Ангелы бездны

Мы прошли в опочивальню. Граф Монсегюр распорядился принести красного вина, налил себе и мне - Ванда не должна почувствовать ее смерть – я заблокировал все энергетические потоки возле монастыря, - великий магистр залпом выпил вино, как обычную воду, и налил себе еще, хотя обычно пил очень мало. – Они по-прежнему будут уверены в том, что держат меня в руках. - И что? – я осторожно опустился на пол у его ног. - Ничего. Сегодня ночью я разрублю гордиев узел. Я прижался щекой к его нервно вздрагивающим коленям. - Берегите себя, монсеньор. Обещайте мне, что будете осторожны. Он вздохнул, что-то странное промелькнуло в его чертах – то ли безумная боль, то ли безумная нежность. А, может быть, и то, и другое?.. - Вы сейчас говорите точно так же, как говорила она. Она тоже каждый раз повторяла, чтобы я был осторожен. А я…я… Наклонившись, он быстро спрятал лицо в моих волосах. Я еще крепче обхватил его колени. Его душили слезы, но он не плакал – он все еще хорошо помнил те свои слезы, стоившие жизни монастырскому яблоневому саду. Так мы сидели некоторое время - в тишине я отчетливо слышал, как бьется в груди его сердце: «тук-тук, тук-тук»… Человеческое сердце в груди ангела. Наконец, он встал, не торопясь, плотно задернул темные шторы, преградив дорогу то здесь, то там проникающему в комнату солнечному свету. - Вы не хотите видеть рассвет? – удивился я. - Нет, - он встряхнул волосами. – За 25 лет пора бы и насмотреться. Ну, вот и все! Он задернул последнее окно и задул свечи. В окутавшем спальню мягком полумраке я отчетливо услышал шорох сброшенной им на пол одежды. - Идите ко мне, Горуа, - где-то над самым ухом, а, может быть, с неба раздался его обреченно страстный, словно догорающая на ветру свеча, шепот. – Я хочу, чтобы вы любили меня. Любили так, как еще ни разу в своей жизни – как в первый и последний раз, как перед смертью, перед казнью, перед светопреставлением. Как за мгновение до того, как навсегда погаснет это солнце. - А я всегда люблю вас именно так, мой ангел, - прошептал я, находя в темноте его горячие и пьянящие, словно сирень в молодом красном вине, губы. …Сквозь плотно задернутые шторы настырно пробивались лучи полуденного солнца. Мы пили кофе, лежа в постели – я, наконец, привык к этому напитку, и мне он даже нравился своей таинственной горечью. - Я же говорил, что вам понравится, - улыбнулся граф, подливая мне кофе снова и снова. Его волосы спутанной волной струились по моей щеке, и я поймал их губами. - Раз уж ваши поцелуи пахнут кофе, приходится волей-неволей терпеть эту арабскую ересь. - Ну, терпите, терпите. Звезда на груди великого магистра то и дело вспыхивала нежным голубым светом – так было всегда, когда он волновался. Да, он великолепно умел скрывать свое волнение, и лицо его чаще всего всегда оставалось насмешливо-бесстрастным, но звезда… Звезда его выдавала с головой. Может быть, именно потому он оставался обнаженным только, когда мы любили друг друга, а потом почти сразу же набрасывал на себя простынь. Я отставил чашку и снова потянулся к нему. Он подчинился и, через секунду, очутившись на моей груди, ласково уперся мне в плечи руками. А я смотрел на него, такого необыкновенного, такого любимого, бесконечно грустного и бесконечно желанного, и вполголоса шептал внезапно пришедшие в голову строки: Когда погаснет солнце И высохнет лоза, Во тьме звезда зажжется – Нет, ваши то глаза. Нет, ваша то улыбка Ведет меня сквозь тьму. Подвешен мир на нитке – Зачем и почему? Мой друг на секунду задумался, а затем так же негромко, не сводя с меня любящих и печальных глаз, продолжил: Один лишь взмах ресницы, И ниточке конец. И над убитой птицей Заплачет бог-творец. Заплачет и забудет В предвечной чистой мгле О том, что жили люди Когда-то на Земле. - Ну вот, нам с вами уже и стихи одинаковые в голову приходят! – грустно рассмеялся он. – Наверное, мы просто сошли с ума. - Нет, - расчесывая пальцами падающие мне на грудь шелковые волны его волос, сказал я. – Это говорит о том, что мы теперь одно целое – вы и я. В дверь тихонько постучали. - Кто там? – воскликнул я. - Монсеньор, приехал Дрие, - донесся из-за двери невозмутимый голос капитана д*Обиньи. – Что с ним делать? Прикажете спустить с лестницы? - Нет-нет, Виктор, - легонько меня отстранив, магистр в одно мгновение оказался на ногах и подхватил брошенную на полу одежду. – Скажите ему, чтобы минут через десять поднялся сюда. - Как скажете. Капитан явно был озадачен. Я – тоже. - Его послала Ванда присмотреть за мной, - усмехнулся граф, отвечая на мой невысказанный вопрос. – Боится, чтобы я не натворил глупостей. Да, не хмурьтесь вы так, Горуа! – он рассмеялся и обнял меня за плечи. – Я просто с ним поговорю. - Мне уйти? – одеваясь, все так же мрачно спросил я. - Ну, уж нет. Лучше спрячьтесь в алькове. Все равно ведь влезете на балкон. - Влезу, - спокойно подтвердил я. – Не хватало еще, чтобы я оста-вил вас один на один с этим типом!.. По губам моего друга пробежала горькая улыбка. - Вы забыли, mon chere, что теперь у них нет против