделать? - Можно попытаться еще раз разрушить одно из звеньев мозаики. Это поможет нам оттянуть время. Я должен спасти Мари. - И какое звено вы хотите испытать на прочность в этот раз? - грустно улыбнулся я. – Его высочество слишком боится лишиться своей мечты о звезде для того, чтобы помогать вам. - Глаза графа потемнели, как небо перед грозой, он крепко стиснул руку в кулак. - Остается Дрие. За 10-ть лет я довольно-таки хорошо изучил его слабости. - Нет, только не Дрие! – не смотря на всю мою выдержку, у меня потемнело в глазах. – Нет ничего гаже, чем распутный священник. - Он не всегда был священником, Горуа. В свое время он был воином, каких мало: он сражался и с маврами, и с сарацинами, и со скандинавами. Его так и прозвали – Стефан Святое Копье. А потом он был призван Всемогущими и стал великим магистром. Да-да, до того, как мне исполнилось 20-ть лет, именно он возглавлял орден тамплиеров. Несколько раз он спасал меня от покушения папских наемников, когда я был совсем ребенком, и самоотверженно защищал замок от набегов врагов. Он упрям, отважен и фанатично предан делу создания новой веры. Лучшего пастыря для новой церкви единого бога просто не найти. Однако у него есть одна большая слабость – он слишком сластолюбив. Будучи не раз на Востоке, он в совершенстве овладел наукой любви. - Ну да, и с успехом практиковал эту науку на вас! – со злостью перебил его я. Щеки графа побледнели, как будто бы я дал ему пощечину. - Ох, ради бога, простите! – тут же спохватился я. – Простите, Александр, я сам не знаю, что говорю. Одно только упоминание имени этого негодяя выводит меня из себя. - Не нужно извинений, Горуа. Все верно, - с грустной усмешкой, но совершенно спокойно сказал мой друг. – В свое время Дрие многому меня научил, и теперь я могу с полным правом использовать эту науку против него же. Когда-то я мог из него веревки вить, да и теперь смогу, стоит только… Он умолк и вопросительно посмотрел на меня. Усилием воли я взял себя в руки и сказал негромко, но твердо: - Пусть будет хоть десять Дрие, Александр. Пусть будет хоть десять герцогов. Лишь бы вы остались живы. Граф Монсегюр быстро опустил глаза, кивнул и чуть-чуть улыбнулся. … Ужин прошел в молчании. Граф был задумчив, герцог мрачен, я заторможен. Флер спала у ног хозяина, время от времени тихонько поскуливая – видно, ее грызли блохи. Наконец, во время десерта, когда мой друг изящно и со знанием дела нарезал ножом аппетитно пахнущий яблочный пирог, его высочество вдруг поднял глаза и неожиданно спросил: - Вы действительно не боитесь смерти, Монсегюр? От неожиданности я едва не подавился. К чему это он? Мой друг равнодушно пожал плечами. - Нет, не боюсь. А вы? - Да, я, в общем-то, тоже (герцог слегка побледнел). Только вот обидно было бы умереть, не познав тайн мира, не исчерпав всех возможностей и желаний. В мире ведь столько интересного, что… Вам, ангелу, этого не понять – ведь вы все познали. Великий магистр неожиданно рассмеялся. - Всего не знает никто, ваше высочество. - И даже бог? - А бог тем более. Если бы он все знал, он не наделал бы столько ошибок во время сотворения мира. В синих глазах принца мелькнула улыбка: сейчас он впервые, пожалуй, смотрел на моего друга без вожделения, а просто, как на интересного и остроумного собеседника. - Удивительный вы человек, граф. В смысле, не человек, а… Черт, даже не знаю, как сказать. - Говорите, как придется, я не буду в обиде. Можете даже называть меня человеком – я это восприму, как комплимент. Герцог снова улыбнулся. - Давно хочу вас спросить, Монсерюр. Раз уж вам известно прошлое так же хорошо, как и будущее, скажите: что