Ангелы бездны

…Мы стояли в лесу на опушке неподалеку от замка. Вернее, стоял только граф, заложив руки за спину и безотрывно глядя, как над рекой медленно растекается алый рассвет и восходит солнце. Я стоял на коленях, схватившись за грудь руками, и глубоко, жадно дышал – воздух мало-помалу терял свою свою вязкость и становился обычным утренним, прохладным. Рядом на траве, кто где и кто как, вповалку лежали апостолы и Дрие; их мечи, за которые они перед тем, как лишиться чувств, по-видимому, судорожно хватались, валялись рядом. - Ну, ну, mon chere, сейчас пройдет, - не оборачиваясь, ласково сказал магистр. – Еще несколько секунд, и пространственный коридор полностью очистится. - Что с ними? – я озабоченно кивнул на лежащих на земле без движения мужчин. - Ничего страшного. Через пару часов очухаются. Открытие и закрытие пространственного коридора высасывает слишком много силы из обычных людей. -Это тот коридор, по которому ушла Ванда? – догадался я. – И все остальные – все эти свидетели? Он кивнул и протянул руку, подзывая меня к себе. Я подошел и стал рядом. Его рубашка и волосы все еще были мокрыми после ночного ливня, а на груди нежно мерцала печать ангела – она горела спокойным, ровным и как будто бы ласковым светом, как огонек от зажженной на подоконнике свечи. Мой друг был спокоен – его мост был навсегда сожжен этой ночью и не подлежал восстановлению. - Оказывается, это гораздо проще, чем я думал, - лаская глазами розовый шар над рекой, улыбнулся он. – Как полет со скалы головой вниз - когда ты не уверен, чем встретит тебя земля, объятием или смертью. - И что же теперь будет? – я с беспокойством заглянул в его глаза. – Они используют кристалл? - Скорее всего. Ванда сама не может решиться на подобный шаг. Она обязана получить санкцию свыше. - И она ее получит? - Несомненно. - Вы так спокойно об этом говорите? - А что же мне теперь – плакать?.. Я знал, на что иду. - Но Ванда говорила… Что будет, если вы не выдержите пытку кристаллом? - Тс-с-с… Не нужно об этом, mon chere, - он накрепко запечатал мне губы поцелуем, отчаянно ласковым, обжигающим, как лед, и безумным, как надежда. – Все будет так, как будет. Я не хочу ничего знать и вам не позволю. Теперь наша судьба – прыжок вниз, о котором я только что вам говорил. И хочется думать, что внизу нас не ждут острые камни. Когда мы вернулись, замок еще спал. Нас встретила Флер. Мы завтракали на террасе свежеиспеченными булочками с маслом и медом, пирожками с яблоками, свежим виноградом и рахат-лукумом. Граф кормил сладостями Флер, и та, жадно облизываясь, осторожно, стараясь не задеть зубами хрустальных пальцев хозяина, брала лакомства из его рук. - У вас опять нет аппетита? – прикончив блюдо с пирожками, я вопросительно покосился на графа, который задумчиво пощипывал виноградную гроздь – да и то, виноград доставался больше собаке, чем ему. Мой друг грустно улыбнулся и покачал головой. - Ну, нет, так дело не пойдет! Перегнувшись через стол, я протянул ему на ладони кусочек рахат-лукума. - Берите пример с Флер. Помните: даже, когда вы ее выставили прочь из спальни, белок в саду это не спасло. Великий магистр рассмеялся и, ласково глядя мне в глаза, аккуратно взял из моих рук рахат-лукум. Я наклонился было к его губам, чтобы разделить с ним лакомство, но тут сзади что-то резко загрохотало. Это герцог, входя, бросил на пол свой меч вместе с ножнами. - Приятного аппетита, господа. Не возражаете, если я к вам присоединюсь?.. Голоден, как волк! - Конечно, - улыбнулся граф, наливая принцу бокал виноградного вина. – Вы все-таки вернулись? - Ну, я же как-никак ваш гость, - усмехнулся в свою очередь герцог. И, чуть помедлив, добавил: - Г-н Дрие куда-то ускакал. Остальные трое вернулись каждый в свой лагерь. Я не знаю, что они решат. Но, подозреваю, что вы настолько поразили их воображение, что кара Всемогущих их вряд ли