Ангелы бездны

В то же мгновение на другой стороне обрыва в темноте словно вспыхнула ослепительная звезда, разгораясь все сильнее и ярче, пока один из ее желтых лучей не вытянулся, подобно гигантской руке в нашу сторону. Он лег через водопад, словно желтый сияющий мост из тысячи крыльев сотен тысяч лунных мотыльков или крошечных эльфов, которые пожертвовали своими крыльями для того, чтобы два человека смогли безбоязненно сделать шаг над бездной. - Пойдемте, капитан, - сказал я и, не оглядываясь, пошел первым. В темноте водопад представлял собой зловещее зрелище: вода с шумом бурлящими черными потоками падала вниз, а лес на другой стороне обрыва напоминал затаившегося перед нападением огромного дракона. Перекинутая через бездну жердочка казалась тонкой белой ниточкой, ее почти не было видно. - Вот черт! – выругался капитан, подойдя к краю обрыва. - Да, - я почесал затылок. – В темноте нам точно не перейти, придется ждать рассвета. «Не нужно ждать рассвета – дорога каждая минута, - внезапно раздался у меня в голове тихий, невозмутимо-вкрадчивый голос Домиана; от неожиданности я пошатнулся и схватился руками за голову. – Переходите мост, вас ждут. Д*Обиньи отпустил заковыристое ругательство, повторить которое не представлялось возможным, и пошел следом. Флер, с опаской переставляя лапы, словно боясь обжечься, потрусила за нами. Мы перешли водопад. У самого края обрыва на том берегу нас ожидали Домиан и Мадлен. В руках молодого мага был небольшой, величиной с яблоко хрустальный шар – это его лучи проложили нам дорогу над пропастью. - Что с монсеньором? – без предисловий тут же спросил Домиан. - Он в опасности? – подхватила Мадлен; в темноте ее голубые глаза казались угольно-черными, как у лесной ведьмы. Она, как и прочие маги, теперь была одета в белоснежные одежды, с алыми лентами в свободно струящихся на плечи белокурых волосах. Сейчас эта очаровательная весталка ничем не напоминала манерную и капризную дамочку – фаворитку герцога Лотарингского. - Я…я не знаю, – ответил я, с трудом подбирая слова. – Могу сказать только одно: он жив. И он – в руках у своих врагов. Вернее, даже не врагов – скорее, наоборот… Черт, не знаю, как и сказать! Домиан задумчиво пожал плечами и улыбнулся. - Я бы назвал это так – «злейших друзей». Его увезли ангелы? - Да. И, кажется, они хотят его сломать. Домиан кивнул. Мадлен, ахнув, прикрыла рот ладонью. - Пойдемте с нами. Я созвал своих людей на совет. Мы ждали только вас. Я не могу, не имею права ничего предпринимать без одобрения племени. Пойдемте к костру, Горуа. И вы, капитан. О, да вы не одни!.. Он наклонился над сидящей между нами Флер. - Бедная собачка, досталось тебе! Ну, да ничего – сейчас я тебе помогу. Он протянул руку и, словно гладя, провел ладонью несколько раз по обгорелой шерсти собаки. В то же мгновение по телу Флер словно бы пробежал легкий ветерок, который смыл, сбросил, разгладил обгорелую шерсть, кровь и раны. Собака вздрогнула от неожиданности и села на задние лапы. Кисточки ее ушей, целые и невредимые, черными флюгерами снова взмыли вверх. А ужасная рана на боку исчезла без следа. - О, да вы тоже умеете исцелять раны! – искренне удивился капитан. Маг скромно потупился. - Немножко. Честно признаться, ваша питомица – чуть не первый мой пациент. Но пойдемте, нас ждут. На большой поляне у реки, там, где всего две недели назад великий магистр пленял слушателей своим удивительным голосом, теперь собрались маги. Их было человек 50, мужчин и женщин. На этот раз они сидели, молча, подобравшись, то и дело с тревогой оглядываясь по сторонам. Нас действительно ждали. Как только мы подошли, несколько десятков глаз вопросительно, настороженно, с ожиданием и надеждой устремились в нашу сторону. - Здесь только те, кто прошел обряд посвящения несколько лет назад, то есть, зрелые и опытные маги, - объяснил Домиан. – Остальные нам сейчас не помощники. Итак, дамы и господа… Он остановился перед костром в центре поляны и вытянул вперед руки с хрустальным шаром на ладонях. - Итак, друзья. Вы все знаете, что случилось. Великий магистр попал в беду, ему требуется наша помощь. Однако на сей раз, нашими противниками будут не люди, а те, кто куда опаснее, сильнее, безжалостней и беспощадней. Наши давние враги – те, кто захватил наш мир и считает его своим без всякого на то права. Те, кто хочет лишить нас будущего – нашей истории, нашей судьбы, самой жизни, наконец. Это ангелы. Борьба против ангелов может оказаться