такое египетский Сфинкс? Когда я путешествовал по окрестностям Каира, меня поразила эта статуя, и я расспрашивал о ней, кого только можно. - И что же? – в глазах моего друга появился лукавый огонек. - Ах, да чего только мне не понарассказывали!.. В целом, я понял, что это один из знаков божественного откровения, только вот, какой именно? Что хотели сказать этим символом Великие и Всемогущие? Улыбка магистра сделалась еще более лукавой и в то же время грустной. Сейчас он менее всего был похож на соблазнителя-инкуба, сейчас он был просто приятным молодым мужчиной, невероятно красивым, но - человеком!.. И от этого у меня по спине бежали мурашки. Должно быть, и у его высочества тоже. - Хорошо, я вам отвечу, - сказал магистр. – Только, предупреждаю: вы будете разочарованы. Несколько тысяч лет назад у одного из Всемогущих, который в то время правил Землею, сдохла любимая кошка. И он решил увековечить свою любимицу в камне. А для большего пафоса велел представить ее в облике льва с головой фараона. Получилось красиво. - И это все?! – от изумления герцог выронил вилку. – Вы шутите? Мой друг негромко рассмеялся. - Я предупреждал, что вы будете разочарованы. - Я не просто разочарован, вы меня огорошили, Монсегюр! А как же пирамиды?.. Только не говорите мне, что это самые обычные усыпальницы для фараонов!.. - О нет! – снова рассмеялся граф с юным озорством мальчишки, которому удалось утащить у отца арбалет и который теперь с гордостью демонстрирует свою меткость приятелям. – Все обстоит гораздо хуже, чем вы думаете. Пирамиды изначально были созданы с вполне конкретной и определенной целью – как хранилища для вина. - Какого вина? – обомлел герцог, и, честно говоря, вместе с герцогом и я. - Самого обычного, виноградного, - великий магистр аккуратно разрезал ножом яблоко: одну дольку протянул мне, одну положил себе в рот. – У Великих и Всемогущих тоже есть свои маленькие слабости. Например, им очень понравился хмельной напиток из винограда, и для того, чтобы сохранить его ценные качества долгие-долгие годы, они помещали его в магические многоугольники так называемых пирамид. А усыпальницами они уже стали потом, когда Всемогущие развлечения ради уступили этот мир людям, которых опять же шутки ради решили создать по своему образу и подобию. Вот так вот, мои любознательные г-да. Лицо герцога скривилось, как будто он проглотил лимон. Затем он внезапно рассмеялся. - Знаете, Монсегюр, не говорите об этом никому. И вы, Горуа. Я тоже буду молчать. Люди, они ведь, как дети. А для ребенка обиднее всего узнать, что сказка, рассказанная им няней – только сказка, и ничего более. - Полностью с вами согласен, ваше высочество, - улыбнулся магистр, подавая ему кусочек яблока. Герцог вздрогнул и медленно протянул руку: на мгновение его пальцы нежно и просительно коснулись пальцев моего друга. - А ведь мы могли бы стать друзьями, г-н Монсегюр, - прошептал он, осторожно лаская пальцы графа. Шелковые ресницы великого магистра дрогнули, и его взгляд улетел куда-то за окно, под темный купол надвигающейся ночи. - Да, ваше высочество. Если бы вы не стремились положить звезду в карман, как вот это яблоко. Наступила пауза – герцог все так же медленно убрал руку. - Знаете, о чем я подумал, когда увидел вас в первый раз в зеркале мадам Петраш? «У этого бога человеческие глаза. Боги с такими глазами обычно умирают на кресте». Ах, как бы мне хотелось, чтобы я ошибся. Он поднял кубок с вином и встал. - За вас, г-н Монсегюр!.. За все, то удивительное, что в вас есть – за ошибку создателя! Он быстро, одним глотком опорожнил кубок и, опустив глаза, вышел, почти выбежал прочь. … Поздним