Энвирон: Чужое сердце

      Старший ушел три дня назад. От Маргрима повеяло смертью и огнем, и эльфы Леса почуяли это немедленно, все, и Хиннэ тоже. Но Хиннэ Старший с собой не взял, как всегда, когда веяло смертью. Если бы он ушел совсем один, Хиннэ бы его не послушал, подождал бы полдня и увязался б следом, и все равно, чем там веет. Но со старшим ушли и Иннис, земной, что жил выше по ручью, и Хайна, мастер глиняных игрушек, и обитавший в пещерах Дарис, собеседник вечных скал, и несколько дальних соседей, с кем Хиннэ еще не встречался за те недолгие годы, что они обитали здесь. Лес опустел.       Хиннэ смутно чуял, как беда с юга поднимается выше, огибая их лес по Дороге Дождей, следуя на север. Еще и дня не прошло, а Хиннэ заволновался, заныло сердце, закрутило внутри, будто бы внутренности сжались в кулак и тянут, тянут… Он не то что места себе не находил, готов был лезть на деревья. Еще бы это помогало…       Наутро Хиннэ собрался в путь, к Маргриму, к Старшему, и наплевать на запреты. Он прошел несколько часов, прежде чем понял, что старшие, уходя, запутали тропинки. Он сделал три долгих круга, потом, от отчаяния, еще один — и разозлился. Как будто это сможет заставить его отступить! Как будто примитивная магия земного эльфа сможет переломить его волю и откинет назад, как новорожденного котенка — щелчок по носу!       Он замешкался всего ненадолго, сообразить, в какой стороне Опрокинутый замок. Потому что если нельзя пойти напрямую к городу, то можно сначала взять на восток и уже оттуда по опушке двинуться к Маргриму. Не могли же они запутать весь лес, в самом деле.       Оказалось, чары на лесе лежат сильные, явно сплетенные давно и от души, и может быть, даже для кого-то другого. Но и Хиннэ хватило, чтоб увязнуть в них, как мухе в варенье. Он мог бродить по лесу часами, если бы хватило упрямства, то и днями, он мог даже ощущать близость края леса, но выйти за границы колдовских чар не мог. Близился вечер. За целый день блужданий Хиннэ понял, что заблудиться в лесу он не может, как и выйти из леса, как ни кружи, а вот вернуться домой — хоть сейчас. Он задержался в том месте, откуда слышал далекие голоса и чуял присутствие других эльфов. Ему было досадно до слез.       Вдруг голоса сгустились, собрались в точку, снова рассеялись, но уже ближе. Хиннэ слышал приближающийся стук десятка копыт и ожесточенные, полные то ли ненависти, то ли презрения, крики. Из сумрака, как из тумана, вывалилось что-то большое и темное, и проскакало дальше. Всадник на коне. Обессиленный всадник на усталом напуганном коне. Эльф, раненый и бесчувственный. И как только держится? А вот те, что за ним гнались, явно ранены и обессилены не были.       Второй всадник ворвался в лес сразу следом за первым, но чуть в стороне, перескочив через какую-то преграду, которую Хиннэ не мог видеть. Его силуэт был неясным и очень темным в сгущающихся сумерках, да еще и под густыми кронами, впрочем, как и силуэт первого. Это тоже был эльф — как будто. Но он вел себя не как эльф. Хиннэ ощутил его злость и жажду насилия, так же ясно, как ощущал жар огня, сидя у очага. Если с первым всадником в лес пришло отчаяние, то со вторым — сама смерть.       Хиннэ нахмурился, вскинул лук и выстрелил второму в удаляющуюся спину. А потом снова повернулся к голосам и выстрелил еще несколько раз, посылая свои стрелы наугад, но уверенно и сильно. Послышались крики за краем леса и жуткий крик, похожий на рев раненого зверя — в чаще. Хиннэ задрожал, как от холода, но не убежал. Убивать себе подобных было противно, горько, и он очень надеялся, что просто их ранил, и лекари со временем их вылечат, но как иначе он мог защитить свой лес и того, первого? И если бы погоня ворвалась в лес, он бы не отступил. Но они, чуть помедлив и неуверенно постреляв наугад, повернули, и скоро все стихло.       Эльф, которому Хиннэ выстрелил в спину, был мертв. Ощутив под рукой неживое, Хиннэ стиснул зубы и вдохнул поглубже, чтоб хотя бы сделать вид, что успокоился, если уж не может успокоиться на самом деле. Хотя перед кем тут делать вид? Все же ушли…       Хотя это было неприятно и страшновато, Хиннэ осмотрел незнакомого эльфа, подсвечивая себе ровным язычком огня с ладони. Судя по одежде, это был воин князей Арренов. Но что-то в нем было не так. И что ему тут делать? Кого искать? За кем гнаться?       