Энвирон: Чужое сердце

      Лорин сидел на широком подоконнике, упершись ногами и спиной в оконный проем. В руках он держал свой блокнот, наполовину исписанный чужим, совершенно не знакомым ему, почерком. Буквы были авонские, а слова – почти все эльфийские, это сбивало с толку. К тому же было ветрено, тучи то и дело закрывали луны, и приходилось то очень напрягать зрение, то прерываться, дожидаясь, когда же скудного освещения будет достаточно, чтоб можно было разобрать написанное.       Он проснулся от холода среди ночи в замке, в котором родился и вырос, но который покинул уже, наверное, сотню лет назад. Рядом, на кушетке, лежал Кай, огненный эльф, боевой маг из войска Лэрила Аррена. Они никогда особенно не дружили и редко говорили. Лорин не мог ни вспомнить, ни представить, как они оба могли тут оказаться. Последнее, что он помнил – они собирались вернуться в Искристый, но в последний момент Лэрил передумал и приказал идти на северо-восток, к Маргриму. Ночевка в пути, разговоры у костров, тревожное ожидание завтрашнего дня. Лорин вспомнил, как почувствовал легкий укол в руку, а через мгновение – знакомая с детства роспись на потолке и небольшой бассейн посреди комнаты, и вид на водопад Ринн из окна. Тут и захочешь – не ошибешься, это Аркхейм. Рядом только Кай, и они оба ранены. Кай посерьезнее, он - полегче. Что могло с ними случиться?       Под подушкой, спрятанная лишь одним углом, лежала его записная книжка, а на ней крупно было написано – читай! Грифелем даже была заложена страница, откуда читать. Но в комнате было темно, лишь три луны то ненадолго вспыхивали, то снова гасли.       Лорин подергал дверь. Она была заперта магией. На крик никто не откликался. Немного подумав, Лорин решил пока не выходить, а заняться ранами, своей и товарища. До лекарей ему было далеко, исцелять магией он не умел, но останавливать кровотечение и вытягивать из раны гной и грязь было ему не впервой. Справившись с этим и перевязав раны разодранной на бинты рубахой, Лорин снова потянулся к блокноту.       «Ты меня не знаешь, мы никогда не увидимся…» - прочитал он неровные буквы. Было видно, что написаны они были так же в полумраке, почти наугад.       «У меня нет имени, потому я позаимствовал твое. Чтоб жить, мне пришлось занять твое тело и твое место под небом. Примерно семь дней я был тобой. Теперь я должен вернуть тебе все, что взял, кроме, разумеется, семи дней твоей жизни. Взамен, уходя, я оставил тебе свои воспоминания об этих днях. Я научу тебя, как их увидеть, но сперва кое о чем тебя попрошу.       Я не помню, кем был до смерти. И как был духом, помню очень смутно. Шаманы Айгиттеару призвали нас и обещали нам вторую, пусть недолгую, жизнь. Это все равно, что приманить голодного щенка кусочком хлеба. Я и те, за кого я теперь попрошу, мы не в силах были отказаться. Я и теперь не отказался бы пожить еще. Но третьей жизни богами для нас не припасено. Я прошу тебя не держать зла на таких, как я. Мы просто хотели жить, а думать о последствиях мы не умели.       Теперь, когда ты будешь готов вспомнить то, что произошло со мной, просто трижды хлопни в ладони перед лицом, сделав короткую паузу между первым и вторым хлопками».       Рваные густые тучи снова закрыли луны, и Лорин прервал чтение, откинулся затылком к стене, посидел, размышляя. Поднял руки к лицу, посмотрел на них, будто ожидал увидеть на коже какие-то знаки. Знаков не было. Лорин сжал и разжал кулаки – и не стал хлопать, успеется.       Дождавшись, когда снова станет светлее, продолжил читать, разбирая написанное как шифровку.       «Если ты не захочешь это помнить, лучше не хлопай, помочь тебе забыть все обратно я не смогу. Но я расскажу самое важное. Ты помнишь, как говорил с Риарисом, помнишь, как он уколол тебя иглой, а потом ты уснул, а я взглянул на мир твоими глазами. К тому времени уже половина войска была рэмари…»       Лорин хмыкнул. Это слово было единственным авонским. Означало оно – вернувшийся, возвращенный силой, а отличие от «пришедших издалека» амири.       «Когда мы подошли к Маргриму, рэмари были уже все, кроме молодого князя и Риариса…»       К середине письма Лорин уже привык и к авонскому алфавиту, и к неровному скупому освещению, и даже к тому, о чем читал. Стиль письма у авонца был легкий, ёмкий, даже несмотря на то, что писал дух на языке, которого никогда не учил, просто доставая из чужой памяти нужные слова.       Перевернув еще две страницы, Лорин снова остановился, но на этот раз не из-за наступившей темноты. Он осторожно прислушался. Тот, второй, писавший это его рукой, но своим почерком, он еще там, внутри? В его голове?       Ему только что сообщили, что несколько дней его телом, лицом, голосом пользовался кто-то другой, чужой, неизвестный. Но ни испуга, ни отвращения, ни злости он не чувствовал, одно только любопытство и странное желание остановить того, без имени, заглянуть в его глаза, поговорить с ним. Расспросить подробнее о тех днях, о впечатлениях, о планах на будущее, о рэмари. Кто они? Какие? Такие же, как он? Такие, как Риарис? Ну, хорошо, те, что попали в Опрокинутый, под руку Зареченского Лаара, возможно, больше не принесут в Энвирон крови и разрушения. Но что другие?       