вечером я нашел графа на террасе. Он стоял на самом краю, и у ног его простирались сад, река, лес и долина, уходящие во тьму, исчезающие во тьме, словно тонущие корабли в океане. А над головой его раскрыла крылья загадочная и молчаливая птица-ночь, которая грустно смотрела на него своими нежно мерцающими звездами-глазами и шептала ему что-то на своем, понятном лишь им двоим языке. В темноте белая рубашка графа казалась маяком, и я пошел на этот маяк, с наслаждением вдыхая разлитый в вечернем воздухе аромат сирени. Флер лежала у его ног большой черной тенью; она напоминала обломок скалы, на котором ветер чуть заметно шевелил черные кисточки ушей. Я пошел на маяк сквозь вязкое беззвучие сладкого ночного воздуха, как парусник за путеводной звездой. Я остановился чуть позади, так, чтобы касаться грудью нежного шелка его рубашки, и тоже посмотрел на небо. Зрелище воистину завораживало: небо сияло, словно усыпанный бриллиантами перстень – прекрасный черный перстень, подаренный невестой Ночью своему жениху. Граф легонько откинул голову ко мне на плечо и прошептал так, словно читал по звездам свою судьбу: - Моя грустная подруга, Ускользающая ночь. Ты ведешь меня по кругу, Но не можешь мне помочь. Мне помочь никто не в силах – Ни воитель, ни святой, Только губ дыханье милых, Что трепещут: «Ангел мой!» - Только, пожалуйста, не говорите мне опять, что это японская поэзия, - прошептал я сквозь слезы, обнимая его за талию и осторожно привлекая к себе на грудь. – Я вам все равно ни за что не поверю. - Не буду, mon chere. Живя на Земле, я приобрел много человеческих слабостей – в том числе и тягу к стихосложению. Он по-прежнему смотрел в небо, и я перевел глаза туда же - звездная россыпь сверкала и манила, словно волшебный колодец, полный белых жемчужин-снов. - Вы ищите свою звезду? Он слегка повел плечами – так, если бы ему внезапно сделалось холодно. - Нет. Ее не видно отсюда. Она слишком далека. Да и зачем она мне? Тот мир для меня чужой. - А этот? - Этот тоже. Моего мира просто не существует ,Горуа. Мой мир – это я сам. Я – вне миров, я – вне времени. Я – лишняя нота в космической октаве, которая, однако, придает этой октаве неповторимое звучание. Я – тайная буква в алфавите, которая превращает обычную азбуку в волшебные руны. - А еще вы - потрясающе красивый человек, - улыбнулся я, пряча лицо в его волосах, - отважный, умный и добрый. - Добрый?.. - Ну, настолько, насколько возможно быть добрым в вашем положении!.. Мы оба негромко рассмеялись. Флер проснулась, и завиляла хвостом. - Вы собираетесь до утра здесь стоять? - А вы хотите предложить мне что-то более интересное? – с ласковой улыбкой прошептал он. - Ага, - я принялся торопливо осыпать поцелуями его затылок и волосы, но потом вдруг, пораженный неожиданно пришедшей в голову мыслью, быстро обошел его и спросил: - А, скажите-ка, монсеньор магистр, если бы в ту ночь, когда вы испытывали меня на прочность вашими чарами и когда я едва не сжег руку, помните?..Если бы в ту ночь я все-таки вам поддался, что бы вы сделали? Неужели и вправду отрубили бы мне голову? - А что, было похоже? – усмехнулся он. - Честно говоря, да. У вас было такое лицо, что… - А вы все равно не испугались. Нет, mon chere – за это я еще ни разу и никого не убил. А тем более – вас. Скажу даже больше: если бы тогда ночью ваша страсть окончательно прорвала бы преграду разума и хлынула наружу, то, скорее всего, она встретилась бы с точно такой же неудержимой страстью. - Вы хотите сказать, что, - обомлел я. Он посмотрел на меня своими удивительными глазами, в которых сейчас светились и трепетали нежные мотыльки