не только опасной, но и бессмысленной – они сильны. И не просто сильны, а всесильны. Если мы вступим в эту войну, многие из нас погибнут. Даже не так: немногие из нас останутся в живых. - А, если не вступим? – глядя на огонь, тихо спросила Мадлен. - А, если не вступим… Что ж. Наш мир исчезнет. А мы сами – и мы, и люди – станем марионетками в руках Всесильных, подсобным материалом, глиной, чистым холстом, на котором и из которого они будут создавать свой мир и свое будущее для нас, исходя из их представления о гармонии и совершенстве. Мы потеряем все, что имели, и все, что должны будем иметь через тысячи лет. Выбирайте, дамы и господа. Вас никто не неволит. Вас никто ни к чему не принуждает. Пусть сейчас каждый из вас подумает над тем, что я сказал, и каждый из вас сам для себя примет решение. Видите шар у меня в руках?.. Если решение ваше будет совпадать с моим, если вы отважитесь вступить в борьбу, шар сделается красным, как кровь Спасителя. Ну, а, если большинство из вас ответит отказом, решит, что наше дело – сторона, шар останется таким же, как сейчас – хрустально-белоснежным, как… Как ладони монсеньора, который, возможно, в эти минуты принимает нечеловеческие страдания за то, чтобы наше «завтра» было нашим и только нашим. Наступила тишина – такая тишина, что слышно было, как звенит потревоженный чужим дыханием воздух. Люди сидели вокруг костра, молча, не глядя друг на друга. В их глазах, словно в осколках разбитого зеркала, танцевало пламя, отражалось пламя, в них рождался (а, может быть – умирал?) новый день. Затаив дыхание, я смотрел на шар. В полумраке капитан нашел мою руку и крепко сжал – рука его была холодной, как лед, и слегка дрожала. Если уж д*Обиньи изменила выдержка, то что и говорить обо мне: мое бедное сердце то проваливалось в бездну, то, подобно гончей, пускалось опрометью куда-то непроходимыми дебрями тревожного и мрачного ожидания. - Смотрите, смотрите! – вдруг тихонько воскликнула стоящая рядом Мадлен. Где-то в центре хрустального шара внезапно вспыхнула алая искра, затем еще, и еще одна. Шар вздрогнул, словно стряхивая с себя сон и оживая, по нему отчетливо пробежали розовые волны – одна, другая, третья… И с каждой волной, с каждой новой искрой он неудержимо и бесповоротно изменял свой цвет. Бледно-розовый, как лепесток магнолии, затем – цвета убегающих за горизонт летних облаков, и еще через мгновение – алый, словно спелые лесные ягоды. А через минуту – ярче крови и краснее вишневого сока. И, наконец – темный, сочный, густой, почти багровый, как запекшаяся кровь на истерзанных болью губах моего друга. - Довольно! – выдохнул Домиан, поднимая шар высоко над голо-вой. – Довольно, я понял. Все видят? Все понимают, что это значит? По поляне прокатился вздох. Восторг, одобрение, озарение, жажда деятельности нескольких десятков глаз и нескольких десятков сердец – все было в этом вздохе. Так, словно те, кто собрался сейчас на этой поляне, были одними глазами и единым сердцем. - Мы все пойдем! – протягивая к огню руки, сказала Марфа. – Раз прекрасному г-ну нужна наша помощь, то… - …то помочь ему сможет разве что Марфа со своей первой ступенью посвящения, да и то неполной. Голос раздался совсем рядом – громкий, хлесткий, ироничный, он, словно ушат ледяной воды, выплеснулся на разгоряченные всеобщим воодушевлением головы молодых магов. Все разом умолкли, подобрались и насторожились. Губы Домиана дрогнули в легкой усмешке – он медленно обернулся. Мы с капитаном - тоже. Мать Эрика стояла в нескольких шагах от нас. В темноте ее грубоватое, загорелое, крестьянское лицо казалось почти черным, а зеленые глаза, словно пропитанные океанской бездной, казалось, жили сами по себе, не принадлежа ни этой странной, одетой в длинную, грубо скроенную и украшенную рунами рубаху, женщине, ни вообще – этому миру. Чуть поодаль за ее спиной я увидел Зингареллу – цыганка робко жалась к дубовым стволам и старалась казаться незаметной. - Вы хотите нам что-то сказать, мать Эрика? – выступил вперед Домиан. Флер тихо гавкнула, но тут же под быстрым взглядом колдуньи осеклась, умолкла и спряталась за мои ноги. - Здравствуй, юноша, - не отвечая на вопрос мага, женщина кивнула мне, как старому знакомому. – Говоришь, что сегодня ночью в замке было жарко?.. Так жарко, что вы с капитаном д*Обиньи подпалили себе штаны? (она сдержанно хмыкнула, или, может быть, хохотнула – я не понял) Ну, давай, рассказывай, как было дело. - Да вы ведь все и