Бесчувствие

Ровно до июньского кризиса Временного Правительства и последующего ареста деятелей большевистской партии Коба вел непрекращающуюся работу. Типография кипела в буквальном смысле этого слова, плавясь от духоты аномально жаркого лета. Неизведанны были перспективы революции и судьбы самой партии, но Ленин, находившийся в Разливе, был готов действовать, лишь только представиться возможность. Особняк Кшесинской опустел на время, пока заметные товарищи оказались в лапах полицаев очередного режима. «Кресты» стали новой резиденцией большевиков. Поэтому именно туда стоило доставлять донесения и свежие новости. Свердлов выловил Иосифа из толпы на Арбате, покуда кавказец направлялся на одну из конспиративных квартир. Неторопливый и уравновешенный, Яков Михайлович на этот раз сразу приступил к делу. Хотя собственно не требовало чрезвычайной срочности. Заключалось оно в одном: передать заключенным в «Крестах» большевикам несколько писем. И среди адресатов, несомненно, промелькнула личность, которая не внушала Кобе никакого уважения. -… Загляни к Троцкому тоже. Скоро дадут амнистию, и Ильич лично просил передать ему, - с этими словами Свердлов вытащил из внутреннего кармана пиджака запечатанный плотный конверт. - Кроме того мы должны знать, что ему нужно. Условия сейчас не сахар. - Когда они были сахаром? – помрачнел Иосиф. - Это иносказательное выражение. Метафора, - снисходительно отозвался Яков. – В тюрьме никогда не бывает хорошо. - Я знаю, каково там. И в отличие от многих мало когда получал подачки с воли. - Не все в партии неженки, Коба, - с напускной важностью ответил большевик. – Но сейчас не об этом. Ты передашь? – он почти всунул конверт в руки кавказца. - Всего-то? – сощурился на него Джугашвили. – А остальное? - С остальным можно повременить. С этим нет. Ильич требовал. Не удостоив Якова ответом, Коба просто забрал вверенный документ и, как ни в чем не бывало, легонько кивнув партийному товарищу, вновь нырнул в людскую толпу. Некоторое время заняла волокита с пропуском, однако без особых досмотров Иосифа пустили внутрь тюрьмы. Крайне приветливый, настолько, что даже было тошно, конвойный отвел «гостя» в левое крыло бывшего Винного городка и назвал номер камеры, где содержался нужный ему человек. Кобе казалось, что Временное правительство стало еще беспечнее, чем царское. Пронеси он с собой оружие или взрывчатку, надзиратели бы даже не обратили внимания, если бы только оно не торчало у него из карманов. Такое обращение настораживало. - Сколько у меня времени? – спросил он у конвоира. - Полчаса, час, смотрите сами, - пожал плечами тюремщик. – Решайте свои дела, - и он ключом открыл дверь камеры. – Я буду здесь, неподалеку. Постучите, и я открою. Когда Иосиф зашел внутрь одиночки, дверь за ним со скрипом закрылась, лязгнул замок. Камера была небольшой, плохо освещенной, но не сырой. Из узкого окошечка под низким потолком лились скупые лучи света, озаряя стоящую у стены заправленную кровать. На ней сидел и сам арестант. - Здравствуйте, товарищ Троцкий, - произнес Коба. Оратор поднял голову и удивленно уставился на гостя. - Вот кого я точно не ожидал увидеть! – воскликнул он. – Вы? И какими судьбами? - У меня есть письмо для вас, - он вытащил из-под куртки конверт и протянул его Льву. – Оно от Владимира Ильича. Волнение отразилось на лице арестанта столь явственно, что пришелец не преминул усмехнуться в усы. Значит, были еще на свете вещи, которые могли стереть это самодовольное выражение. И суть состояла лишь в небольшом листе бумаги, что буквально заходил ходуном в холеных руках. Голубые глаза за блестящими стеклами пенсне впились в ровные строчки. Закончив чтение, Лев сразу, аккуратно сложив письмо, положил его в карман. - Вы принесли мне приятные известия. Спасибо, - сказал Троцкий, усаживаясь на ветхую койку. – Однако вынужден заметить, что вы запоздали и не