испугает. - А вас? - Меня? – герцог залпом осушил бокал и придвинул к себе блюдо с пирожками. – Я уже давным-давно ничего не боюсь. Вернее, боюсь одного. Я не хочу, чтобы самая прекрасная из звезд сгорела над землей ради какого-то там Шекспира, который еще не родился. - И потому вы… - И потому я. Я не буду сражаться на вашей стороне, граф. Ради вас. Ради того, что должно случиться между нами в будущем. Я, как и Ванда, надеюсь, что вы остановитесь – остановитесь прежде, чем Те, Со Звезд решат вас остановить навсегда. А в остальном я – ваш покорный слуга, сир. Вы разочарованы? Граф равнодушно пожал плечами. - Я ожидал этого. Спасибо за откровенность. - Может быть, вы не поняли, - синие глаза герцога с неожиданной нежностью (да-да, именно с нежностью! Никогда бы не подумал, что его высочество способен на такой взгляд!) скользнули по лицу магистра. – Я вам не враг. Напротив, я хочу… - Я понял – вы просто хотите меня спасти. От меня самого. А для этого вам придется меня убить. Что ж – очень гуманно! - Да нет же, черт возьми!.. Тысячу раз нет. Послушайте, сир, монсеньор, граф… Какая разница? Для меня вы были, есть и навсегда останетесь Александром. И мне вовсе не нужно ваше согласие для того, чтобы каждый раз мысленно называть вас по имени. Да, я жесток, самолюбив и равнодушен ко всему, кроме своих страстей. Я эгоист по характеру и от рождения. И, скажу вам честно: мне наплевать, куда катится этот мир и что будет с моими потомками через тысячу лет. Но… У каждого человека, да-да, у каждого человека, даже у самого отъявленного эгоиста есть в этой жизни нечто, бесконечно важное, то единственное, что заставляет палача однажды вздрогнуть от жалости к своей жертве, а садиста отрезать себе руку. Это как толчок крови под сердцем, который способен вернуть к жизни умирающего. Крошечный луч, который растопит льды и вырастит на их месте фиалки. Для меня – это вы. Мечта о вас. Мадлен говорила, что это не любовь, а жажда. Пусть так. Когда-нибудь вы поймете, что эта моя жажда в тысячу раз сильнее, чем все влюбленные нежности и вздохи ваших поклонниц и поклонников. А для этого мне нужно, чтобы вы остались живы. Чтобы эти Вездесущие палачи со звезд не потеряли терпение и не распылили ваше прекрасное тело между звездами и не отправили в иной мир вашу душу. Все это нужно мне самому. А потому я буду бороться за вас и против вас. Мне не нужна ваша смерть, Монсегюр. Мне нужна ваша любовь. - Ах, если бы все наши желания исполнялись так же легко, как легко произносились, - мечтательно улыбнулся граф. – Завтракайте без нас, ваше высочество. Мы вас покидаем. Пойдемте к реке, Горуа. Слегка поклонившись принцу, он вышел. Я догнал его на лестнице. Флер бежала следом, сыто облизываясь – она объелась сладкого и засыпала на ходу. - У вас такой сосредоточенный вид, Горуа, как будто вы сейчас откроете теорему Ферма, - улыбнулся мой друг, оглядываясь на меня. – Я знаю, о чем вы все время думаете, глядя на герцога, но и точно знаю, что это неправда. - Вот как? – я слегка покраснел. – И о чем же я думаю? - О том, что по сравнению с его высочеством вы некрасивы. О том, что ваша внешность оставляет желать лучшего. О том, что нос у вас в папу, а голени – в дедушку. В общем, всех глупостей не перечесть. Я смущенно опустил глаза и виновато улыбнулся. - Это глупо, я знаю – совсем по-детски. Честное слово, мне всегда было плевать на свою внешность. Просто для вас – для вас бы мне хотелось быть красивым. Он остановился и с искренним удивлением посмотрел на меня. - Да кто вам сказал, что вы некрасивы? - Ваше зеркало, - виновато развел руками я. - Ах, мое зеркало. Ну, Вы, видимо, не совсем правильно его поняли. Пойдемте-ка со мной. Он схватил меня за руку и потянул за собой в опочивальню. - Раздевайтесь и идите сюда, - он стал перед зеркалом и протянул ко мне руку. - Да чего я там не видел! – слабо отбрыкивался