Хиннэ немного поколебался, а потом склонился к мертвецу, положил обе руки ему на грудь и призвал огонь. Источников огня поблизости не было, пришлось тратить свой, внутренний. Поначалу ничего не происходило, а потом медленно-медленно тело эльфа стало ссыхаться и съеживаться. Это было тоже и страшно, и противно, и будто бы происходило не с ним, но нельзя же было оставить его так, посреди леса, на растерзание хищникам.       — Иди домой и будь счастлив, — прошептал он древнее ритуальное прощание огненных и снова сжал зубы, потому что его затошнило.       Совсем не так все было у Старшего. Те несколько раз, когда Хиннэ видел, как тот хоронит мертвых, все происходило намного быстрее. Внутренний огонь Старшего пылал, как солнце. Под его уверенной рукой тела ссыхались и рассыпались пеплом за считанные минуты. И уж его точно не тошнило. Когда тело наконец рассыпалось прахом, уже совсем стемнело, а Хиннэ уже почти успел успокоиться. Или просто привыкнуть. Когда в траве остался пепел, Хиннэ еще долго сидел неподвижно, руками в пепле. Потом встал, едва удержавшись на ногах, а потом сообразил: раненый-то, что с ним? — и слабость сразу куда-то исчезла, и тошнота отступила.       Чуя в незнакомце родную стихию и подсвечивая иногда себе огоньком из ладошки, Хиннэ легко нашел двух коней и всадника на одном из них. Животные уже успокоились и, остановившись у озера, пили воду, потряхивая тяжелыми головами и иногда вздрагивая. Хиннэ они не испугались, он умел ладить с животными. Привязанный к седлу раненый был жив, но жизнь едва теплилась в нем, а сознания не теплилось вовсе. Хиннэ упрекнул себя, что потерял так много времени на мертвого, когда ему следовало бы позаботиться о живом.       Раненого Хиннэ, не отвязывая, перевез к себе. Коней потом расседлал и отпустил. Выйти из леса животным не удастся, но это даже и хорошо, незачем им выходить, тут и трава сочнее, и вода прозрачнее, да и тревог поменьше будет. Отпустил — и забыл. Все его мысли занимал теперь раненый.       Узнать, кого Хиннэ спас, было нетрудно. Даже если бы врожденное чутье подвело, то по одним только знакам на одежде прочел бы — Аррен. А дальше просто. Такого возраста Аррен только один на весь Энвирон — Лэриллан, сын Иллы и Сианы. Есть еще Шиа Аррен, дочь Эрима и Найи, но она чуть постарше и девушка, и к тому же сейчас как будто далеко отсюда, в Серебряном. Так ведь и Лэрилу следовало бы быть далеко отсюда, только на юге. Но обо всем об этом Хиннэ размышлял так же отстраненно, как отстраненно ветер поглаживает макушки сосен, и много, много позже. А тогда он принес его, неожиданно-легкого, уложил, заглянул под испачканные сбившиеся повязки — и едва сам в обморок не рухнул от ужаса и сострадания. Потом взял себя в руки, достал мази от ожогов из запасов старшего, заварил травы и всю ночь то обмывал раны, но накладывал мазь на ожоги, то поил раненого, то просто сидел рядом, прислушиваясь к его дыханию и бреду и мысленно умолял его: «Только не умирай. Вот хотя бы ты — не умирай.»       Пока он что-то делал, ему было не страшно, но стоило прилечь и попытаться задремать, как снова накатывали тошнота, ужас и слезы, которых Хиннэ стыдился даже перед самим собой. Старший никогда не плакал. Никогда.       Утром Лэрилу стало легче. Жар прошел, боль, кажется, стала чуть глуше. Но Лэрил не приходил в себя, почти не шевелился и даже почти не дышал, и если бы не слабые, как у новорожденного, всполохи стихии, могло бы показаться, что он уже умер.       А днем, выйдя из укрытия, Хиннэ обнаружил в траве еще одно бесчувственное тело, подозрительно похожее на Старшего. И сразу трудно было понять, это черты лица так заострились, или незнакомец просто моложе. И кто его знает, как вообще возвращаются в мир погибшие эльфы. И если Старший погиб и вернулся лидиэ, то это конец всему, потому что Старший — это весь мир, а быть лидиэ этот мир не сможет. И только через несколько часов Хиннэ вспомнил о других Лаарах, с которыми семейство Арренов уже почти сто лет воевало в Заречье.