меня оружия. Я свободен, и ни Ванда, ни тем более какой-то там Дрие мне больше не указ. Сзади раздался сдержанный стук в дверь. - Лезьте сюда, - граф затолкал меня в альков и задернул шторы. – Сидите тихо, как мышь. А, впрочем, вам не привыкать, правда? Входите, Стефан! Он повернулся к дверям, а я жадно приник глазами к щели. Отец Дрие вошел. Сейчас он ничем более не напоминал священника, он был в строгом, но изящном костюме для верховой езды и высоких, доходящих до середины бедра, ботфортах. Он словно бы помолодел, а его красивое породистое лицо напоминало лица рыцарей со старинных гобеленов, но глаза… Глядя в них, невольно хотелось поежиться. Холодные, жесткие, циничные и страстные. Глаза влюбленного убийцы. - Здравствуй, Александр. Ты, кажется, обещал меня убить, если я еще раз появлюсь в твоем замке. Извини, но тебе придется потерпеть мое присутствие. Мне приказано сопровождать тебя и его высочество на коронацию. - Охранять меня от его высочества? Или же – его высочество от меня? – усмехнулся мой друг. – Что ж: приказ есть приказ, я не возражаю. Когда мы отправляемся? - За час до полуночи. Церемония состоится ровно в 12. - Хорошо, я буду готов. Думаю, что и герцог тоже. У вас все ко мне? Тогда капитан проводит вас в комнату для гостей, вам принесут туда обед и вино. Или же, если вас мучает ностальгия, можете зайти в часовню. А сейчас – до свидания, не смею вас задерживать. Граф подошел к двери, однако отец Стефан не двигался с места. Он явно был озадачен. Входя сюда, он четко знал, чего хочет, зачем явился и как должен себя вести, однако великий магистр, по всей видимости, своей странной покладистостью разрушил все его планы. - И ты ничего не хочешь мне сказать более? – пристально глядя на графа с чем-то, похожим на надежду, спросил бывший священник. Граф медленно покачал головой. - Между нами, кажется, уже давным-давно все сказано, и мне не за чем повторяться. Надеюсь, вы еще помните, какие жесткие в башне ступеньки?.. - Черт! – растерянность в лице Дрие сменилась явным разочарованием. – Какая же дура эта мадам Петраш! Мой друг негромко рассмеялся. - Не боитесь, что она вас услышит? Ей это определение вряд ли придется по вкусу. Дрие раздраженно махнул рукой. - Мадам сейчас не до этого. Она занята коронацией. Арабы привели свои войска. И те, другие – тоже. А, если герцог не обманет, то завтра здесь должны быть войска из Лотарингии. Они присягнут вам на верность, монсеньор, и… Не сегодня-завтра начнется воина. Самая великая и самая страшная война в истории человечества. - Я знаю, - просто сказал мой друг. - И вы так спокойно об этом говорите?.. Вы, тот, кто всегда был против насилия над людьми? - Я и сейчас против, - еще более спокойно и даже как будто со скукой сказал граф. – Но моего мнения никто не спрашивает. -И вы решили покориться? – неуверенность в голосе Дрие смешалась с удивлением. – Против своей воли? - Ну, покорялся же я против воли вам и вашей страсти. Против воли усваивал уроки Ванды. Против воли изображал и изображаю из себя демона-искусителя. Да, теперь уже, наверное, и буду изображать. Что поделать, Дрие – такова жизнь. Вы приперли меня к стене, и мне приходится покоряться. Однако, вопреки его словам, в голосе монсеньора совершенно не чувствовалось покорности – только бесконечная ирония. - Ничего не понимаю, - Дрие озадаченно потер рукой подбородок. – Ванда предупреждала, что вы будете пытаться перетянуть меня на свою сторону и даже попробуете соблазнить. Она и защиту поставила. - И вы с радостью готовились поддаться моему соблазну, а тут… Что ж, понимаю, это действительно неприятно. Но ангелы иногда тоже ошибаются. Извините за неприятный облом. - Что вы сказали? – не понял Дрие. Мой друг улыбнулся еще шире. - Это так называемый сленг, Стефан. Так будут когда-нибудь называть то, что я с вами сейчас сделал. Могу выразиться еще грубее, но я - юноша воспитанный. Да, и вообще, богу не к лицу употреблять такие слова. Фи!.. - Вы издеваетесь? – побледнел аббат. - Ага, - по-прежнему стоя у двери, невинно подтвердил мой друг. Наступила короткая пауза. В серых глазах Дрие удивление сменилось бессильной яростью, а ярость – отчаянием и страстью. - Послушай, Александр, - он, по-видимому, на что-то решился и, порывисто шагнув к графу, оказался лицом к лицу с ним. – Я ведь ехал сюда для того, чтобы принять все твои условия. - Вот как? А как же Ванда, а как же ваша клятва? Ведь вы же - посвященный. Дрие торопливо и пренебрежительно передернул плечами. - Плевать мне на Ванду. Никогда не позволял бабе командовать собой и впредь не позволю. А клятва?.. Что ж. Клятвопреступление во имя любви – не такой уж не допустимый грех. - Любви или страсти? - А какая разница? Я болен вами, Монсегюр. Он сделал еще один почти не заметный шаг, так, что его дыхание жадно коснулось лица стоящего перед ним молодого человека. - С тех пор, как вы меня выгнали, я брежу вами. Десять лет вы позволяли мне обладать вами. Вы можете мне не верить, но я помню все – я помню каждую нашу ночь, каждую линию вашего тела, я помню сиреневый