я. - Не хочу. - А я вам говорю – идите сюда! Граф буквально сорвал с меня рубашку и камзол и подтолкнул к зеркалу. Я нехотя взглянул и - потерял дар речи! Кто бы мог подумать, что за какие-то две недели человеческое тело может настолько измениться?.. Я больше не был гадким утенком, худосочным щенком – нет! То ли благодаря ежедневным упражнениям с мечами и брутами, физическим нагрузкам до седьмого пота, от которых тело сперва болело, как отбивная, а затем звенело, как струна, то ли благодаря ежедневному купанию в ледяной воде, а, может, и благодаря еженощным любовным забавам, во время которых страсть заставляла звенеть каждую мышцу, но тело мое отныне и навсегда утратило мальчишескую угловатость и стало…О, господи!.. Из зеркала на меня смотрел юный воин с загорелой, оливково-гладкой, словно отполированной водой, ветром и руками моего друга кожей, мускулистым и поджарым, как у молодого гончего пса, телом. Лицо на фоне отросших белокурых волос казалось совсем смуглым и, должно быть, из-за постоянного общения с магистром, приобрело аристократическую утонченность и едва заметный налет благородной грусти. От удивления я сделал шаг вперед и потрогал отражение рукой: стоящий по ту сторону стекла стройный белокурый юноша с голубыми глазами сделал то же. Без всякого сомнения, это и вправду был я! - Я не знаю, что сказать, - растерянно улыбнувшись, я посмотрел на друга, который стоя неподалеку, задумчиво наблюдал за мной своими удивительными черными глазами, так похожими и на бриллианты, и на черные лилии с капельками утренней росы в золотистой чаше зрачков. – Это просто чудо. Говорят, что, стоит кусочку железа полежать рядом с магнитом, как он намагничивается и сам начинает притягивать железо. Граф тихонько рассмеялся. - Ну, судя по вашему стремлению говорить притчами, вы правы… Вам нравится? – он кивнул на зеркало. Я смущенно улыбнулся. - Главное, чтобы нравилось вам. - А разве по мне не видно? Мой друг положил руки мне на плечи и слегка подтолкнул к постели… В ту ночь он долго лежал у меня на груди, расплескав свои изумительные волосы по моим плечам. Он был нежен – душераздирающе, убийственно, до боли нежен. Он гладил мои волосы, легонько, кончиками пальцев касался моих ресниц, губ, бровей… Он смотрел на меня с такой любовью и такой тоской, будто бы заранее переживал близкую разлуку. Мне вдруг сделалось страшно – будто бы ледяной ветер, ворвавшись в окно, опалил своим дыханием нежный вишневый цвет. Я задрожал всем телом, чувствуя, как под кожу вонзаются миллионы безжалостно -тревожных иголок. - Холодно, mon chere? – тихонько спросил он. – Закрыть окно? - Нет-нет, не вставайте! – я порывисто и крепко прижал его к себе так, что мои губы оказались на волосок от тайны его губ, и прошептал, жадно вдыхая его дыхание: - Не бросайте меня, Александр! Он задрожал – внезапно и сильно, словно моя дрожь передалась ему. В глазах его, расколов чарующую черноту его вишен-зрачков, вспыхнули ледяные осколки боли. - Что за глупости вы говорите, Горуа? – сказал он хрипло и попытался отстраниться, но я не отпустил его. Он приложил усилие, он не шутил, он действительно хотел отстраниться, вырваться, убежать от ответа – страшного ответа на мой безжалостный вопрос. Но я напрягся, я собрал все мои силы – силы, которые давала мне кровь ангела, и мои собственные, одному богу ведомые силы, и я - удержал его. - Обещайте, Александр. Обещайте, что никогда меня не оставите! На секунду в его глазах мелькнуло изумление – он покосился на плотное кольцо моих рук, на которых жгутами вздулись мышцы и вены. - Ох, mon chere, mon chere, что вы со мной делаете, - прошептал он с таким надрывом, будто мои вздувшиеся вены были его венами – теми, что опоясывали его сердце, которое сейчас трепетало и билось так близко от моего сердца. - Обещайте, умоляю. Я…я не знаю, что будет, если я потеряю вас. И вдруг всхлипнул, прижался