Mr. Nobody

podval capella – remember

Здесь не может быть сиесты, так не принято. Но никак иначе и не назовешь послеполуденный отдых в спасительной густой тени двух кленов. Из последней поездки в город Тэхён привез новехонький гамак из светло-голубой парусины. Ему понадобился почти весь день, чтобы разобраться, как правильно его закрепить, но теперь он доволен и смотрит в блаженную высь, заложив руки за голову. Небо разительно быстро меняет линзы с насыщенно-голубого до тающего лазурно-синего в окроплении нарастающих облаков. Наверное, ночью пойдет дождь и завтра утром невероятно вкусно будет пахнуть деревенской сыростью и примятой зеленью. Уже не так больно. Синяки сходят, наконец-то пожелтели, а самые незначительные и царапины в том числе – исчезли вовсе. Более или менее поправился сон, полезная пища и свежий воздух с умеренными нагрузками сделали свое дело: Тэхён выглядит отдохнувшим и полным сил. Единственное, что снедает его и подтачивает уверенность: внешний мир, требующий его возвращения. Пока он прячется в убежище без удостоверения личности, до первой жалобы местных в нужные органы, до первого прокола или лишнего вопроса в городе. - Не можешь же ты совсем без документов, Тэхён-а, - ХёЁн разводит руками и вздыхает. – Хочешь, я тебе помогу? Скажи только, где ты их потерял и обращусь в полиц… - Не надо, - останавливает Тэхён и упрямо мотает головой. - Тогда съезжу сама. Расскажи мне, что стряслось, - просит она, поглаживая его по спине, как маленького. - Ну? Ты тут почти месяц, за это время я заслужила хоть какую-то долю доверия, разве нет? Он не знает, что тянет его за язык, но рассказывает. Долго, сбивчиво, с придыханием о прошлом и едва внятно о настоящем, так, словно с последней точкой грянет выстрел. Тэхён замолкает и сжимается в привычной оболочке ужаса, жует губы, уверяя себя, что выплакал предостаточно и больше не станет. Зато ХёЁн вся в слезах, поспешно отирает их с лица, но только сдерживает голос. А затем молча и мягко притягивает Тэхёна к себе, заключает в объятия, которые пахнут молоком, сеном и яблоками. И Тэ затихает, как будто пойманный в капкан и без того раненый дикобраз, но иглы теперь пронизывают не только его. Он определенно не хотел превращаться в чью-то очередную обузу, но его не жалеют, ему сочувствуют – великая разница. Поделиться с кем-то наболевшим – одно, и совсем другое получить толику безмолвного понимания. Может быть, именно так его в последний раз обнимала мама. После этого Тэхён вполне ожидал, что ХёЁн будет смотреть на него иначе. Она задерживает его у себя, кормит больше, работы дает меньше, ее женскому чуткому сердцу кажется, что Тэхёну не хватает элементарной родительской заботы. ХёЁн мало смыслит в амнезиях и интернете, зато у нее бесподобные клёцки и пироги, немыслимо вкусный рамён, полно интересных историй и доброе сердце. Поэтому Тэ неуютно, он не знает, что дать в ответ, он привык быть артистом на свободных паях и работать по намеченным пунктам для галочек. Тэ хорошо чувствует, когда к нему привязываются не на шутку, он уже заранее знает, что уйдя вскоре, оставит одинокую женщину в печали. Он стал ей как сын, но она не становится для него матерью. Тэхён не помнит каково это. - А как же ваша семья, ХёЁн-ши? – сгребая сорняки в кучу, интересуется Тэхён на огороде. Вопрос вынуждает полноватую, но проворную ХёЁн опуститься на перевернутое ведро и чуть сдвинуть со лба цветную косынку, тяжело вздохнуть. - Я выросла и выучилась здесь, по молодости работала воспитателем в детском саду, затем вышла замуж и переехала в Тэгу. Там меня занесло в хоспис, вот почему я никуда не обращалась, когда нашла тебя: наученная уже, хоть и помалу. Муж у меня был кондитером. Через пару лет открыли свою лавчонку, да только в долги влезли страшные, а тут еще и экономика вниз поползла. В то трудное время я и забеременела. Тэхён вздрогнул, сам не понял, что его так встряхнуло и ударило в голову. Виски сдавило тисками, стало страшно. - Ты присядь лучше, отдохни, - говорит ХёЁн и протягивает Тэхёну бутылку с водой. – Успеем до заката прибрать. - И что… Что случилось потом? – Тэ невольно сцепляет вспотевшие ладони вместе и держит коленки плотнее друг к другу, чтобы если что остановить дрожь, обхватив их. - А потом мой муж разбился на автобусе в горах, я осталась одна. В долгах, как в шелках и с животом, - ровный голос женщины опустился на ноты ниже, ближе к ранению. - Друзей у нас было достаточно, помогли чем могли, конечно. Но и то – всю аренду я не осилила, а еще и рента с дома капала. Из родителей на тот момент у меня только больная мать оставалась, так что идти было не к кому. Тогда я подумала, что ребенка точно не потяну. Бывало, что я сутками ничего не ела – работала. И случилась самая большая ошибка в моей жизни. Срок беременности был уже не располагающий к аборту, опасный – тринадцатая неделя… У Тэхёна леденеет дыхание, и стекленеют глаза, он готов подавиться воздухом. Бледнеет и чувствует, как кружится голова, объятая колючей проволокой. - В общем, я сделала аборт, дура несусветная, - поднимая опечаленные глаза, говорит ХёЁн. – И с тех пор вот больше не могу иметь детей...Вся жизнь наперекосяк. Слова, протянутые эхом по туннелю, врезаются Тэхёну в уши и расшатывают сознание, наваливается слабость и тошнота. Он не хочет ничего не слышать, видеть наплывающих как в бреду кадров. Где его мать, потупив взгляд, признается, что беременна от другого мужчины, что хочет сохранить брак и надеется на поддержку сына, что она даже придумала имя мальчику… Кён. Кён. Кён. А Тэхён злится, кричит на нее и хлопает дверьми. А вечером они всей семьей едут по неверной подмерзшей дороге, и в салоне висит напряжение. Мама начинает говорить о том, что было бы хорошо завести еще одного ребенка, и Тэхён сгоряча выплевывает что-то оскорбительное, чем отвлекает отца на пару долей секунд. И все. Осколки. Один за другим убивающие моменты проносятся в памяти и задевают за живое, выкручивают мышечные ткани и прожигают насквозь. Тэ хватается за разрывающуюся голову и в следующий момент падает на землю в абсолютную черноту. Его доспехи сломаны.