аромат вашего дыхания, вкус ваших губ – смесь меда и диких лесных ягод, и прохладу ваших волос на моей груди… Признайтесь, вам ведь тоже было хорошо со мной, Монсегюр? Я же видел – вы получали удовольствие от наших встреч, вы наслаждались нашей близостью… - Признаю, - легко согласился мой друг, невозмутимо глядя в горящие глаза Дрие. – Вы – великолепный любовник, Стефан. Но вы – подлый человек. Жестокий и подлый. Сегодня ради своей страсти вы предадите своих сторонников, а завтра, ради этой же безудержной страсти ко мне предадите и меня самого. Разве не так? - Черт возьми! Завтра будет завтра. А я говорю о сегодняшнем дне. Ведь именно сегодня ночью будет поставлена точка в истории человечества. - И что же вы хотите мне предложить? – усмехнулся мой друг. - Я не явлюсь сегодня на коронацию. Я поддержу вас, что бы вы ни задумали. Если нужно будет я готов даже сражаться на вашей стороне. Вы же, Монсегюр, вы… Он осторожно протянул руку, вплетая пальцы в волосы графа. - Вы – необыкновенный, вы – сама страсть. Если, даже, ненавидя меня, вы могли доставить мне такое удовольствие, то я представляю, какое удовольствие вы доставляете тому, кого любите. Стоя в алькове, я потянулся за мечом. Если этот негодяй и дальше будет распускать руки, я долго не выдержу. Словно почувствовав мое состояние, граф сказал быстро и холодно: - Вы, наверное, забыли, Стефан: я не люблю, когда трогают мои волосы. Это – единственное, что я не позволял вам трогать. Будьте так добры – уберите руки. Дрие медленно и нехотя, но подчинился. - Я не прошу вашей любви, Монсегюр, мне не нужно так много. Любите кого угодно и сколько угодно, мне на это глубоко плевать. Дайте мне то, что давали 10 лет подряд, и то, что принадлежит мне по праву – ваше изумительное, ваше совершенное тело, и на свете не будет слуги, более послушного и более преданного, чем я. Великий магистр вдруг рассмеялся – негромко, с горькой издевкой, так, словно на цветущем вишневом дереве вдруг показались острые шипы. - Что-то подобное совсем недавно я слышал из уст его высочества. Однако, принц оказался более благороден, чем вы. Моя жизнь оказалась для него дороже его собственной страсти. - Да что такое жизнь для вампира, Александр! Вы и вам подобные не цените ни жизни других, ни свою собственную. Герцог – слабак, а слабак вас никогда не получит, как бы благороден он не был! - А вы считаете, что вы меня получите? – прищурился мой друг. - Да, - спокойно и серьезно кивнул Дрие, настолько спокойно и настолько серьезно, что мне сделалось страшно – уж очень г-н аббат был в себе уверен. – Рано или поздно вы все равно окажетесь в моих объятиях. Обещаю и клянусь вам. Граф Монсегюр заметно вздрогнул – видимо, его тоже покоробил уверенный тон аббата. - Вы – сумасшедший, - прошептал он. - Пусть так. Сумасшествие и целеустремленность сродни друг другу. Итак, ваш ответ. - Вы его знаете, Стефан. - Нет? - Нет. - Хорошо, я подожду. Что такое время для того, кто влюблен в ангела?.. Он стремительно вышел прочь, не закрыв за собой дверь. Я тут же одним прыжком очутился рядом с графом. - Уф! Наконец, он ушел. Еще бы минута – и я бы его точно прикончил. - Это вряд ли, mon chere. Стефан – опытный и опасный воин. Мой друг вздохнул и медленно прикрыл двери. - Он явно догадывается о чем-то. Он подозревает, что здесь что-то не так. За 10 лет он слишком хорошо успел меня изучить – он понимает, что скорее небо рухнет на землю, чем я сдамся. - Он скажет об этом Ванде? – с беспокойством спросил я. - Нет. Пожалуй, он ничего не скажет. Он ведет свою игру. Однако после сегодняшней коронации, я думаю, у него уже не останется никакой надежды на мой счет. - Что вы задумали, Александр? Он вскинул на меня смеющиеся глаза. - Скоро увидите. …За обеденным столом мы сошлись все четверо. Граф, как обычно, изящно и мастерски ухаживал за нами – разливал вино, резал дичь, комментируя вкусовые качества того или иного блюда. У герцога Лотарингского не было аппетита – он не спускал вопросительных и настороженных глаз с Дрие. В глазах же священника был спокойный вызов и едва заметная насмешка. На меня оба они почти не обращали внимания, так, словно я был неприятным, но неизбежным приложением к их трапезе. Из всех четверых невозмутимым казался только граф. Весь ужин он непринужденно болтал о достоинствах и недостатках крупных собак. То и дело поглаживая по загривку дремлющую под столом Флер. Несколько раз я перехватывал его руку и крепко пожимал, и он, не меняя бесстрастного выражения лица, ласково отвечал на мое пожатие, сплетая свои пальцы с моими. Правда, он совершенно не притронулся к ужину, только несколько раз пригубил бокал красного вина. - Нервничаете перед коронацией, Монсегюр? – усмехнулся аббат, провожая тягучим и страстным взглядом каждое его движение. - С чего вы взяли? А, впрочем, конечно, нервничаю. Согласитесь – такое событие происходит не каждый день. - Да-да, - тут же подхватил герцог. – За ужином мы еще говорили вам «монсеньор», а за завтраком вы уже будете «сир». Если, конечно, вообще захотите завтракать с