Башни-близнецы. Когда небеса упали

      Brand New — Degausser

«— Ничто не является вечным, — говорила я себе. — Карты, свечи, заклинания — все это просто детские трюки, чтобы прогнать темноту».

Проблема боли в том, что она не убивает тебя. Ты живешь с ней, оставляешь за ней право преследования. Люди не умирают от физической или от моральной боли. Люди не умирают от боли вообще. Люди умирают от осознания того, что с ней придется жить дальше, что, пробираясь сквозь тенистые дебри жизни, продвигаясь вперед по тернистому пути, боль будет сопутствовать. Люди не умирают от боли даже тогда, когда их тело разрушается. Боль усиливает ощущение жизни, ощущения движения, боль усиливает желание, боль усиливает страсть. Вопреки бытующим мнениям, когда твоя боль варьируется на максимальных значениях, ты жив. Ты настолько жив, что хочешь смерти, ты готов на что угодно, лишь бы больше не чувствовать этой боли. Люди кричат, умирают под сумасшедшим напором этого желания избавиться от боли. Люди умирают от желания. Люди не умирают от боли. Можно ли сравнить физическую и моральную боль? Наверное, да. В этом мире вообще-то все можно. Так или иначе, в крайних точках они сравниваются, могу сказать с уверенностью. Разрушающиеся физически люди молят о морфии, разрушающиеся морально люди берут его сами. Уясняется лишь одно: одна боль от Бога, а другая от дьявола. Люди болеют ею. Я болела. Возможно ли было представить, что я смогу засыпать без его трясущихся рук на своей спине, без его всхлипов, без его спутанных волос под пальцами? Он был большим и таким холодным. Было ощущение, что он родился сломленным. Родился, чтобы стремительно ускользать все дальше и дальше от меня. Родился, чтобы упасть. Он был безмерно прекрасным в своем прохладном величии, в своем неповиновении. Но ведь каждый человек имеет две стороны, а то и больше. Я видела все стороны, с которыми он боролся. Я видела его, прижавшимся к стенке. Я видела, как он съезжал вниз, зарывая длинные синеватые пальцы в мягкой копне волос. Я видела и не могла не коснуться его, потому что не могла понять, почему он рушится, ведь я-то рядом. Я не могла не трогать его, хотя он просил не подходить. Он кричал, словно под каждым моим прикосновением разрастались ожоги. В ответ кричала и я. Я была рядом. Мы разрывались: он от боли, а я от любви, которую так упорно ему отдавала. Мы сходили с ума. Кидались всем, что под руку попадалось, стекло оставляло кровь на руках, слезы оставляла холодные дорожки на коже. Он доводил меня до исступления своим неповиновением. Я хотела заставить его любить меня. И я кричала об этом. Я ненавидела каждый момент, каждую минуту таких вечеров, плавно перетекающих в ночи. Хотела создать идеалистической картину, в которой я лежу на его груди, а он целует меня в макушку. Я горела и хотела поджечь его, но, Господь, он был таким холодным. Словно он постепенно остывал, выпуская тепло, которое я так мучительно долго вдыхала в него. И он кричал от этого. Он ненавидел меня. Он любил Фрэнси так сильно, что одна мысль о Фрэнсис ранила его бьющееся, словно жар-птица, сознание. В порывах ссоры боль играла им, как хотела, но я не видела этого. Я пыталась трясти его, но он лишь вяло отбивался. Я пыталась целовать его, но его губы были холодными и сухими. А затем он начинал использовать критические запасы тепла. Губы его становились горячими и влажными, он хватал меня за руки и сжимал так, словно хотел показать, как сильно боль манипулирует его телом. И я оставляла кровоточащие укусы в ответ. Он целовал меня, и по его щекам водопадами текли слезы. Холодные соленые дорожки стекали на наши губы. Боль каждого человека выражается в чем-либо или в ком-либо. Я была болью, которую он хотел растерзать. Но я преследовала его каждый вечер, высасывая из него остатки жизни. Загоняя его все дальше и дальше. Он спал со мной. Он оставлял кровавые засосы на моей шее, аккуратно слизывая алые дорожки с живота, с костяшек пальцев, со лба. Ночью он говорил, что остается. Я считала, что все идет в лучшую сторону. Когда тебе девятнадцать лет, трудно осознать, что человек может оставаться с тобой не потому, что хочет, а потому, что не может вырваться. Утром он снова становился ледяным. Его пальцы синели, на веках проступала фиолетовая паутинка, на руках снова играли переливы синеватых вен. Однажды утром я проснулась и захотела, чтобы это закончилось. «Здравствуйте, меня зовут Фрэнсис, мне тридцать лет, и я была в северной башне 11 сентября 2001 года». И я проклинаю тот день. *** — Заткнись! Заткнись! Заткнись! Затыкаю уши руками и слабо отбиваюсь от давления ее ладоней. Перестань трогать меня. Ты вызываешь ностальгию, из которой я полностью сшит, которая покрывает всю поверхность моего тела. Рядом с тобой я превращаюсь в фантома, сляпанного на скорую руку из лучших воспоминаний. Рядом с тобой я живу в прошлом, призраком витаю над настоящим, не вижу будущего. Стоит тряхнуть головой, как оказываюсь в твоих руках, и вот пред моими глазами больше нет светлых кудрей Фрэнсис. Я вижу лицо Фрэнси. Я вижу ее рыжевато-русые пряди, я вижу матовые переливы ее век, я вижу ее мягкие черты. И я так сильно вцепляюсь в ее руки, что хрустят пальцы. Я вжимаюсь в ее тело. Я пытаюсь оставить ее здесь. Я забываю о годах. Демоны танцуют в моей голове, и я пытаюсь понять, смогу ли вернуться на этот раз. «Здравствуйте, меня зовут Гарри, на момент падения башен мне было восемь лет, с тех самых пор мне снится этот один и тот же сон. И я ищу Фрэнсис. Ищу почти столько же, сколько живу».