сами прекрасно знаете, - удивился я. По лицу женщины пробежала загадочная усмешка. - Твой возлюбленный тебе уже, кажется, говорил, что всего не знает даже бог, не то, что бедная земная провидица. Не тяни время – рассказывай. Я хочу услышать все это от тебя. И она невозмутимо опустилась на пенек в центре поляны. Мне ничего не оставалось делать, как подчиниться. И я стал рассказывать – о черном кристалле, о Ванде, о пылающей на груди великого магистра звезде и о пролитой им во имя и ради нас крови. По мере того, как я говорил, лица сидящих вокруг костра магов бледнели и мрачнели, а глаза загорались негодованием. И только лицо колдуньи хранило невозмутимость каменного идола. Наконец, я умолк, и все присутствующие вопросительно посмотрели на мать Эрику. - Ну и дела! – она задумчиво поправила на голове повязку с рунами. – Так ты говоришь, магистр ухитрился прорвать блокаду кристалла? - Я не знаю. Ванда так сказала. Мать Эрика рассмеялась – удовлетворенно, с каким-то лукавым девичьим озорством. - Ну, Монсегюр, ну, красавец!.. Честно говоря, я не ожидала. Даже, если он тот, о ком говорит пророчество, кольцо кристалла непробиваемо для посторонней энергии. Оказывается, всякое утверждение в этом мире относительно, а так называемая «невозможность» того или иного явления очень условна. Вы, милейшие г-да маги, хотя бы понимаете, что все это означает? Сидящие у костра молодые люди с недоумением переглянулись. - И что же это означает? – спокойно задал вопрос за всех Домиан. - А означает это, дамы и г-да, то, что этот мальчик, в руках которого сосредоточена судьба нашего мира, силен так же, как и породившая этот мир Великая Основа, Мать всего сущего. Он не нуждается в подпитке никакой чужой энергии, поскольку сам является источником энергии – дикой, могучей, первозданной, той, которой не страшны никакие черные дыры, потому что она сама их породила, как галактики, как звезды и планеты. Возле костра снова повисла пауза – все замерли, словно громом пораженные. - Но, тогда почему же, - робко начал Домиан, - почему он не стал бороться, а ушел в другие миры?.. Он ведь мог стереть с лица земли и Ванду, и этих негодяев, ее сообщников. Почему он не стал защищаться? Эрика снова усмехнулась и посмотрела на меня. - Вспомни-ка, что он тебе говорил, юноша?.. «Я не знаю, кто из нас сильнее – я или Ванда. Я никогда полностью не пробовал своих сил». - Вы хотите сказать, - почти хором воскликнули мы с Домианом и почти тут же осеклись, с изумлением уставившись на Эрику. - Да, именно это я и хочу сказать. Великий магистр просто не знал о том, что может противостоять кристаллу. Г-н ангел, который прошлой ночью был провозглашен императором, еще не понимает своей силы – он никогда ею не пользовался, а в последние пять лет использовал исключительно нашу, земную магию – скорее всего, назло тем, кто пытался сломать его волю. Он не знает, на что он способен – ему с детства внушали, что против кристалла нет и не может быть противодействия, и он по инерции отказался от борьбы и принял страдания. Ну, а, когда страдания стали невыносимыми, тут уже, видимо, сработала его интуитивная защита, та частица сознания, тот червячок неповиновения, которые всегда в нем жили, и которые подсознательно, не зависимо от желания хозяина отвергали все запреты и табу. И он ушел, так до конца и не успев осознать того, что он сделал. - Что вы хотите этим сказать, Эрика? – переглянувшись со мною, спросил Домиан. В зеленых глазах колдуньи вспыхнули желтые искры – сейчас они удивительно напоминали глаза змеи, из породы тех, кому поклонялись язычники в древних храмах. - Я хочу сказать, что монсеньору Монсегюру, или г-ну богу-императору этого мира помочь не в силах никто, кроме него самого – ни люди, ни маги. Он сам в состоянии себя спасти. - Но, - возразил было я, - как же он себя спасет, если его нет ни на Земле, ни даже в его собственном теле?. Женщина рассмеялась и легонько потрепала меня по щеке. - А вот для этого нам и понадобится возлюбленный великого магистра – тот, ради которого он найдет выход из лабиринта космических артерий, тот, ради которого он отыщет дорогу между звездами и вернется к нам на Землю. Только ты, мальчик, сможешь заставить его вернуться - тебя единственного он услышит и послушается. - Но как же я найду его? Я ведь даже не знаю, где он. Да и эти…Всемогущие. Они ведь будут сторожить его, как собаки. Меня просто к нему никто не пустит. Мать Эрика задумчиво сощурила свои зеленые