вашими бедными вассалами. - Все может быть, - таинственно усмехнулся мой друг, снова встретившись в густой собачьей шерсти с моими пальцами. - А вы, я смотрю, хорошо знаете графа, сеньор Дрие, - с вызовом глядя на священника, заметил принц. - О да! – отец Стефан перевел горящие глаза с герцога на моего друга (тот заметно напрягся – я почувствовал, как вздрогнула его рука). – Я давний друг г-на Монсегюра. Настолько давний, что он теперь не желает меня вспоминать. - Ну, насколько я успел узнать графа за эти дни – он ничего не делает просто так, - усмехнулся герцог. - Что вы хотите этим сказать? - Ничего, - принц с невинным видом положил в рот кусочек орехового лукума и запил его вином. – Мы продолжим наш разговор после коронации. И желательно один на один. - Ничуть не возражаю, - насмешливо прищурился Дрие. - Ну, зачем же откладывать, - граф решительно встал и свистнул собаке. – Я покидаю вас, сеньоры. Мне нужно отдать распоряжения перед отъездом. Встретимся во дворе перед колоннадой за час до полуночи. - Вот было бы здорово, если бы они прикончили друг друга, - мечтательно заметил я, выходя вслед за другом. Великий магистр вздохнул. - И не надейтесь. Оба слишком благоразумны для того, чтобы вот так вот по-глупому лишиться жизни. Они будут осторожны, как факир, мечущий кинжалы над собственной головой. …Потом мы долго сидели на террасе, пили вино и смотрели на закат. Алое зарево медленно расползалось под нашими ногами, жадно поглощая своим сиянием и сад, и реку, и темную полосу леса над рекой, и золотые кресты монастырской часовни на другом берегу. Шерсть лежащей у наших ног Флер отливала розовым – розовыми были кончики ее ушей, а оскаленные в блаженной полуулыбке клыки казались розовыми жемчужинами. Мы сидели, молча, по-прежнему крепко держась за руки. В этот день мы вообще почти не размыкали рук. Так дети боятся, что в любой момент может налететь вихрь и вырвать их из рук матери, а потому отказываются выпускать ее руку… А слова, слова были не нужны. Он мне уже давным-давно все сказал своим отчаянно-нежным «я ваш, mon chere – я ваш и только ваш». Я же…я боялся, что, если скажу хоть слово, то разрыдаюсь. Около 11 часов ночи мы покинули замок. Было темно, луну скрыла туча, и мы неслись по темной ночной дороге, словно по уходящему к звездам Млечному Пути, и земля, казалось, стенала и плакала под копытами наших лошадей. Граф Монсегюр не стал тянуть время – его лошадь неслась стрелой, задавая нам темп. И, как мы не старались держаться рядом, он все равно вырывался вперед – его белый тамплиерский плащ мелькал впереди, словно крылья волшебной птицы, или, нет – словно покинувшая свою грешную оболочку душа, улетающая к небу. Мы добрались быстро. Казалось, прошло всего несколько минут – и перед нашими глазами выросли черные исполины разрушенного храма. Они, насторожившись, с насмешкой щурились в небо своими пустыми глазницами – спокойные, как смерть, и равнодушные, как вечность. Однако сегодня здесь не было темно. Все вокруг – дорога на подступах к руинам, опушка леса, черное плоскогорье, украшенное сонными исполинами, каменная площадка на краю обрыва – все было словно пропитано льющимся откуда-то сверху ярким золотым светом. Казалось, что вышедшая из-за облаков луна вдруг в десять раз увеличилась в размерах и обрела яркость и силу солнца. Ночь сияла – торжествующе и зловеще. Мы спешились и отпустили лошадей. В то же мгновение откуда-то из-за камней, словно из ада, вынырнуло несколько темных фигур. - Добро пожаловать, г-да! – Ванда откинула черный капюшон и приблизилась к нам. Сегодня она была не в своем излюбленном изумрудном платье. Сегодня на ней было надето что-то наподобие змеиной кожи – тонкое, серебристое, облегающее, с глубоким разрезом до самого бедра (должно быть, именно так одевались когда-то легендарные амазонки). И на все это великолепие был накинут длинный бархатный плащ, расшитый драгоценными камнями, которые сверкали в полумраке не хуже звезд. Рядом с ней высились четыре фигуры в таких же плащах: мощные торсы, обхваченные такой же серебристой, сверкающей в лунном свете кожей, лица скрыты под черными капюшонами, а руки сжимают усыпанные бриллиантами рукояти древних мечей. И на каждом мизинце каждой руки (прекрасной, белоснежной руки, словно рука святого на иконе) горел перстень с рубиновой звездой, точно такой же перстень, который был спрятан у меня на груди рядом с крестом – знак ангела, печать вампира. Я пригляделся. Точно такие же величаво-неподвижные фигуры высились на дороге вдоль реки: оцепив черным кольцом лунную площадку, они и сами были похожи на камни – прекрасные черные монолиты, рухнувшие на землю вместе с осколками чужой галактики. - Добро пожаловать, Александр Прекрасный, Единственный, Бес-смертный и Всемогущий, - Ванда величаво склонилась перед великим магистром и тут же едва слышно добавила: - Надеюсь, сегодня обойдемся без глупостей и этих твоих человеческих штучек? - Там будет видно, - усмехнулся мой друг. Бездонные глаза Ванды на мгновение встретились с моими глазами. - А этого зачем