своими горячими губами к тому месту на моей руке, где от усилий лопнула кожа, и – стал любить меня… Любить внезапно, безумно, неистово. Так на сонный полуночный берег внезапно обрушивается цунами, сметая все на своем пути – так и на меня обрушились волны его фантастической, убийственной для смертного, ведомой только ангелам, да ледяному сиянию далеких звезд, неземной страсти. Нас подхватило и понесло ураганом куда-то между безднами. Он яростно сплетал мои руки со своими, раскинув их по форме креста. Его волосы трепетали на моей груди, словно черное пламя. Его губы то и дело роняли раскаленные поцелуи на мои губы – наверное, именно так погибали звезды в объятиях космического абсолюта. «Да ведь он же сейчас просто не контролирует себя! – понял я, наконец. – Сейчас он такой, каким сотворили его Вездесущие!.. Вот она, значит, какова – любовь ангела…» …Я пришел в себя от его рыданий. Он плакал, сидя на полу у окна и уткнувшись лицом в колени – плакал страшно и горько, безумно, не сдерживаясь. Никогда еще, даже после смерти Мари, я не видел, чтобы он так убивался. - О, господи, монсеньор! – скатившись с кровати, я в один миг оказался рядом с ним. – Я вас расстроил? Скажите! Я сделал что-нибудь не так? Он вдруг перестал плакать и медленно поднял на меня глаза, которые от слез, как ни странно, сделались еще прекраснее, словно вышедшие из берегов черные озера. - Глупый мальчишка… Ах, какой же вы еще глупый маленький мальчик! – он взял мое лицо в свои ладони и сказал тихо-тихо, так, будто сдувал с моей щеки ресницу: - Я обещаю и клянусь вам: я никогда не покину вас и всегда буду с вами – даже, если нам придется расстаться. Я буду здесь ( он приложил руку к моему сердцу), и здесь (он приложил руку к моим глазам). А потом наступил тот день и та ночь. …Мы лежали у камина, утопая, словно в траве, в изумрудной зелени ковра. У меня кружилась голова, и стучали зубы от предчувствия близкой беды. А мой друг был спокоен и слегка отрешен. Он перебирал мои волосы, с улыбкой шепча на ухо: «Вы похожи на викинга, Горуа. Белокурого воина-викинга.» - А вы…вы, - глотая слезы, хрипло отвечал я, - вы не похожи ни на кого. Ванда права – другого такого нет во Вселенной. Вы… - Не нужно,mon chere, - он прижал палец к моим губам, - я знаю. И мы пили кофе, и мы целовались, и я проливал кофе на его рубашку, обжигая пальцы о звезду на его груди, как бабочка в паутине, запутавшись пальцами в сонном вихре его волос. А потом – потом вдруг его губы из сладких сделались солеными. И рубашка на его груди вспыхнула, словно факел. - Александр, - в ужасе прошептал я и захлебнулся его кровью. И мир рухнул и распался. И все утонуло в его глазах – пространство и время, и раненая колючими звездами ночь за окнами, и мое испуганное лицо, и Ванда, стоящая в дверях с небольшим черным камнем в руке, сверкающим, словно глаз сатаны. Кровь из губ великого магистра хлынула густой черной волной, заливая комнату. Кровь сочилась из пылающей на его груди звезды, и рубашка его горела и плавилась, скользя по телу раскаленными пальцами. Нечеловеческая боль, вспыхнув в его глазах, невидимой волной прокатилась по телу – он упал на пол, попытался встать и снова упал, забившись, словно сметенная ураганом чайка… Из груди его вырвался раздирающий душу стон. - Прекратите! Вы не смеете! – обезумев от отчаяния, я стиснул ку-лаки и бросился на Ванду, но уже через мгновение, отброшенный мощным порывом невидимого ветра, корчился от боли в углу – меня с размаху швырнуло несколько раз о стену, ударив затылком о мраморную перегородку. Высоко держа над головой камень, Ванда вошла в комнату. Следом за ней вошли Дрие и герцог – оба смертельно бледные и словно слегка растерянные – видимо, ни тот, ни другой не ожидали столь быстрого и столь убийственного эффекта. За ними маячило несколько уже знакомых мне фигур в черных капюшонах. В одно