глаза и посмотрела на Домиана. - Вот мы и добрались до сути вопроса. Да, мы должны, нет – мы просто обязаны помочь великому магистру. Но вовсе не так, как решил ты, Домиан. Что толку, если вы со своей земной магией будете бросаться на Всемогущих? Ты только положишь всех своих людей, маг, и ничего не добьешься. Наша задача не в том, чтобы идти с боем против ангелов, а в том, чтобы помочь вот этому мальчику, другу и возлюбленному императора, вернуть этого самого императора из внешних миров в наш, земной мир. А для этого нужно: во-первых, вычислить место, где его прячут, и, во-вторых, беспрепятственно пробраться в это место через защиту внеземной магии, такой сильной и такой жестокой, что тебе, Домиан, даже и не снилось. И снова наступила тишина – люди с любопытством и почтением смотрели на мать Эрику. Что и говорить, она и вправду оказалась права – монсеньор и сам в силах вырваться из плена Всемогущих, нужно только дать ему понять, что у него есть эта самая сила. - Что вы предлагаете? – кратко по-деловому спросил Домиан. - Я предлагаю отправить с мальчиком двух самых сильных магов; я их оснащу артефактами, которые в определенной степени и при определенных обстоятельствах можно использовать против ангелов. - И кто же пойдет? – я заметил, как по лицам присутствующих пробежал ветерок нетерпения. - Это я решу завтра. За ночь я постараюсь определить, где прячут магистра. А заодно просмотрю судьбу, силу и способности каждого из здесь присутствующих для того, чтобы определить, кто из вас сможет стать достойным противником Всемогущим. - Только завтра?! – воскликнул я. – Но ведь мы теряем время! Пока вы будете что-то там определять, монсеньор… Я осекся и опустил голову. Я стеснялся при таком количестве посторонних признаться в том, что меня волновало вдобавок ко всему. А между тем, меня весьма волновала страстная одержимость Дрие и те взгляды, которыми он буквально пожирал неподвижное тело монсеньора. Я нисколько не сомневался в подлой натуре этого человека, как не сомневался в том, что при случае он непременно воспользуется бесчувственным состоянием монсеньора. Да и в благородстве остальной компании я, честно говоря, тоже был не уверен. Домиан понял, о чем я думаю, Виктор д*Обиньи – без сомнения тоже. Маг побледнел, капитан, плотно стиснув кулаки, негодующе посмотрел на Эрику. Однако женщина осталась невозмутимой. - Я так понимаю, что убивать г-на Монсегюра никто не собирается, - сказала она, спокойно выдержав наши взгляды. – Ну, а что до остального…Это не смертельно. - Не смертельно?! – подскочил от возмущения я. - А ты считаешь, юноша, что благоразумнее будет пожертвовать жизнью нескольких десятков здесь сидящих людей? Я смешался и закусил губы. Черт возьми, она, как всегда, права! - Запомни, юноша, - в голосе ее внезапно появилось тщательно скрываемое сочувствие, - на свете есть только одна вещь, которую нельзя не пережить, не принять, не исправить. Это смерть. А все остальное… Все это можно пережить, все это можно вынести, даже, если на первый взгляд оно кажется невыносимым. - Хорошо, - упавшим голосом согласился я. – Подождем до завтра. - Ну, если вы так считаете, - капитан смачно сплюнул и выругался вполголоса. - Вот и ладненько! – женщина встала и, как ни в чем не бывало, обвела глазами присутствующих. – Завтра, как только рассветет, жду вас всех снова на этой поляне. Пойдем, Зингарелла! – окликнула она девушку, которая все это время, зябко кутаясь в длинный белый плащ, стояла за деревьями. На секунду мне удалось встретиться с ней глазами. От неожиданности я даже вздрогнул – столько в них было страдания!.. По всей видимости, бедняжка не переставала страдать с тех самых пор, как сверкающий меч монсеньора между ее худенькой шейкой и черной главою безжалостных небес выбрал последнюю. Домиан предложил переночевать у него – на сей раз ни у меня, ни тем более у капитана не было причин отказываться. Мы поужинали запеченной крольчатиной; точнее будет сказать, ужинал, в основном, один капитан, который, видимо, ни при каких обстоятельствах не терял здорового аппетита. Я и Домиан только слегка ковырнули мясо и, выпив эля, отправились спать. Флер оглянулась на меня и выразительно поскреблась в дверь – что делать, она привыкла охотиться по ночам. Я выпустил собаку и лег на широкую жесткую постель рядом с капитаном. Д*Обиньи слегка поворочался, пробормотал что-то вроде того, что он «этому Дрие ноги повыдергивает» и вставит не буду уточнять, куда, минут