ты сюда притащил? Ему не место здесь – сегодня здесь имеют право находиться лишь посвященные. - Ты, должно быть, запамятовала, Ванда? – глаза и голос моего друга в одно мгновение сделались ледяными и жесткими, как сталь. – Этот юноша посвящен лично мною – посвящен моей кровью. По-твоему, этого мало? – издевательски добавил он. - Нет. Этого довольно. Мадам Петраш на секунду закрыла глаза и вздохнула. - Ну и упрям же ты, божественный! Хочу дать тебе маленький совет: после сегодняшней церемонии найди себе новый предмет для страсти – богу как-то не к лицу делить ложе с оруженосцем. Не дожидаясь ответа графа, она развернулась и пошла ввысь по залитой лунными лучами дорожке между каменных гигантов, сделав остальным знак следовать за ней. - Кто они? – тихо спросил я друга, с опаской кивая на застывшие по краям дороги высокие черные фигуры с мечами в руках - Ах, эти… Не обращайте внимания, Горуа. Это просто свидетели. Они ничего не значат и ничего не решают. Церемония должна иметь размах и вызывать трепет – ведь это же коронация. Знаете поговорку про пятую ногу у собаки? Я не совсем понял его, но промолчал. Около алтаря в настороженных позах замерли еще трое, не похожие на остальных. Даже беглого взгляда достаточно было для того, чтобы убедиться в том, что это люди. Причем все трое настолько отличались внешностью и настолько удивительно (и даже в какой-то степени нелепо) смотрелись рядом, что невольно притягивали к себе внимание. Один был невысокий, смуглый, черноглазый, с гладко выбритым лицом и маленькими изящными руками, сжимающими кривой в форме полумесяца меч. Его яркие восточные одежды в полумраке отсвечивали алым, словно оперенье экзотической птицы. «Арабский шейх!» - догадался я, с интересом скользя глазами по изящной, словно фарфоровая статуэтка, миниатюрной фигуре араба. И тут же перевел взгляд на другого – он заинтересовал меня куда больше. Это был детина огромного роста, я отродясь не видел таких гигантов – широколицый и голубоглазый с длинными золотисто-русыми волосами и аккуратно подстриженной клинышком русой бородой. Одет он был богато, но уж очень необычно – длинный, почти до колен расшитый золотом кафтан, украшенный алой бахромой пояс и такой же алый короткий плащ, сколотый на груди медной брошью. Клинок его был широким и коротким, как и вся его узловатая лапа-ручища. «О, да это скиф какой-то!» - подумал я, вспомнив недавно услышанное от моего друга незнакомое слово. Ну, а третий – третий вообще был что-то из ряда вон выходящее!.. Невысокий, поджарый, словно молодой олень на выгоне, с узким, смуглым аж до красноты лицом – он был красив какой-то особенной, дикой, первозданной, почти непорочной красотой, словно одно из незнакомых явлений незнакомого мира, внезапно открывшееся моим любопытным глазам. А, впрочем, так, должно быть оно и было. «Новый Свет», - вот что сказал об этой стране мой друг – четвертая сторона света, о которой пока что знают только маги и ангелы. Герцог Лотарингский сильно побледнел – он попытался поймать глазами взгляд моего друга, но тот отвернулся. Его высочество вздохнул, как пловец перед прыжком в воду, расправил плечи и, гордо вскинув свою красивую голову, занял свое место между скифом и азиатом. Дрие остановился с противоположной стороны алтаря. Вот так вот – четыре апостола и пастырь новой веры. А я? Где мое место? Словно угадав мои мысли, граф легонько тронул меня за руку. - Станьте сюда, Горуа, перед камнем – нужно же кому-то держать мой плащ и меч. Ванда не будет возражать. Правда, милая? Он насмешливо прищурился, мадам выразительно фыркнула. Великий магистр сбросил мне на руки свой белоснежный плащ. Сегодня он был в черном – черная кружевная рубашка, украшенная бриллиантами, узкая в талии, с неимоверно расширенными книзу рукавами, и узкие черные брюки из неизвестной мне мягкой эластичной ткани, плотно, словно вторая кожа, обхватывающие его изящные ноги и бедра. Его грудь была полностью обнажена – так, что печать ангела сразу бросалась в глаза. Она горела, она мерцала под сердцем, нежно переливаясь голубыми огоньками, словно на груди великого магистра подрагивала своими прозрачными крылышками сапфировая бабочка. Его красота ошеломляла, ослепляла и завораживала. Сегодня, в эту ночь она была тем магнитом, который легко притягивал к себе не только людские сердца, но и планеты. «Вот почему луна светит сегодня так ярко, - подумал я. – Она просто, как глупая желтая мошка, угодила в тенета его чарующей улыбки». В одно мгновение я словно собственной кожей почувствовал, как вздрогнули и затрепетали сердца пятерых стоящих у алтаря мужчин. И скиф, и краснокожий, впервые увидевшие графа, вздрогнули так, словно под ногти им загнали иголки. Краснокожий встряхнул головой и медленно, непослушным от восхищения голосом пробормотал что-то на своем языке – «Маниту, о, Маниту!». Должно быть, так звучит у них имя бога. Скиф ничего не сказал, но из глаз его упрямой огненной волной брызнул такой восторг, что у меня комок встал в горле. Глаза маленького азиата грустно мерцали в темноте – он