мгновение комната наполнилась людьми и светом. В считанные секунды покои графа Монсегюр превратились в раскаленную от боли пыточную камеру. - Вот и все, Александр, - стоя над великим магистром, Ванда держала над ним кристалл, черные лучи которого, образуя один непрерывный, ослепительно яркий и острый, как стрела, луч с пылающей на груди графа звездой, словно по ниточке, вытягивали жизнь из его прекрасного тела. – Я тебя предупреждала, но ты не прислушался. А, значит, пришло время познакомить тебя с черным кристаллом. Граф запрокинул голову, глядя на Ванду – сквозь непереносимую боль в его глазах светилась… Нет, вовсе не ненависть, и, уж конечно, не сожаление или раскаяние. Это была грустная насмешка – над ней, над миром, над теми, кто считал себя вправе управлять этим миром. И – над самим собою. Не князь и не пешка – Над богом насмешка. Пусть краток мой век, Но я – человек. Он прошептал это очень тихо, но отчетливо, из последних сил выговаривая, чеканя каждое слово – вместе с толчком крови, вместе с бешеным пульсом пылающего на его груди знака ангела. - Японская поэзия? – жестко усмехнулась Ванда, поднеся кристалл почти к самому лицу магистра. - Нет, - на лбу его и на висках четко обозначились голубые кресты стонущих и рвущихся на части переплетений-вен. – Просто стихи. Могу прочесть Шекспира, но он родиться только через триста лет. - Родится? – голос Ванды на мгновение дрогнул. - Непременно, милая, непременно, - слетела с губ моего друга розовая бабочка кровавой насмешки-улыбки. - Прекратите! – за спиной женщины бесшумно возник герцог; тяжело дыша, он во все глаза смотрел на умирающего у его ног юного бога. – Вы его погубите, Ванда. Немедленно прекратите! - Прочь! – не оборачиваясь, мадам сделала легкий пасс рукой, и его высочество с силой швырнуло о двери, как ураган щепку. – Не вмешивайтесь, когда вас не просят, принц. Погрузив руку в залитые кровью, спутанные волосы графа, она прошептала ему в лицо: - Покорись, Александр. Зачем ты делаешь ЭТО с собой – ради чего и ради кого? Ради тех людишек, которые загаживают этот мир войнами и дурными болезнями? Или ради тех подонков, которые в далеком будущем будут сбрасывать бомбы на беззащитную землю?.. А, может быть, ради влюбленных глаз своего юного героя, который даже в постели так ни разу и не осмелился сказать тебе «ты»? Граф Монсегюр покачал головой. - А ты, оказывается, дура, Ванда, - захлебываясь кровью, почти беззвучно прошептал он. – Ты так ничего и не поняла – наверное, именно потому, что с тобой мы никогда не были на «вы». И он рассмеялся – кровь брызнула в лицо Ванде; она отшатнулась, с изумлением, почти с ужасом глядя на распростертого у ее ног – противника? Любовника? Бога?.. - Покорись, Монсегюр! Ты должен покориться. И вдруг – кровь перестала идти. Комната вздрогнула, словно от легкого толчка незаметно подкравшегося землетрясения – и вместе с толчком тело графа еще раз несильно дернулось и замерло, вытянувшись в струну. - Черт! – Ванда выронила кристалл и, быстро наклонившись над графом, приподняла пальцами его неподвижные веки. – Проклятие!.. Как такое могло случиться?.. Клянусь, я в жизни не видел ее такой удивленной и растерянной. - Что с ним? – голос Дрие дрогнул; на подкосившихся ногах он подошел и стал на колени рядом с Вандой. - Он умер? – безжизненно прошептал из своего угла герцог. - Нет!!! – закричал я, порываясь подняться на ноги. Голова гудела и кружилась – я поднялся и снова упал. - Ублюдки, сволочи, убийцы!.. Что вы с ним сделали? Ванда мрачно сдвинула брови. - Заткните щенка, падре Стефан, - даже не взглянув в мою сторону, кивнула она Дрие. Тот встал и подошел ко мне. - Не нужно так кричать, юноша, - удар сапогом в живот заставил меня замереть от дикой боли. – А тем более не нужно бросаться нехорошими словами. Еще один удар в лицо – и я захлебнулся кровью. Как ни в чем не бывало, отец