через 10 уже посапывал. А я… Сна не было, покоя не было. Боль, ревность, отчаяние, тревога то сжимали, то душили меня – какой там к черту сон!.. Тем более, что последнее время я вообще отвык спать по ночам – все мои ночи отнимала любовь с монсеньором, засыпали мы только под утро, да и то не всегда. Поворочавшись без толку с полчаса, я вышел на воздух. Над лесом зависла огромная желтая луна, почти что полная – такая, какою она бывает через несколько ночей после полнолуния. Она напоминала кусочек янтаря в черном колодце, и где-то в тягучих объятиях этого янтаря когда-то много тысяч лет назад умерла чудесная бабочка. - Ошибаетесь, г-н Горуа. Она не умерла – она получила вечную жизнь. От неожиданности я подскочил, как ужаленный. На высоком деревянном крыльце позади меня стоял Домиан. - Вечно вы, маги, лезете в чужие мысли, - недовольно морщась, пробурчал я. Домиан слегка смутился. - Извините, так получилось – чисто интуитивно. Больше не буду. Послушайте, г-н Горуа… - Ах, да какой я вам г-н!.. Смешно звучит. Меня так обычно называл отец, когда хотел за что-нибудь отругать или выпороть. - Хорошо, - улыбнулся маг. Тогда разрешите, я буду называть вас просто «Горуа»? - Нет-нет, только не так! Пожалуйста, нет! – с болью, поспешно воскликнул я. Так имел право называть меня только монсеньор. Он говорил, что у меня очень красивая фамилия – гораздо красивее, чем имя. «Ваше « Горуа» похоже на нотный рисунок, она очень музыкальна», - улыбался он в ответ на мои вопросительные взгляды. Он и вправду произносил ее всегда, чуть растягивая буквы, словно пел – «Го-ру-а»… Домиан понял и кивнул. - Ну, что ж, тогда остается только одно – называть вас по имени. Вы не против? Я не был против. Домиан сел рядом со мной на крыльцо и задумчиво потер руками подбородок. - Послушайте, Вольдемар. Я буду с вами откровенен и рассчитываю на ответную откровенность. Среди здешних магов я – один из сильнейших, и завтра утром мать Эрика скорее всего назовет мое имя в числе тех, кто будет сопровождать вас на поиски монсеньора. - Ну и что ж? Я догадывался об этом. - И вы не имеете ничего против меня? – маг внимательно посмотрел мне в глаза; нет, он не читал мои мысли, он именно ждал моего ответа. - А почему, собственно говоря, я должен быть против? – удивился я. - Ну, - маг слегка замялся, но не отвел глаз. – Вы, наверное, уже поняли, что я люблю монсеньора. - Тоже мне новость! – я фыркнул и невольно улыбнулся. – Его все любят. Он ведь инкуб. - И вас это не смущает? - Я привык, - пожал плечами я. – А что мне еще остается делать. Стоит его хоть раз кому-нибудь увидеть, как… Да вы и сами знаете, как это бывает. И нет значения – мужчина, женщина, юная девица, монах, король, девственница. Вон, Флер, бедняжка, и та все норовила поначалу меня укусить. - Вы путаете любовь и вожделение, Вольдемар, - мягко положив руку мне на плечо, улыбнулся маг. - Ну, знаете ли, - с чуть заметным лукавством посмотрел я на До-миана, - вожделение чаще всего сопутствует любви. - Да, но вожделение не всегда означает любовь. Я вспомнил отца Дрие. Уж в ком не было ни капли любви, так это в бывшем отце Стефане, великолепном рыцаре Святое Копье. - Пожалуй, здесь вы правы, - согласился я. - Я почему затеял этот разговор, - чуть покраснев, улыбнулся Домиан. – Когда люди идут вместе на смерть, между ними не должно иметься каких-либо личных счетов или претензий, которые отвлекали бы их и не давали делать общее дело. Люди, идущие вместе на смерть, не должны ненавидеть друг друга. - Ах, боже мой! – я нашел в темноте руку молодого мага и крепко стиснул – так крепко, что тот едва заметно поморщился. – Клянусь вам, маг. У меня нет, и никогда не было к вам не просто ненависти, а даже какой-либо неприязни. Я не могу и не имею права запретить вам любить монсеньора, как не могу запретить смотреть на солнце. Ну что, вы удовлетворены? На щеках Домиана мелькнул яркий румянец. - Вполне, - он ответил на мое рукопожатие и не спешил убирать руку. – Пойдемте, я хочу вам показать кое-что. Кроме вас, этого никто не видел и, пожалуй, вы – единственный, кому я могу это показать. Он повел меня в маленькую деревянную мастерскую за домом. - Входите, Вольдемар, - он зажег свечи и сдернул белое покрывало со стоящей посреди комнаты статуи. – Последнее время я мало сплю по ночам и – вот результат моей бессонницы. Я ахнул. Статуя…нет, не статуя. Это был граф Монсегюр, вырезанный в полный рост из какого-то светло-золотистого и