звезд. - Я хочу сказать, что, скорее всего, все случилось бы уже тогда, в ту ночь. Между вами и мною. Я – ангел, но я ведь не из железа, mon chere. Я озадаченно почесал затылок. - Выходит, я тогда сделал большую глупость? - Нет, Горуа. Так мог поступить только очень гордый и очень благородный человек с сильным характером. Открою вам маленькую тайну: вы – первый, кто поступил подобным образом. - А у меня были предшественники? – я захлопал глазами от удивления. – И часто вы баловались такими вот испытаниями человеческих слабостей? - Бывало, - коротко ответил граф. – Наверное, мне хотелось доказать самому себе, что люди в большинстве своем не заслуживают уважения. Чтобы хоть как-то оправдать свои собственные действия. - И что же вы делали, если не секрет, с теми, кто не проходил испытания? Ответ монсеньора был прост и лаконичен. - Спускал с лестницы. Я не выдержал и рассмеялся. - Да, у вас по части этого немалый опыт! Ну, что же – мне остается только благодарить бога за то, что я оказался счастливее других. - Нет, Горуа. Бог здесь не причем. Благодарите себя и только себя. Он ласково положил руки мне на плечи, и мы стали целоваться. Я уже почувствовал вспыхнувшее, было, в его крови пламя, когда внезапно… Его словно бы что-то ударило изнутри – резко, неожиданно, сильно. Так сильно, что он даже покачнулся. Руки его, губы его в одно мгновение сделались холодны, как лед, а лицо бледным, словно могильная плита. - Александр! – ничего не понимая, в ужасе прошептал я. Он замер, словно пригвожденный к земле невидимым копьем, затем медленно закрыл лицо руками. - Нет. Не может быть. Этого просто не могло случиться. Ужас в его глазах – черный, тяжелый, как вечное проклятие, нечеловеческий ужас, в одно мгновение словно бы расколол черные жемчужины его зрачков и хлынул наружу. Хлынул, подобно вышедшему из берегов океану, заливая террасу, и сад, и лестницу, и саму ночь. - Умоляю, скажите, что случилось? – я попытался его обнять. Но, наверное, легче было бы обнять ураган. Не контролируя себя, он оттолкнул меня так, что я, как щепка, отлетел в сторону. Он рванулся к краю балкона и, не минуты не задумываясь, прыгнул вниз. - Александр! – в свою очередь, выскочив на балкон и зажмурившись (третий этаж, черт возьми, непременно убьюсь!), я прыгнул следом. Я приземлился на ноги, почти не почувствовав боли (видимо, сказывалась кровь ангела), и в растерянности огляделся. Где-то далеко, между деревьями, мелькнул белый парус его рубашки. Граф бежал к реке. Собрав в комок все свои силы, я бросился следом, стараясь не терять его из виду. Через несколько минут я был уже на берегу, жадно шаря глазами по темным водам в поисках белой рубашки моего друга. Но, должно быть, он уже переплыл реку, а, может быть – просто перелетел через нее, не коснувшись воды. Не тратя время на раздумье, я бросился в воду. Кровь ангела и безумная тревога дали мне возможность одолеть реку удивительно быстро. Отряхиваясь на ходу, словно мокрая собака, я побежал к монастырским воротам. Должно быть, именно сюда направился мой г-н – больше некуда. Интересно, что же могло такое случиться, что он, как ненормальный, сломя голову бросился в монастырь?.. Ужасное предчувствие непоправимой беды сжало мне сердце. Я уже был в яблоневом саду, когда в монастырской часовне, где-то высоко над моей головой ударил колокол – ударил пронзительно, резко и тревожно, словно вырванное из груди отчаянно пульсирующее человеческое сердце. Колокол ночью в монастыре?.. Господи, что это все значит? Опрометью миновав сад, я, как вихрь, ворвался в невысокую каменную часовню и… Я почувствовал, как тело у меня покрывается