Стефан снова наклонился над магистром. - Что с ним, мадам?.. Он – жив? Ванда подняла голову: безмерное удивление в ее глазах боролось с таким же безмерным восхищением. - Он…он ушел от нас. Просто взял и ушел. - Ушел?! – почти одновременно воскликнули священник и принц; я вопросительно поднял залитое кровью лицо – что за шутки? – Куда ушел?.. Как ушел?.. - Во внешние миры. А вот – как?.. Мне бы это тоже хотелось знать, - она осторожно коснулась бледного, словно зимний туман над озябшей рекой, хрустально-прозрачного лица магистра. – На моем веку еще ни разу не было ничего подобного. Прорваться сквозь магическое кольцо кристалла невозможно – он блокирует любую энергию. А великий магистр каким-то образом это сделал – он прорвал блокаду кристалла и сбежал. О, господи, неужели… Какой же нужно обладать силой в таком случае – я не представляю! Мне нужно посоветоваться с Высшими. Кажется, они опять ошиблись на его счет. Неожиданно раздался громкий смех – истерические нотки смеши-вались с откровенным злорадством и какой-то детской звенящей радостью. Это смеялся из своего угла герцог. - Да я смотрю, у вас, г-да ангелы, ошибка на ошибке и ошибкой погоняет, - сквозь смех с трудом выговорил он. – Теперь я понимаю, почему в этом мире так много нелепостей! В ответ Ванда бросила на него такой яростный взгляд, что, казалось, из глаз ее вот-вот брызнут ядовитые россыпи иголок. - Или вы немедленно замолчите, ваше высочество, или у вас будут большие неприятности. - Его можно как-нибудь вернуть? – озабоченно вглядываясь в не-подвижно-бледное лицо графа, спросил Дрие. Ванда горько усмехнулась. - Вернуть? А вы представляете себе, падре Стефан, количество миров во Вселенной?.. Их не тысячи, и даже не миллионы. Их миллиарды миллиардов. Всей вечности не хватит гоняться за ним по этим самым мирам. Нужно, чтобы он сам захотел вернуться. Иначе достать его просто невозможно. - И каким же образом это сделать? Ванда задумчиво посмотрела на меня. - Нам поможет мальчишка. - Да ни за что! – тщетно пытаясь остановить хлещущую из рассеченной губы кровь, прошипел я. – Я не собираюсь помогать вам, хоть режьте. - Хоть резать, говоришь? – она жестко усмехнулась. – Хорошая мысль. Думаю, что наш прекрасный друг не замедлит вернуться, если мы начнем отрезать от его любовника кусочек за кусочком. Я невольно побледнел – они ведь не шутят, садисты несчастные!.. - А как монсеньор узнает, что мы заставляем мальчишку страдать? – заинтересованно взглянув на меня, быстро подхватил Дрие. Ванда осторожно вытерла кровь с лица графа: честное слово, даже сейчас, в эти минуты, вынося нам обоим страшный приговор, она искренне любовалась им. - Боль своего возлюбленного Монсегюр почувствует, даже будучи в ином конце Вселенной, - сказала она с горечью, но решительно. – Вы разве еще не поняли, Дрие, что он и в самом деле отдал этому маленькому щенку свое сердце?.. Ненавидящий взгляд Дрие тут же вперился в мое лицо. Я ответил ему тем же. - Замечательно, - сказал священник и вынул меч. - Да вы спятили, падре! – Ванда сердито взмахнула на него рукой. – Во-первых, мы не имеем права так просто трогать мальчишку – в его жилах кровь ангела, а теперь еще и императора. Нужно получить специальное дозволение Высших для того, чтобы пролить священную кровь. А, во-вторых, нам лучше сейчас убраться отсюда – и чем скорее, тем лучше. Эти чокнутые маги с Алгола могут вмешаться. Я их, конечно, не боюсь, но от них всегда столько шума – не люблю, когда путаются под ногами. А потому мы сейчас возьмем магистра и его щенка и отправимся в такое место, где нас не найдет и не почувствует ни один маг. - Это куда же? – тихо спросил герцог. Он уже пришел в себя и поднялся, держась за голову – на затылке у него виднелась приличная шишка. - Скоро узнаете, - Ванда задумчиво перевела взгляд с Дрие на герцога. – А сейчас вы, ваше высочество, возьмете магистра, а