♯♯♯

Переломанные стулья на кухне, до щепок. Керамическая пыль разбитой посуды. Иногда находится непростительно много лишнего, от чего легко избавиться. Похороны матери прошли в гробовой и верной тишине, а дома Чонгук шумно прощается со всем, что мозолит глаза и уже давно надоело. Он ломает мебель, выкидывает ненужное. Буйство сходит кровяными подтеками с ладоней, потом впитывается никотином в хлопок рубашки. Надорванный вздох. Чонгук сбрасывает пар, освобождается от оков. За одно полугодие от него ушли двое дорогих людей. И теперь, цепляясь за одного оставшегося, Гук пойдет до самого конца. Он успевает разбомбить кучу вещей до двадцати одного ноль-ноль, затем идет в душ, который чудом обошла его ярость, и ложится спать. Ложится. Но не спит – сворачивается эмбрионом и царапает узоры на простыни. Чон все-таки подхватил эту заразу: отсутствие смысла жизни. Скорее всего, каждый ею болеет, кто-то единожды, кто-то периодически и сезонно, а кто-то хронически и навсегда. Чонгук не до конца сорвал шторы, тюль болтается на трех петлях, а он сам приблизительно на одной, на самом краешке. И держит его только то, что сейчас где-то там страдает и дышит Ким Тэхён, его все-Никто на веки вечные. Прикрыв глаза, Чонгук усиленно думает о нем, как будто тот услышит и явится вдруг и по волшебству. Такого не происходит. Комната наполнена только Чонгуком и удушливым затишьем. Поэтому естественно проявляются мысли о главном, выжигают фразы по черепной коробке. Мать умерла. Да, она тянула Чонгука назад, страдала душевным расстройством. Но пока она была жива, Гук хотя бы чувствовал себя настоящим и нужным. Он любил ее. Теперь же он какой-то отключенный или оставленный для перезагрузки. Ему нужно время переустановить операционную систему и все заново переоценить, чтобы не прийти к Тэхёну в таком полуразваленном состоянии. С того уже достаточно потрясений. Как бы далеко ни был Тэхён, он умудряется делать Чонгука сильнее, как и было запланировано. На следующее утро, к счастью, выходного дня по семейным обстоятельствам, Чонгук выметает из дома всю грязь, делает глобально важный для себя шаг. Намджун, зашедший его проведать, в изумлении приоткрывает рот, застав младшего в рабочем комбинезоне, курящим посреди руин и сорванных обоев. По квартире гуляет ветер из открытых настежь окон. - Я думал ты скорбишь и страдаешь, - осматриваясь, бормочет Нам. - Каждый скорбит по-своему, - стряхивая пепел, говорит Чонгук. - Рано или поздно это бы все равно случилось, хён. Я был готов в какой-то степени. - Хороший способ избавиться от стресса, - добавляет Намджун, протягивая пакет с гамбургерами и картошкой. – Давай перекусим, а потом я тебе помогу. Чонгук не откажется, ведь хён всегда приходит на помощь в нужный миг. А после того, как спустя время Чон оканчивает все задуманное, он просит у Намджуна машину – и тот тоже не отказывает.

♯♯♯

«404» - это негласный сигнал SOS, на самый экстренный случай и только для тех, кто поймет. Тэхён вряд ли планировал его посылать, но что-то вынудило. Возможно, интуиция и желание подстраховаться. На самом деле, он мог бы не закрывать сайт. В итоге эта цифра оказывается выпуском газеты за март, единственной под таким порядковым номером. Поэтому Чонгук, разворачивая объявления о работе, чувствует, что на правильном пути. Он обзванивает самые примечательные, на его взгляд, вакансии, которые смог бы осилить Тэ. «Домработник» в трех вариациях. Но только одна кажется Чонгуку наиболее заманчивой: она достаточно удалена от Сеула. Гук звонит туда, полный уверенности и волнения, но получает холодный ответ: - Ким Тэхён? Никого такого здесь нет, и никогда не было, извините. И Чонгук, закусив губу, пробует еще раз, его почти посылают куда подальше и заметно нервничают. Чон понимает: что-то здесь не так, фальшиво и непредусмотрительно грязно, дешево обыграно. Хорошо, если он ошибается, но проверить не помешает. В конце концов, он всегда разгадывал головоломки Тэхёна и находил правильные ответы. Попрощавшись с Намджуном, Чонгук садится в машину и убеждает себя, что без Тэхёна возвращаться не собирается.