приложил руку к глазам и к сердцу, приветствуя великого магистра, как хорошо знакомого и любимого друга. Даже Дрие смотрел сейчас на него несколько иначе: он безоговорочно склонял голову перед красотой и величием нового бога, признавая его право быть в первую очередь богом, а потом уже всем остальным. И только лицо его высочества было мрачным – сейчас он словно заново переживал свое решение, свой выбор, свою безнадежную и слепую страсть, свое предательство. Где-то далеко над рекой невидимые колокола пропели полночь, и в то же мгновение широкий золотой луч луны, словно достигнув определенной точки в пространстве и времени, ударил прямо в центр черного алтаря. Камень, будто на глазах превратился в простертую к небу золотую ладонь - гигантскую ладонь пробудившегося от векового сна, древнего, как сама земля, каменного бога. - Грэдо, верто, аль миро! – простерши руки к небу, громким, словно удар набата, голосом выкрикнула Ванда и кивнула графу: - Поднимайтесь, монсеньор – вам пора. Великий магистр медленно поднялся по вырубленным в камне ступеням на алтарь и застыл в центре, подняв к небу свои соперничающие со звездами глаза. В руках Ванды появилась сверкающая, словно выточенная из цельного изумруда, чаша. - Тэо, тао, тауритэ, - сказала она и, подойдя к замершим перед алтарем апостолам, опустилась перед ними на колени. - Отдайте свою кровь богу – пусть это будет вашим причастием. Одной рукой она протянула им чашу, в другой руке у нее сверкнул небольшой клинок с серебряной рукоятью в виде змеи и длинным тонким лезвием. Первым нож взял скиф. Не отрывая глаз от замершего наверху алтаря графа, он резко и сильно, одним ударом раскроил себе ладонь и наклонил ее над чашей. Кровь, словно вино, брызнула из раны. То же самое по очереди сделали и все остальные. Последним был принц. Или мне показалось, или же он чуть замешкался – на мгновение в его глазах мелькнуло что-то вроде растерянности или сомнения, но…Но отступать было поздно. Он взмахнул кинжалом и через секунду смешал свою кровь с кровью своих собратьев. Высоко держа чашу над головой, Ванда поднялась на алтарь вслед за монсеньором. - Мать Вечность и отец Абсолют, - заговорила она, медленно и четко выговаривая каждое слово, так, словно намертво прибивая каждую букву к вратам вечности. – Вашей силой и вашей волей вручаю власть над этим миром избранному вами. Фрест тальма инфинити! - Выпейте, монсеньор, и да свершится желаемое! – она протянула чашу моему другу. Тот подчинился - Прест инфинити. Да сбудется! – звенящим, как струна, голосом повторил он и приложил чашу к своим губам. В тот же миг мечи стоящих вокруг алтаря черных воинов, покинув свои ножны, взметнулись к небу в торжественном приветствии тому, кто стоял на вершине алтаря. Свет от мечей яркими золотыми лучами словно бы вонзился в небо, а оттуда, тысячу раз преломляясь в таинственном сечении, упал в центр алтаря к ногам юного бога единым, звенящим и острым, как стрела, лучом. Граф сделал еще глоток и медленно выплеснул остатки напитка в то место, куда упирался золотой луч. Послышалось легкое шипение, камень дрогнул и раскололся, вместе с густой огненно-кровавой лавой выплеснув из своих недр венец. Вокруг алтаря, словно ветер, пронесся шепот-молитва тысячи тысяч голосов – тех, кто жил, живет и будет когда-либо жить на этой планете. - Венец Предвечного. Корона бога. Амине. Амине. Амине. Венец представлял из себя тонкий голубой обруч, мерцающий так, словно это был кусочек лунного луча, или осколок погибшей звезды. Приглядевшись, можно было заметить, как по всей его сияющей окружности то и дело вспыхивают алые огоньки каких-то неведомых, незнакомых человеческому глазу знаков. «Магические руны, - подумал я. – Знаки тех, кто послал его и вот теперь дает возможность и силу изменить этот мир». - Приветствую тебя, Александр Прекрасный, бог-император, Единственный, Всезнающий и Всесильный. Будьте благословенны, сир! Мой друг слегка наклонил голову, и Ванда возложила венец. Мгновение – и тот вспыхнул вокруг головы великого магистра, заставляя воздух сиять, мерцать и лучиться так, если бы над его головой вдруг взошло солнце. «Вот, значит, откуда они – сказки о божественном нимбе!» - понял я, с восторгом, сквозь боль в глазах, глядя на прекрасного юного бога, чары которого разбивали сердца и заставляли дрожать планеты. Да, такого бога еще не знал этот мир! Черное кольцо вокруг алтаря затрепетало и распалось – это свидетели, отсалютовав мечами, преклонили колени. Ванда, апостолы и Дрие сделали то же самое. «Наверное, и я должен последовать их примеру», - опомнился я, но вдруг поймал глазами его взгляд – взгляд моего друга. Не бога-императора, нет, а того, кто каждую ночь засыпал и каждое утро просыпался в моих объятиях. В его глазах была просьба, и в его глазах был приказ. Я вздрогнул, очнувшись от чар, и, опершись о меч, невозмутимо остался стоять на своем месте у алтаря. Граф Монсегюр слегка кивнул и отвернулся. - Ваша клятва, сир, - не поднимая головы, тихо сказала Ванда. - Моя клятва?.. Мремор. Хорошо. Что-то послышалось