холодным липким потом. То, что я увидел, более напоминало кошмарный сон. Я зажмурился – нет, такого просто не могло случиться в действительности!.. Граф Монсегюр сидел на полу перед самым алтарем, прижимая к груди безжизненное тело женщины. Ее белая монашеская одежда была в крови, а в груди, с левой стороны торчала рукоять небольшого изящного кинжала. Пол возле алтаря был залит кровью, словно кто-то нечаянно разбил сосуд с церковным вином для причастия; кровь была на одежде и руках графа. Его глаза, устремленные в зияющий провал одному ему ведомых миров, напоминали распахнутые врата в бесконечность. Поодаль, между скамьями, охваченные ужасом и паникой, беспорядочно жались монахини. Через несколько секунд от них отделилась женщина лет 40-ка с суровым лицом в черной накидке, с огромным золотым крестом на груди она осторожно приблизилась к замершему у алтаря без движения молодому человеку. - Я – настоятельница, мать Агата, - сказала она, с опаской вглядываясь в лицо словно бы спустившегося со звезды прекрасного мужчины, красоту которого горе и ужас как будто сделали еще совершенней, еще пронзительнее. – Мне очень жаль, граф. Мы ничего не знали и не смогли помешать. Графиня Монсегюр среди ночи покинула свою келью и пришла в часовню, где у нее, по всей видимости, была назначена встреча с убийцей. Отец Марио, наш священник, услыхав шум, заглянул в часовню, но все уже было кончено – графиня, бездыханная лежала на полу, а рядом сидела ее убийца. - Убийца? – в безжизненных глазах великого магистра мелькнуло что-то, словно язычок пламени в угасающем камине. - Да, монсеньор. Молодая девица. Она даже не пыталась убежать. Сидела возле графини, как вы сейчас, и молилась. Лицо графа сделалось еще бледнее, белыми стали даже губы. - Приведите ее сюда, - тихо и очень спокойно сказал он. Через несколько минут в сопровождении монахинь вошла женщина в длинном черном плаще – ноги ее были босы, а голова непокрыта. В длинных, черных, как смоль, волосах непокорно змеились алые ленты. - Цыганка! – пронесся по церкви испуганный шепот. Граф даже не взглянул в ее сторону. - Зингарелла, - сказал он еще тише. – Я так и думал. От изумления у меня подкосились ноги: перед нами действительно была Зингарелла, юная цыганка, спокойная и невозмутимая, словно стоящая у жертвенного алтаря весталка. - Ты все-таки это сделала, - мой г-н медленно поднял на нее свои прекрасные глаза, в которых корчилась от боли и догорала Вселенная. Встретив ее взгляд, девушка побледнела и задрожала всем телом – его боль, подобно копью, входила в душу и рвала на части сердце. - Да, мой г-н. Я не прошу у вас прощения – я знаю, что это невозможно. - Но зачем, зачем? – тихо, почти беззвучно шевельнулись губы графа. – Впрочем, я понял. У девушки на мгновение вспыхнули глаза – должно быть, именно так они вспыхнули в тот день и в ту минуту, когда г-да инквизиторы зачитали ей смертный приговор. - Да, я сделала это. Я сделала то, чего бы вы никогда не сделали сами – я вас освободила. - Ты меня… Мой друг запрокинул голову и рассмеялся тем жутким смехом, от которого стыла кровь и умирали на лету птицы. Монахини отступили, в ужасе зашептали молитвы и закрестились. Но смех графа внезапно оборвался. Аккуратно положив безвольно поникшую голову Мари на подножие алтаря, граф Монсегюр быстро поднялся. - Пойдем со мной, - не глядя на Зингареллу, он кивнул на дверь и вышел. Она, опустив на голову капюшон плаща, покорно пошла следом. Я чуть помедлил, не зная, что мне делать. То, что сейчас должно было произойти между ними, касалось лишь их двоих. Имел ли я право присутствовать при этом?.. Но ведь я принадлежал моему