Лорин коснулся затылком стены, некоторое время смотрел на изменчивое темное небо. Что-то подсказывало ему: если бы даже он знал, как позвать того, второго, то никто бы не откликнулся. Он, Лорин из Аркхейма, снова полностью принадлежит себе. Но теперь ему, Лорину, нужно прожить две жизни.       Ветер нес на светлое пятно лун новую густую тучу, и Лорин, спохватившись, снова стал читать.       «Поначалу мы искали предлог, чтоб рэмари Аркхейма допустили нас к княгине, но потом решили действовать просто и грубо. Сказали, что мы принесли письмо и дары от князя Эррата – и нас впустили. Оказавшись внутри, мы напали на охрану и прорвались в замок. Пока мои товарищи отвлекали на себя внимание, я нашел покои княгини, охране сказал, что на замок напали, и когда они бросились наружу, смог войти. Сначала я все честно рассказал княгине – так же, как рассказываю сейчас тебе. Потом, решив, что она не видит во мне опасности, снял с неё браслеты черного металла, мешавшие ей использовать магию.       Я думал, что эльфы не лгут и чувствуют ложь, а значит, княгиня должна была знать, что я говорил ей правду. Но едва освободившись от браслетов и растерев запястья, она потребовала от меня немедленно покинуть твое тело…»        Снова две луны из трех скрылись за тучами. Лорин попытался разобрать буквы, но видел лишь неровные строчки. Он закрыл блокнот и спрятал его в карман. Дальше можно было не читать, что произошло после этого, было понятно и так. Леди А-Тиэ всегда была очень решительной женщиной и даже в юные годы не напоминала благодарных сказочных принцесс, которых можно было спасти из беды и увезти на белом коне в закат. Разумеется, дни, проведенные в заточении, в отрыве от стихии, её не только ослабили, но и обозлили. Рана, что затрудняла сейчас его дыхание и сковывала движения его левой руки, разумеется, была нанесена Эрминой – удар ледяным копьем, пригвоздившим возвращенного к полу. Судя по тому, как теперь немного ломит запястья как от холода, возможно, миледи попыталась настоять на своем, да времени не было. Похоже, она так и оставила его в комнате обездвиженным и пошла мстить и возвращать себе замок.       Лорин спрыгнул с подоконника, дошел до двери и растопил лед, что сковывал её. В коридоре было пусто и тихо, пахло боевой магией и кровью, пахло смертью, но эльф чувствовал, что некоторые обитатели замка еще живы, просто спят или заколдованы. В коридоре горели лампы, но Лорин даже не попытался дочитать написанное в его блокноте. В каждой комнате он видел одного-двух мыслящих, застигнутых врасплох, атакованных и побежденных. Кого-то уже нельзя было спасти, кто-то был ранен и погружен в сон. На одном только этом этаже Лорин насчитал три десятка раненых и десяток убитых. Кровь была перемешана с талой водой. Авонец, молодой парень с рогами, был не просто убит, а растерзан и обезображен огромными ледяными лезвиями, что уже почти дотаяли рядом с ним.       Чем ниже спускался Лорин, тем меньше становилось мертвых и больше раненых. Видимо, ярость Древней утихла, пришло понимание, а может быть, жалость, хотя вот насчет жалости Лорин был не очень уверен.       В кухне он нашел свою мать. Она была одета в мужскую одежду и вопреки обыкновению имела при себе оружие, но на ней не было ран, она просто уснула под действием сонных испарений. Лорин сначала хотел разбудить её, а потом вспомнил, что, возможно, глаза откроет совсем не она, а какой-нибудь неведомый ему «рэмари» - и передумал, просто бережно переложил её с пола на лавку. Сам сел рядом и попытался понять, что же ему делать дальше.       Было одинаково неразумно как идти к Эрмине, которая наверняка уже давно спала, восстанавливая растраченные силы, так и пытаться самостоятельно вылечить всех, кому еще нужна помощь. Он снова открыл свой блокнот. Лампы в кухне горели ровно, даже не мигали. Теперь читать было легко, Лорину казалось, он даже слышит тихий голос безымянного рэмари.       «…из этой комнаты я слышал только крики боли. Ты знаешь, мы не любим, когда нашему телу причиняют боль. Не любим даже больше, чем вы. Сильная, невыносимая боль, может даже заставить нас покинуть тело. Но боль, которую чувствовал я, была скорее душевная, чем телесная. Крики слышались уже двумя этажами ниже, когда в комнату вбежал Кай, чтоб выручить меня. Я велел ему спрятаться и уходить из замка, когда все стихнет. Велел идти к князю Эррату и все ему рассказать, а он упрямился. За моими уговорами и его бесполезными попытками помочь мне мы потеряли время, вернулась княгиня. Она снова потребовала вернуть тебя, пригрозила убить Кая, но не убила его, а только ранила. Ушла она, забрав оружие и лампы и крепко заперев дверь.       Если бы у меня было больше времени, наверное, я придумал бы что-нибудь поумнее. Но Кай может умереть, и я не знаю, есть ли выжившие среди обитателей замка. Я не могу спасти никого из них. Но ты – можешь.       Можешь пойти к княгине и сказать, что вот он ты, живой, и быть может, она пожалеет Кая. Можешь связаться с князем Эрратом и рассказать ему все как есть, он что-нибудь придумает. Можешь попробовать телепортом уйти в Опрокинутый. А может, придумаешь что-то еще. Было бы хорошо, если бы больше никто не умер.       Что до меня, то я не могу попросить даже помнить меня, ведь как помнить того, у кого нет даже имени. Я родился авонцем, прожил достаточно, чтоб различать добро и зло, однажды умер – вот и все, что обо мне можно вспомнить. А, да, кажется, я неплохо умел обращаться со словами».