теплого, как сама заря, дерева. Сходство было изумительным – каждая черта, каждый мускул словно бы дышали жизнью. Он был полностью обнажен, и сила его красоты даже сейчас, воссозданная, воплощенная в дереве, вонзалась в глаза, ласкала глаза, ослепляла и заставляла сердце зависать где-то на самом краю таинственной и прекрасной бездны, имя которой Совершенство и Вечность. - Господи! – ахнул я и, с трудом преодолев столбняк, подошел ближе. Прекрасный мужчина из золотого дерева, воздев руки к небу, стоял посреди мастерской. Его чудесные волосы непокорными волнами струились на плечи, грудь и спину. Его стройные ноги, изящные и сильные, твердо упирались в землю, словно бы черпая из нее силу и соединяя эту силу с энергией звезд и неба. Да, именно так: руки – к небу, ноги – на земле. Домиан тысячу раз прав. Дитя звезд, несравненный граф Монсегюр принадлежит обоим мирам, он – связующее звено между мирами, та единственная нота к космической октаве, которая делает музыку неповторимой. Об этом говорила его улыбка – влекущая, страстная, жертвенная и трагичная. - Похоже? – сложив на груди руки, грустно спросил Домиан. - Очень, - с трудом выдохнул я, пересиливая невольное желание протянуть руку и коснуться шелковистой стали изумительной кожи юного бога. – Вот только когда вы успели…Ну, в смысле… Я хотел спросить, когда и где он видел графа обнаженным, но Домиан, угадав мой вопрос, ответил сам: - На Поляне Любви. Помните? Еще бы я не помнил!.. То сумасшедшее, бесстыдно-прекрасное представление, которое мы устроили под действием любовного напитка колдуньи среди сотен цветов и сотен посторонних глаз!.. - Вы были там? Домиан кивнул, щеки его порозовели. - Ну, тогда понятно. Кто-нибудь еще видел вашу работу? - Нет. Конечно, нет. Боюсь, что сходство слишком велико, а потому… - А потому боитесь, что в одно прекрасное утро ваше творение бесследно испарится? – понимающе усмехнулся я. – Правильно боитесь. А у вас, оказывается, талант, г-н маг. И часто вы балуетесь такими вещами? Дамиан грустно посмотрел на меня. - Это моя первая работа, Вольдемар. Вот, если бы монсеньор изъявил желание мне позировать… - Ну, уж дудки! – быстро воскликнул я, но тут же одумался. - Впрочем, это решать ему. Да и потом – вам ведь вовсе не обязательно снова делать статую обнаженной, правда?.. Переглянувшись, мы тихонько рассмеялись. Я вернулся к себе в комнату и, упав рядом с капитаном, заснул на какое-то время глубоким, как беспамятство, сном. Меня разбудил д*Обиньи, он тряс меня за плечо. - Ну, и здоров ты спать, парень, будишь – не добудишься! Я хотел было напомнить ему, что это он, а не я всю ночь проспал сном младенца (или нет – младенцы так не храпят!), но промолчал. Едва мы успели ополоснуть лицо, как пришла Зингарелла. - Мать Эрика ждет вас, - пряча глаза, сказала девушка. Боится она меня что ли?.. Мы пришли на поляну. Было совсем серо, солнце еще не взошло, и даже полоска горизонта была не розовой, а синей. Мать Эрика сидела посреди поляны на большом, гладком камне, а перед ней уже собралась вся вчерашняя компания. Ночной туман струился по земле вязкими молочными волнами, и со стороны казалось, будто сидящие на поляне люди вот-вот захлебнутся. Колдунья повернулась к нам, лицо ее было мрачным. - Должна вас огорчить, молодые люди, - без предисловия сказала она резко. – Я не смогла определить местонахождение монсеньора. - Как?! – почти одновременно воскликнули мы с Домианом. Капитан вполголоса выругался, Флер заскулила. Не обратив внимания на наши отчаянные взгляды, женщина спокойно продолжила: - Тут еще какая-то защита, помимо магии. Что-то, что блокирует всякое вмешательство с моей стороны. И я догадываюсь, что. Человеческую магию могут заблокировать только сильные человеческие эмоции – такие, как безумный восторг или же безумные страдания. Я невольно хохотнул. - Вы хотите сказать, что граф Монсегюр находится сейчас в таком месте, где люди или безмерно счастливы или же безмерно страдают? Взгляд колдуньи сделался еще более сосредоточенным и мрачным. - Вспомни еще раз, юноша, что сказала Ванда напоследок? Куда они собирались ехать? Вспомни дословно. Я наморщил лоб, пытаясь сосредоточиться. - Она сказала, что… Что-то вроде «мы отправимся в такое место, где нас не найдет и не почувствует ни один маг». Колдунья быстро встала и толкнула меня на свое место на камень. - А теперь сядь, юноша и пусти меня в свою голову так глубоко, как только я смогу проникнуть. Не сопротивляйся мне. Я