г-ну – душой и телом. Где он, там и я . В аду, так в аду. Пусть его ад станет и моим адом тоже. И я последовал за ними, держась все же на некотором расстоянии. Следуя за графом, мы миновали сад, и вышли на лужайку, где так часто любила сидеть Мари – здесь она пела старинные кельтские песни своему мальчику и украшала цветами его чудесные волосы. Граф остановился в центре лужайки спиной к нам. Он не смотрел ни на Зингареллу, ни на меня. Его взгляд блуждал где-то в потемках своего горя. Сейчас он более всего походил на ангела, который вернулся на землю за своим вырванным тысячи лет назад сердцем. - Ты ей все рассказала? – очень тихо спросил он, не оборачиваясь. Голос его звучал ужасающе спокойно, так, будто бы он интересовался погодой. Или – спрашивал, как попасть на небо. - Да, - цыганка кивнула так же спокойно, будто отвечая, что погода великолепная, а для того, чтобы попасть на небо, нужно сперва умереть. – Она сама выбрала кинжал. Она хотела, чтобы никто и никогда более не смог принудить вас к тому, что вам отвратительно. Она не хотела быть причиной, из-за которой вы бы пошли на преступление против этого мира, против нас, людей. Она хотела… - Не нужно, я понял. Мать Эрика знает? - Да. Она меня благословила. Он медленно обернулся: по щекам его, словно дождевые капли по лицу брошенной на руинах разрушенного храма прекрасной мраморной статуи, катились слезы. - Вы не имели права ничего решать за меня. За меня и без меня. Когда-то я подарил тебе жизнь, Зингарелла, а сегодня я эту жизнь у тебя отниму. Я убью тебя, цыганка. Граф Монсегюр легонько взмахнул рукой, словно рисуя в воздухе неведомый знак, и в то же мгновение в руке его, подобно молнии, вспыхнул огненный меч – он светился не ярко, а, словно приглушенное пламя, нежно мерцал золотистыми искрами. Он был похож не на разящую стрелу, а на золотой стебель волшебного растения, который самый прекрасный из ангелов собирался подарить смертному. - Я готова, монсеньор, - цыганка откинула капюшон и опустилась перед ним на колени. – Будьте благословенны, Александр Прекрасный, да прославится в веках ваше имя!.. Она приклонила голову к земле. Великий магистр взмахнул мечом и … Вместо того, чтобы обрушиться на голову цыганки, меч, сделав сверкающий полуоборот в воздухе, вонзился в небо. Сильный удар грома потряс воздух и заставил землю задрожать подобно раненной лани. Я не устоял на ногах, я упал лицом вниз – земля подо мной стонала, дрожала и ходила ходуном, словно грудь тяжело больного. Я плохо помню, что было дальше. Это была душераздирающие прекрасная и убийственная, безумная, беспощадная, вышедшая из-под контроля ночь, превратившаяся в светопреставление. Звездное небо, словно открытую рану, разорвало молнией, затем еще и еще одной. Мгновение – и небо сделалось черным, как в Судный день. Еще мгновение – и хлынул дождь, нет, самый настоящий ливень, ледяной и обжигающий, который почти тут же превратился в град. А вместе с градом на землю обрушились вихрь, ураган, стихия, которые, словно, вырвавшись из безжалостной ночи рыдающих глаз замершего с простертыми к небу руками юного ангела, черной стрелой пронеслись по земле, сметая своим дыханием все на своем пути. Деревья затрещали и накренились; некоторые из них, вырванные, вывороченные с корнем, со сломанными ветвями понеслись к реке, черные воды которой встали дыбом, словно вырвавшийся на свободу дикий конь. С крыши монастыря летели бревна и черепица… Воздух звенел, выл и стонал, наполненный шумом ветра, беспощадными ударами ледяного ливня и стонами терзаемой земли. …И среди этого шума, грома, стона и воя вдруг раздался иной звук – настолько