в его голосе… Словно тоненькая ниточка чуда в ткани реальности, крошечный огонек великого безумия в равнодушном зеркале холодного расчета. И я вдруг понял – всей кожей, всем сердцем, разумом, душой, плотью и кровью я понял, что именно сейчас произойдет. И Ванда тоже поняла. - Александр! – в ее глазах появился самый настоящий ужас. Но было слишком поздно. Разве кто-нибудь сможет остановить бога – избранного, истинного и коронованного?! - Я, Александр Вестник, Ангел Первого Звена Предвечного, - в разлившейся над землей тишине его голос звучал с ужасающе надрывной певучестью сорванного со звонницы вихрем и летящего в бездну колокола, - я, избранный богом-императором этого мира, властью мне данной и жизнью мне дарованной, клянусь: все свои силы и всю свою власть использовать ради свободы, блага и процветания этого мира. Ради свободы и блага людей, населяющих этот мир. И ничто на свете никогда не заставит меня сделать что-либо, что нанесет Земле и ее жителям какой-либо вред или урон, что-либо, что ограничит свободу их выбора, станет поперек их доброй воли. Да будет моя клятва так же крепка и неизменна, как сила, давшая мне власть. Одно движение руки – и он, сорвав венец, небрежно, не раздумывая и не сомневаясь, швырнул его в горящий у подножия алтаря костер. На мгновение в воздухе разлилась тишина – странная, давящая, безумная тишина навсегда остановившегося гигантского космического пульса, а затем… Затем землю потряс такой силы удар, какого она, должно быть, уже не помнила со времен гибели Атлантиды. Мгновенно погасли звезды, и землю накрыла ночь. Только костер, куда магистр бросил свой венец, вспыхнул до небес, словно исполинский цветок, простерши над землей свои жадные лепестки-руки. - Цыганка, - дрогнувшим голосом прошептала Ванда. – Она сделала ЭТО. Я должна была догадаться. Молния ударила в камень, но граф легко, словно сброшенный вечностью со своих плеч длинный желтый шарф, поймал ее в руку и метнул обратно к небу. Раздался новый ужасающей силы удар, над головами сверкнули сразу несколько вспышек, и полил сильный дождь. – Берк, Ванда. Я свободен. Великий магистр спустился с алтаря и взял из моих рук плащ и меч. - Спасибо, Горуа. А затем, повернувшись к все еще не опомнившейся от потрясения Ванде, произнес громко и отчетливо: - Я, Александр Прекрасный, бог-император этого мира, вызываю тебя, Ванда Ясная, на поединок. - Ты хочешь со мной драться? – казалось, она не поверила своим ушам. - Я давно этого хочу, Ванда. Она усмехнулась. Мало- помалу к ней стало возвращаться ее самообладание. Она кивнула на застывшие в напряженном ожидании вокруг алтаря черные фигуры свидетелей. - А, если я прикажу схватить тебя? - Не выйдет, спокойно улыбнулся мой друг. – Ты же знаешь, что я уничтожу всю эту бутафорию, даже не поднимая меча. – А эти, - он задумчиво кивнул на растерявшихся апостолов и Дрие, - эти пусть сами решают, с кем они и на чьей стороне. Останутся со мной, я приму их, нет – с радостью отпущу. Итак, Ванда, твой ответ. Ты принимаешь мой вызов? - А, если я не хочу с тобой драться? - Тога я просто тебя убью. Имею на то право. - И тебя не смутит то, что я женщина? – она смотрела на него с легким удивлением, слегка сдвинув брови; дождевые капли на ее прекрасном лице напоминали рассыпавшийся на снегу жемчуг. – Ты, ведь, кажется, никогда в жизни не поднимал руки на женщину. - Ничего, Ванда. Для тебя я сделаю исключение, милая. В черных глазах мадам Петраш вспыхнули насмешливые огоньки. Однако, кроме насмешки, здесь было еще что-то. Может быть, сожаление? - Хорошо, Александр. Я принимаю твой вызов. Она сделала взмах рукой, и площадка перед алтарем вновь осветилась сиянием невидимых звезд. Дождь лил по-прежнему, но было светло – так светло, что каждая черточка, каждый огонек в глазах, каждый взмах ресниц на лицах стоящих друг против друга мужчины и женщины - ослепительно прекрасного мужчины и изумительно прекрасной женщины – были видны, как под увеличительным стеклом. Все лишние – свидетели, апостолы, Дрие и я – отошли в сторону. Ванда снова повела рукой в воздухе, и в руке ее появился меч, длинный и острый, словно желтая молния. Мой друг сделал то же самое. На секунду они замерли с поднятыми мечами по разные стороны площадки. - Тебе все равно не победить в этой войне, Александр, - сказала Ванда, глядя на великого магистра сквозь сияние своего меча. – Даже если ты меня сейчас убьешь, на мое место придет другой, а затем еще другой. И так бесконечно. - Ну что ж, - на губах моего друга показалась улыбка – отрешенная и влекущая, как пламя жертвенного костра, - вселенная и время тоже не имеют конца. Хотя где-то там, в середине, обязательно должна быть запятая. - Я не совсем понимаю тебя, Монсегюр, - нахмурилась женщина. - А вот в этом и заключается ваша ошибка, г-жа Ясная. Если бы вы стремились понять людей, а не воевать с ними, вы не допустили бы сегодняшнего промаха. Легкое движение, толчок, прыжок, нет, полет к центру площадки – и их мечи зазвенели, запели, как, сталкиваясь, поют над землей свою смертельную песню