вы, отец Стефан – мальчишку, только не калечить. И – прочь из замка, покуда нас никто не видел. Принц с готовностью подхватил на руки моего друга, но Дрие тут же мрачно перегородил ему дорогу. - С какой стати это должен делать его высочество? – с вызовом глядя в глаза герцогу, спросил он. – Мадам ему больше доверяет? - Да, - усмехнулась Ванда. – Принц Андрэ в достаточной степени себя уважает для того, чтобы не воспользоваться бесчувственным состоянием другого для удовлетворения своих личных потребностей, как бы сильны эти потребности в отношении этого другого не были. В отличии от вас, падре. Отец Стефан скрипнул зубами, но подчинился. Подойдя ко мне, он легко, словно мешок с шелухой, вздернул меня на ноги. - Пойдем, гаденыш. И без глупостей. Ну, ничего – пусть только Мадам получит дозволение!.. Он крепко связал ремнем мне руки за спиной и толкнул к дверям. Под окнами бесшумно били копытами бесшумные черные кони. Огромные, вздыбленные, гривастые, с красными глазами – кони-тени, кони-призраки. Я в ужасе отшатнулся. Тем временем принц Лотарингский легко запрыгнул в седло и, усадив перед собой бесчувственного магистра, крепко обхватил его рукой, чтобы тот не соскользнул вниз. - Смотрите, не забывайте поглядывать на дорогу, ваше высочество, - ядовито замети Дрие, - а то еще вдруг заплутаете. С такой ношей легко потеряться или заблудиться на часок-другой. А еще лучше – на всю ночь. Правда, принц? Герцог передернул плечами и покосился на Дрие с откровенной гадливостью. - Не равняйте всех по себе, святоша, - сквозь зубы бросил он. – И, мой вам совет – держитесь от меня подальше, иначе я за себя не ручаюсь!.. - Вы что же – угрожаете мне? – Дрие сжал меч. Но тут вмешалась Ванда. - Что за грызня, г-да апостолы?.. А, впрочем, какие вы апостолы? Вы сейчас больше похожи на бродячих псов, никак не желающих поделить между собой лакомую косточку. Какие же вы все-таки, люди – низменные создания! Есть ли на свете предел вашей грубой примитивности, вашим идиотским инстинктам?.. Немедленно прекратите пялиться на графа и садитесь на лошадей! Время не терпит. И тут… - Ни с места, уважаемые. Не делайте лишних движений, если не хотите получить в грудь стрелу. Из-за деревьев бесшумно, словно призрак, вынырнул капитан д*Обиньи, за ним – десятка два рыцарей; в кустах неподалеку угадывались фигуры лучников. - А, ну наконец-то, герои-ангелоборцы пожаловали! - пренебрежительно фыркнула Ванда. – А мы уже вас заждались. С дороги, г-н д*Обиньи, если не хотите неприятностей! - Что с монсеньором? Куда вы его везете? - Не ваше дело. Убирайтесь! Грэдо плэк. - Стреляйте! – дал капитан команду лучникам. Зазвенела тетива, и воздух вздрогнул. Но… Стрелы не достигли цели. Ванда резко вскинула вверх свои прекрасные руки, и стрелы, словно ударившись о невидимую преграду, замерли в воздухе, а затем, как хворост с сухим шелестом упали на землю. - Вот чертова баба! – отчаянно выдохнул капитан. Но это было не все. Мадам легонько повела левой рукой, и – воздух задрожал и сгустился. Мгновение – и раскаленная стена огня, вытолкнутая рукой снежноликой красавицы, обрушилась на растерянно замерших в недоумении и ужасе людей. Послышались крики, проклятия и стоны умирающих. А я… Воспользовавшись тем, что Дрие, как истинный садист, от-влекся на столь впечатляющее зрелище, я изо всех сил ударил его ногой в живот (честно говоря, я целился несколько ниже, но он в самый последний момент успел увернуться) так, что тот сложился пополам, и метнулся в сторону отброшенных огнем рыцарей. - Где монсеньор? – Виктор д*Обиньи рванул меня за плечи, отстраняя от горящих деревьев, которые, вспыхнув, как спички, падали на дорогу. - Он на лошади с принцем… Ради бога, сделайте что-нибудь! Они ведь сейчас уедут. Однако сделать было ничего невозможно – по крайней мере нам, людям. Ванда снова взмахнула рукой – и земля под нашими ногами