сильный, что заглушил все остальные, пронзительно прекрасный, рвущий уши и сердце отчаянным эхом своей непереносимой боли, словно где-то там, между небом и землей, в муках догорала звездная октава Вселенной. Это кричал мой друг. Кричал дико и отчаянно, закрыв глаза и запрокинув голову, и лицо его, умытое слезами и ливнем, было похоже на расколотую молнией маску древнего бога с черными провалами глаз. - Почему?! Почему?! За что?! – кричал он с яростным отчаянием, словно пытаясь разбудить кого-то там, наверху, и воззвать к его совести. – Зачем тебе этот мир? Разве мало других миров во Вселенной?.. Зачем ты мучаешь их, тех, кому он принадлежит по праву, и за что терзаешь меня, того, кто этому миру не принадлежит?! Я не хочу, не хочу и не буду больше тебе подчиняться. Я – твое создание, но, прости, я – не твоя вещь, которую можно ломать и гнуть по своему усмотрению. Я свободен, свободен, свободен!.. Вне себя от ужаса я бросился к великому магистру, однако это было не так легко – ветер не пускал меня, хлестал по щекам и бил в грудь. - Александр, пожалуйста! – ценой нечеловеческих усилий я, наконец, прорвался к нему и, крепко обхватив его руками, попытался обнять, прижать к себе, но – бесполезно: легче было бы сдвинуть с места мраморную колонну. - Александр, - оставив свои бесполезные попытки, я без сил опустился у его ног. – Александр, пожалуйста, прекратите. Не нужно этого! Опомнитесь, ведь вы бог, а бог не может, не имеет права сходить с ума, пусть даже страдания его сильны, как смерть и время. Иначе мир рухнет. Я не знаю, услышал он меня или нет, но… Руки его медленно опустились. - Дерк мун берк, - едва слышно шевельнулись его бледные, словно печать Снежной Девы, губы. – Финита ля комедия, - добавил он еще тише и сел на землю рядом со мной. Буря прекратилась, и стало светло, будто кто-то рядом зажег лучину. Это растаяли облака и показались звезды. Ветер сложил свои крылья и рухнул в пустоту, исчезнув, растворившись в робком отблеске наступающего утра. Мы сидели в изломанном, почти что стертом с лица земли монастырском саду и смотрели, как над рекой загорается новый день. Рядом кто-то тихонько застонал – это была Зингарелла. Ее накрыло ливнем и придавило падающими ветками. Теперь же она, освободившись, робко приблизилась к графу. - Мой господин… Он поднял голову и посмотрел на нее равнодушно, как на пустое место. - Уходи. - Но ведь вы… Разве вы… Ее черные глаза распахнулись от изумления – словно дверь, вернее, дверца в новую жизнь. - Разве вы меня не убьете? Он тихонько фыркнул и встряхнул мокрыми волосами. - В жизни своей я еще не убил ни одной женщины. И, скорее всего, уже никогда этого не сделаю. Уходи, Зингарелла. Просто уйди – я не могу тебя видеть. Она не заставила себя просить дважды. Накинув на голову капюшон, она нырнула куда-то в сумрак догорающей ночи. Я задумчиво проводил ее глазами. - А вы говорили, что человеколюбие не входит в число ваших достоинств. Уж я бы на вашем месте эту девчонку!.. Граф Монсегюр передернул плечами и поморщился, словно наступил на ежа. - Это не человеколюбие, Горуа. Это так, интеллигентские сопли, - ляпнул он уж что-то совсем не понятное. Но я не стал переспрашивать. Мне безумно хотелось ему помочь, хотелось его утешить, но я вовремя понял, что всякие слова будут сейчас неуместны. - Какая ужасная ночь, монсеньор! – через поваленные деревья к нам пробиралась мать Агата. Помимо тревоги и жалости в глазах настоятельницы то и дело вспыхивал огонек невольного восхищения – красота графа Монсегюр, рас-трепанная ветром и умытая дождем, даже сейчас сияла, подобно солнцу, тревожа робкие сердца монашек. - Часовню