уверена, что где-то там, очень глубоко г-н магистр крошечной частицей сознания все равно остался с тобой. Мне нужно знать, что эта его частица сознания сейчас видит и чувствует. Она крепко сжала пальцами мне виски. На мгновение мне сделалось больно, очень больно – я, кажется, даже застонал. Было ощущение, что ее пальцы, будто стальная паутина, пробили мой череп, проникли глубоко внутрь и опутали мозг, пытаясь взять, выжать, высосать из него информацию. Перед глазами у меня словно раскрылись и закрылись двери – одни, вторые, третьи… Какой-то коридор, или коридоры… Низкие потолки, подвал. Сверху капает вода. Цепи, окна с решетками. Стоп-стоп!.. Кажется, что-то знакомое, или же мне это просто кажется?.. Лязгает металл, слышны стоны нечеловеческой боли, страданием пропитан воздух, и страдание повисло в воздухе. Но все это – где-то далеко, слишком далеко и отстраненно, все это нисколько не касается распятого навзничь на каменной плите ангела, не касается его растянутых цепями и стиснутых оковами рук и ног, не касается его запрокинутого, словно чаша плавающей кувшинки, лица… «Мой воин, мой возлюбленный, мой викинг, - струится по коридору вязкий туман внеземного шепота, так одна звезда шепчется с другой на расстоянии космических лет. – Я все равно с вами, что бы не случилось – я ваш. Я жду вас, mon chere». Я открыл глаза. Я лежал на траве, а голова моя покоилась на коленях у Домиана. Зингарелла старательно брызгала мне в лицо водой, а капитан, стоя за ее спиной, тихонько сыпал проклятиями. - Не кричите, мальчик, не надо, - цыганка поднесла мне к губам кружку ледяной воды. – Все уже закончилось. Тут только я заметил, что я и вправду кричу, а точнее – скулю на одной пронзительной, высокой и жалобной ноте, а Флер, задрав голову к небу с первыми дорожками рассвета, усиленно мне помогает. - Я понял, где это, - стуча зубами о кружку, пробормотал я: боли уже не было, но голова все еще звенела, и перед глазами плавали кровавые круги. Из центра одного из таких кругов выплыло сосредоточенное лицо Эрики. - Я тоже. Подвалы инквизиции. Я должна была догадаться. Лучшего места, которое блокировало бы всякую энергию, наверное, просто не существует в этом мире. - Вы не поняли, - я оттолкнул Домиана, отстранил Зингареллу и встал. – Он звал меня. Монсеньор знает, что я за ним приду – он ждет меня. - Значит, он все-таки ухитрился наметить для себя тропинку для возвращения. Это еще раз доказывает его силу. А маячком будешь ты, юноша. Ты укажешь ему путь. Возьми вот это – приложишь к звезде на его груди. И она протянула мне какой-то невзрачного вида камешек. - Что это? - Глина, юноша. Обычная, наша, земная глина, из которой состоит эта планета, и из которой созданы мы, люди. То, откуда вышел наш мир и то, во что он когда-нибудь превратиться… Энергия Земли не такая уж сильная по сравнению с энергией других планет и светил, но эта частица энергии будет в твоих руках, юноша – руках того, кому принадлежит человеческое сердце монсеньора в груди ангела. Он тебя услышит, я уверена. Помимо капитана, с тобой отправятся Домиан и Зингарелла. Собравшиеся на поляне маги заволновались – то здесь, то там послышались протестующие возгласы. - Но, уважаемая Эрика! – Мадлен, бледная, как смерть, подорвалась с места. – Разве двух магов будет достаточно для того, чтобы проникнуть в крепость? Я тоже пойду, я многое знаю и умею. - И я! – вскакивая, подхватила Марфа. - И я! И я! – раздалось со всех сторон. - А ну – цыц! Расшумелись, как сороки. Мать Эрика взмахнула рукой, и все умолкли. - Запомните, дорогие мои, - она обвела присутствующих своими холодными, невозмутимо-зелеными глазами, - то, что происходит сейчас – это не игра в благородство, а война. Жестокая война, безжалостная война. А граф Монсегюр – не просто красивый мужчина, который попал в беду, а Единственный, в руках кого сошлись, сплелись, соединились нити настоящего, прошлого и будущего. Помочь ему – значит помочь удержать этот мир на краю бездны. Я выбрала Домиана и Зингареллу потому, что каждый из них стоит доброй половины всех здесь присутствующих. Да-да, Мадлен, не хмурься, это так. А потому их двоих будет вполне достаточно. Все – собрание закончено, расходитесь. И помните: чем быстрее вы разойдетесь, тем дадите нам возможность быстрее приступить к делу. Домиан, Зингарелла, капитан и ты, юноша, подойдите ко мне. Буквально через несколько минут поляна опустела – остались лишь мать Эрика и мы, четверо избранных. - Вот