молнии. Это не был бой двух противников – нет, это был поединок двух стихий. Ужасный по своей силе и противостоянию поединок, подобный тому, в результате которого миллиарды световых лет назад родилась эта Вселенная. Мечи скрещивались, роняя золотые звезды, которые с глухим шипением падали в траву, а сама трава под ногами напоминала серебристую гладь горного озера, в котором отражались сгорающие высоко над землей кометы. Оба противника парили в воздухе в стремительно-замедленном танце-полете, практически не касаясь земли. Черные волосы графа, взметнувшись черной тенью водной точке пространства, тут же, уронив свою тень, перелетали, перемещались в другую точку. Иногда они едва заметно задевали, касались серебристой чешуи Ванды, и тогда между ними вспыхивало пламя и сыпались искры. Несколько раз меч женщины почти касался лица мужчины; несколько раз меч магистра был в миллиметре от груди посланницы звезд, и бесчисленное количество раз звенел воздух, разрезаемый лезвиями, словно золотое лунное желе. А потом… Потом вдруг невидимые чаши весов в руках не видимого свидетеля покачнулись, и одна из них под тяжестью одной-единственной, почти не заметной глазу оплошности (ведь это не ошибка, а просто досадная оплошность – не разглядеть запятую в поэме звезд!) стремительно полетела вниз. В это же мгновение меч в руках женщины, слегка отклонившись в сторону, не успел ответить на сокрушительный удар магистра… Один вздох, взмах ресниц, удар пульса в висок – и Ванда оказалась распростертой на земле, прижатой к земле коленом графа. Пауза, господа Избранники и Проклятые. Должно быть, целую вечность длилось молчание – эта странная пауза, напоминающая смерть. Наконец, колено графа на груди Ванды слегка дрогнуло, а рука, сжимающая над ее головой меч, резко опустилась, несколько раз ударив в землю почти что рядом с невозмутимой чеканкой лица женщины. Тяжело дыша, граф бросил меч. - Воспитание, благородный дон, - Ванда в свою очередь перевела дыхание и улыбнулась. – Правило первое: никогда не бей того, кто в данную минуту не может тебе ответить. Правило второе: будь милосерден. Ну, а если речь идет о женщине, оба правила автоматически возводятся в квадрат. Воспитание, Монсегюр. Человеческая кровь позволила той женщине сделать из тебя человека. - Человека? – чуть слышно, не отводя от Ванды болезненно расширенных вишен-зрачков, переспросил магистр. - Да, Монсегюр. Ангел бы на твоем месте еще тысячу мгновений назад вонзил бы мне в грудь меч. Ты все-таки не в состоянии убить женщину. - Безоружную женщину, - тихо поправил магистр и тут же еще тише додавил: - Я воин, а не палач. - Ну, а, если бы на моем месте оказался сейчас мужчина? Граф усмехнулся – мало-помалу к нему стала возвращаться его обычная невозмутимая оскорбительно-изящная ирония. - Мужчина не стал бы так много болтать на твоем месте, Ванда. Та вдруг тихонько рассмеялась. - Ну, если ты не собираешься меня убивать, тогда слезь с меня, пожалуйста. - Ах, да, конечно, - еще более невинно усмехнулся граф. – Я совсем забыл, что ты предпочитаешь другую позу. Он быстро скатился с нее и, поднявшись, протянул ей руку. - Вставай, Ванда. Надеюсь, твоя гордость не пострадает, если ты обопрешься на мою руку. Я же все-таки бог-император. На мгновение их руки соединились. Женщина по-прежнему не спускала с графа удивленно-насмешливых глаз, в которых временами вспыхивали зеленоватые, словно стрекозы, огоньки искреннего сожаления. - Ты понимаешь, что все это означает, Александр? Он пожал плечами. - Бунт на корабле с применением оружия. Статья и расстрел по законам военного времени. - Ты предпочитаешь шутить?.. Ну, шути, шути. Совсем скоро ты пожалеешь о том, что оставил мне жизнь. - Кристалл? – улыбнулся он. Дождь расчесывал его волосы, влажными пальцами скользя по его телу, словно оплетая его серебристой паутиной чужого желания. Ванда с трудом отвела глаза в сторону и набросила наголову капюшон. - Ты был великолепным любовником, Монсегюр. Мне будет тебя не хватать. Но ты – отступник, мало того, ты – предатель. А с предателями не церемонятся. Ты не привык к боли, а к такой боли, которая тебя ожидает, привыкнуть просто невозможно. Ну, да ничего: возможно, это единственное, что тебя образумит, и ты передумаешь. - Ты все еще на это надеешься, Ванда? – удивился граф. - А что мне еще остается? Ты ведь знаешь, что незаменим, и пользуешься этим. Но всему на свете есть предел – в том числе и терпению Создателей. Если ты пойдешь против них, ты погибнешь. - Считай, что ты меня предупредила, милая. Он резко взмахнул мечом, и дождь прекратился. Он взмахнул еще раз – и воздух вдруг задрожал, на мгновение сделавшись горячим и плотным, как дрожжевое тесто. На какую-то секунду стало нечем дышать, и мне показалось, что я умираю. Я закрыл глаза, а, когда открыл их – все исчезло. Ночь, алтарь, рвущиеся к небу руины древнего храма, лунный луч, напоминающий золотую дорогу в бесконечность и черные тени вокруг алтаря – все растворилось, рассыпалось, распалось, словно карточный домик, как будто никогда и не было…