едва не смело ураганом!.. Мы очень волновались за вас, г-н граф! Вы не пострадали? - Нет, - он тихонько покачал головой и поднял на монахиню свои бесстрастно-тоскующие глаза. – Похороните ее, как полагается, мать Агата – так, как вы хороните своих сестер. Она была доброй христианкой. И еще – очень вас прошу: никому не слова о том, что произошло здесь сегодня ночью. Если вас будут спрашивать о графине Монсегюр, скажите просто, что она нездорова и не может выйти к гостям. Сделаете? - Как вам будет угодно, монсеньор, - если мать настоятельница и была удивлена, то не подала виду. - А вот это, - граф вынул из сапога кошелек с золотом и бросил его на колени монахине, - наймите людей и посадите новый сад. И крышу на часовне почините. Извините, что так получилось. Женщина захлопала непонимающими глазами, а граф тихонько взял меня за руку. - Пойдемте домой, Горуа. Его рука была мягкой, ласковой и теплой – она совершенно не была похожа на руку, которая недавно метала в небо громы и молнии и заставляла землю дрожать. Крепко держась за руки, мы вышли к реке. Рассвет после бури был алым, как губы моего друга. Как та кровь, которую он мог пролить сегодня ночью, но так и не пролил. - О чем вы думаете, Александр? – у самой воды я наконец-то ре-шился его обнять. Он вздрогнул и уперся лбом мне в плечо – он всегда так делал, когда его терзала какая-то неприятная мысль. - Это страшно, Горуа. Это страшно, когда в руки кому-то дается подобная сила. Пусть даже в руки бога. Ведь я сегодня едва не… Если бы вы меня не остановили. - Господи, вы что же - могли уничтожить Землю?! Он жестко усмехнулся. - Ну, Землю, не Землю – а от Монса и его окрестностей точно ни-чего бы не осталось. Я растерянно заглянул в его невозмутимые глаза. - А мой папенька все время твердит, что от меня нет никакой ни пользы, ни проку. А вот надо же – я, оказывается, только что спас его виноградники!.. Великий магистр улыбнулся и вдруг резко, порывисто и крепко обнял меня – так, что у меня хрустнули ребра. - Теперь начинается настоящая битва, Горуа. Все, что было до этого – просто баловство, детские игрушки. Они хотят коронацию сегодня ночью?.. Они ее получат. Вы со мной,mon chere? - Вы еще спрашиваете! – удивился я. – Я повторю то, что сказал недавно Ванде: я – ваш душой и телом. С вами и ради вас я пойду на все и везде – хоть в ад, хоть на небо. Мы переплыли реку и вернулись в замок. У ворот нас встретил Виктор д*Обиньи. Его зеленые глаза с удивлением скользнули по нашей мокрой, перепачканной землей, травой и кровью одежде. - На вас напали, монсеньор? - Нет, мы угодили в бурю, - лаконично ответил мой г-н. – Его высочество еще спит? - Ну, сейчас, может быть, и спит, а ночью рыскал по замку, как голодный пес. Все вас искал, даже меня выспрашивал, куда вы делись? - И что вы ему ответили? - Что я не слежу за вами, и что, может быть, (он хитро прищурился) вы вообще отправились на свидание. «А что, г-н Горуа сопровождает его даже на свидание?» - захлопал глазами его высочество. «Ну, конечно, - ответил я. – Ведь он же оруженосец г-на графа». - Хорошенького же мнения его высочество будет на мой счет! - сказал монсеньор. И мы, все трое, не выдержав, буквально прыснули со смеху. Из-за деревьев черной тенью метнулась Флер – в зубах у нее трепыхался полузадушенный заяц. Она положила добычу к ногам хозяина и, умильно заглядывая ему в глаза, села рядом. - Ох, и выла же она незадолго до грозы, - сделавшись вдруг серьезным, сказал д*Обиньи. – Так выла, что мурашки бежали по коже. Наверное, чувствовала бурю. Граф едва заметно вздохнул. - Да, наверное. Собаки, они чувствуют перемену погоды.