задрожала; нас швырнуло в сторону, словно бурьян под руками садовника. Я рухнул куда-то набок, связанные руки помешали мне вовремя уклониться, и через мгновение на меня, хрипя и стеная, упала подкошенная огнем, издыхающая лошадь. А еще через мгновение из кустов с рычанием тигрицы, у которой только что на ее глазах освежевали ее детенышей, выскочила Флер. Обнажив клыки и вздыбив, как черный щит, мохнатую холку, она ринулась к Ванде. Однако женщина только усмехнулась и бросила в собаку что-то похожее на вишневую косточку. В ту же минуту новый удар потряс землю, и стена пыли, земли, травы и огня отбросила собаку далеко в сторону. Послышался жалобный и отчаянный вой. Я закричал и, задыхаясь, попытался выбраться. Но бьющаяся в агонии лошадь еще сильнее придавила меня, я почувствовал, как затрещали мои кости, но – выдержал!.. Человек, обычный человек, на моем месте уже давно бы превратился в лепешку. Спасибо крови ангела – будь она проклята и черт бы ее побрал со всеми Всемогущими, вместе взятыми!... Последнее, что я увидел – это черные кони-призраки, убегающие ввысь по лунной дороге. Я застонал от отчаяния: ведь один из всадников был моим другом, тем, кого я, быть может, никогда уже больше не увижу. - Эй, Горуа, вы живы?.. Черт возьми, ну и угораздило же вас! Мгновение – и придавившая меня к земле невыносимая и болезненная тяжесть исчезла. Я застонал и вздохнул наконец-то полной грудью. - Где они? - Уехали. Точнее – улетели, черт возьми! Никогда бы не подумал, что такое возможно. Как птицы, мать твою. Я сел рядом с капитаном. Камзол на нем дымился, штаны на коленях обуглились, рукава обгорели. Волосы и брови – в саже. Наверное, и у меня вид был не лучше, однако меня тревожило совсем другое. - Руки развяжите. Один взмах кинжала – и руки мои оказались наконец-то на свободе. Я с наслаждением потер ноющие запястья – что и говорить, Дрие связал меня на совесть. - Ну, у этой Мадам и хватка, - задумчиво посмотрел в небо капитан так, словно пытаясь разглядеть в облаках след черных лошадей-призраков. – Только ручкой взмахнула, и 20 моих рыцарей отправились к праотцам. Плюс 10 лучников. Ума не приложу, что нам теперь делать. - А я знаю! Я взглянул на капитана. Голова все еще кружилась, но дрожь в руках прошла. Я нащупал на груди кольцо монсеньора – оно было теплым и пульсировало, словно крошечное сердечко. Значит, он жив и ждет меня!.. - Я знаю, что нам делать. Одним нам не справиться, даже, если вы положите всех рыцарей, что есть в замке. Мы должны попросить помощи. - У кого? – опешил капитан. – У короля? Так он только рад будет избавиться от магистра. Сами понимаете – оскорбленная королевская гордость. - Нет, д*Обиньи, король здесь ни при чем. Поедемте со мной, и вы все узнаете. Готовьте лошадей. - Мы поедем вдвоем? – еще более удивился капитан. - А разве нам еще кто-нибудь нужен? Где-то совсем рядом в кустах послышался жалобный, почти человеческий стон, затем тихий скулеж, и через мгновение перед нами появилась Флер. Живая!.. - Вот тебе раз – жива! – радостно воскликнул капитан. - Милая моя! – протянув руки, я крепко прижал собаку к груди. Да, она и вправду была живая, но, отнюдь не невредимая. Огонь опалил ей уши, и их обугленные кончики вздрагивали от боли, словно несчастные затравленные зверьки. На боку, чуть повыше живота была глубокая рана – видимо, рассекло камнями, когда собаку ударной волной швырнуло в сторону. - Вот бедная. Ведь увяжется за нами, как пить дать. И перевязать нечем, – капитан вздохнул и ласково потрепал ее по выгоревшей пятнами шерсти. – Ну, да ничего, она ведь собака – заживет. Минут через 10 я и капитан, выбрав лучших лошадей на конюшне, мчались лесом по направлению к водопаду. Флер, молча, сцепив зубы, бежала следом. Она прихрамывала, припадая то на одну, то на другую лапу, но упрямо не хотела отставать. Через несколько часов мы были на месте.