что я хочу сказать вам, ребятки, и тебе, Зингарелла, - она поочередно пристально посмотрела в глаза каждому из нас. – Каждый из вас по-своему очень силен: г-н капитан – силой мускулов, Домиан – остротой ума, Зингарелла – житейской смекалкой и женской интуицией, ну а вы, Горуа – просто сильны сами по себе, изначально, может быть, именно за это вас и полюбил ангел (она едва заметно вздохнула). А, все четверо, вы еще сильны своей любовью. Ведь каждый из вас по-своему и в разной степени, но любит монсеньора. Кто-то – как мечту, которую не поймать (Домиан улыбнулся), кто-то – как плоть, которой никогда не сможет обладать (капитан покраснел), кто-то – как прекрасную сказку, которой не суждено осуществиться (Зингарелла смутилась). Ну, а кому-то посчастливилось отдать своей любви и душу, и тело, приняв взамен душу и тело того, кого он любит больше вечной жизни и бессмертия (колдунья заглянула мне в глаза и чуть-чуть кивнула). А потому вы не нуждаетесь в моих магических артефактах – все равно все они бесполезны перед магией ангелов. Единственное, что я хочу вам дать – это вот что. Она протянула руку. На ладони женщины лежали четыре крошечных комочка-ежика наподобие засохших цветов чертополоха. - Что за хрень? – насторожился капитан и тут же смущенно извинился: - Виноват, мадам. Зингарелла тихонько хохотнула, Домиан понимающе кивнул. Однако колдунья не обиделась. - Это так называемые «вешки», высушенные цветы мандрагоры. Они помогут вам войти в крепость незамеченными. - И что для этого нужно сделать? – с любопытством протянув руку, я коснулся кончиком пальца одного из ежиков, но тут же отдернул руку. Колючки были острыми, как иглы, и при малейшем прикосновении с жадностью пака-кровососа норовили вонзиться в палец. От неожиданно и сильной боли я даже вздрогнул. - Все очень просто, юноша, - на лице Эрики появилась загадочная улыбка, а в глазах мелькнул змеиный отблеск жесткой и безжалостной мудрости. – Нужно взять вешку в руки и изо всех сил сжать в ладони. В воздухе повисло молчание. Все с недоумением и опаской смотрели на крошечных кровососов. Зингарелла сильно побледнела. - Но это, наверное, очень больно, - робко начала было она. - Ошибаешься, девочка, - колдунья зажмурилась, словно нежащаяся на солнце кобра. – Это не просто очень больно – это невыносимо больно. Шипы должны полностью войти в плоть – кровь и боль материализуют ваше желание, силы вашего сердца и дадут магическую установку такой силы, которую не одолеть даже ангелам. На сегодняшний день, это, пожалуй, единственное оружие, которое мы, люди, можем использовать в борьбе с Всемогущими. Хватит ли у вас мужества выдержать боль?.. Ведь это не минутная неприятность – боль придется терпеть так долго, пока у вас будет нужда в магии. - Тоже мне - удивили! – фыркнул капитан. – Видимо вы, мадам, не имели дела с маврами. «Боль? – подумал я. – А разве мой г-н прошлой ночью страдал меньше во время пытки кристаллом?.. Думаю, что по сравнению с той болью вешки колдуньи – просто детские игрушки». - Ерунда, выдержу, - вслух сказал я. Домиан на секунду задумался. - Честно признаться, я никогда не сталкивался с физической болью. Ну, бывало, так, по мелочам. Но я постараюсь – ведь я же, в конце концов, мужчина. - А что скажешь ты, девочка? – колдунья вопросительно взглянула на Зингареллу. Та грустно улыбнулась, побледнев еще сильнее. - Тому, кто прошел костер инквизиции, разве могут быть страшны ваши вешки, бабушка?.. Я выдержу. - Вот и хорошо, - колдунья высыпала вешки в кожаный мешочек и протянула его Домиану. – И последнее. Вы, маги, и вы, капитан. Ваша главная задача – доставить мальчика в целости и сохранности в крепость. Если понадобиться, отдайте свои жизни, но жизнь Горуа должна быть спасена. - Ну, знаете ли, - обиделся я. – Я ведь не сопливая девчонка и вполне могу постоять за себя сам. Секунда – и я умолк, придавленный к земле ее насмешливым и тяжелым, словно древнее заклинание, взглядом. - А ты, юноша, лучше побольше молчи – целее будешь. И не дергайся по пустякам. Прежде, чем хвататься за меч, нужно подумать: что в данный момент лучше – меч или ноги. - Убежать? – возмутился я. – Но ведь бегство, как и предательство, унизительно!.. - Предательство и бегство – разные вещи. Хотя иногда, во имя великой цели многое допустимо… В общем, вы, четверо, не маленькие: у вас у всех есть головы на плечах, и, по большому счету, в этих головах все-таки имеются мозги. Идите, и да будет с вами свет.