захватили с собой ничего полезного. Ведь так? Иосиф смутился: менторский тон в данной ситуации был едва ли уместен. - Что вы хотели, чтобы я принес? - Газеты, белье, папирос, что-нибудь из провианта. Неужели так сложно догадаться? – ухмыльнулся Лев. – Вы как будто в тюрьме не сидели. - Я сидел. Однако вы в тюрьме, - констатировал Коба. – И я не посыльный и не горничная, дабы таскать для вас вещи. - Вы мой товарищ по партии. Жаль, что никто не объяснил вам, как себя надо вести. - Я вам ничего не должен. Вам должны ваши друзья и прочие, кто приносит деликатесы и «Правду». - Заблуждаетесь, милейший, раз считаете меня белоручкой, - презрительно ответил Лев. – Как будто вам ничего не приносили, и в ссылке вы не жили на широкую ногу? Меня тошнит от этого псевдоаскетизма! - Благодарите лучше своих друзей и товарищей за одиночную камеру и снисхождение надзирателей вкупе с передачками. Они избавляют вас от множества унижений данного заведения. - Что вы имеете в виду? - прищурился Лев, не меняя позы. – Думаете… - Думаю, - кивнул Иосиф с издевкой. – С вашей внешностью вам крайне, наверное, тяжко пришлось в ссылках. Бледное лицо узника побагровело. Узкие ноздри затрепетали. - Как вы смеете?! Проваливайте к черту, пока я вас сам не отымел у параши! – зарычал Троцкий, сжав кулаки. - Скорее это буду делать я, - желтоватые глаза кавказца с вызовом взглянули в голубые. В гневе Лев был чуточку проворнее себя обычного. Стоило грузину замешкаться, как он вскочил с койки и вцепился тому в шею, крепко и неумолимо сжимая тонкие пальцы. Коба захрипел и попытался вывернуться, однако хватка у еврея была отменная. Выпускать жертву он точно не хотел. Левая рука Кобы, и без того покалеченная, оказалась прижата к собственному телу, а одной правой он не мог справиться с противником. Лишь когда в глазах начало темнеть, и ощущение реальности происходящего начало ускользать от него, Троцкий прекратил душить. Безвольно упав на холодный пол камеры, Коба лишь хватал воздух ртом, не в силах насытиться возможностью снова дышать. Его несостоявшийся убийца сел обратно на койку, потирая вспотевшие ладони. - Еще раз я услышу хоть одну скабрезную шуточку о себе, еще один раз вы вякните, что хотите чего-либо от меня или начнете демонстрировать потуги остроумия, я не испугаюсь задушить вас по дороге из типографии, - выдохнул Лев. – А теперь вставайте и убирайтесь. Нечего здесь разлеживаться. Еле двигаясь, Иосиф оперся на косяк двери и поднялся на ноги. Перед взором все плыло. Даже Троцкий был лишь пятном на сером фоне стены. - Убирайтесь, - повторил еврей. – У меня нет терпения видеть вас дольше нескольких минут. - К черту тебя, сученыш, - прохрипел Иосиф, пытаясь нашарить несуществующую ручку двери. И видя эту ссутулившуюся спину, Лев неожиданно вздрогнул всем телом. И оно недвусмысленно отразило желание своего хозяина. Усмехаясь от пришедшей мысли, он встал и бесшумно двинулся к привалившемуся стене камеры человеку. - Неужели вам так плохо, Коба? Рука его легла на плечо грузина. - Пошел от меня, - дернулся Иосиф. – Я уйду…уйду сейчас. - Вы уйдете, не спорю, но чуть позже. - Что? Удивленный, Коба обернулся к Троцкому: какого черта он там болтал?! - Вы утомили меня своей неприязнью, и я хорошенько проучил вас за это. Однако если не хотите огласки о происшествии, чтобы Владимир Ильич, не дай бог, не подумал о вас дурного, я предлагаю вам сделку. Иосиф молчал. В голосе врага он чувствовал подвох. - Не хотите даже узнать? - Что вам надо? – сплюнул на пол камеры Джугашвили. – Публичное унижение? - Приватное, - и губы Льва расплылись в улыбке. Сероватые щеки побледнели. - Говорите, наконец. - Отсосите у меня, - шепнул Троцкий. – Тогда мы будем квиты… - К черту тебя, - прорычал Иосиф, резко отстраняясь. – Никогда! Он был все еще обессилен и не мог восстановить дыхание, поэтому лишь это удержало его не броситься на ненавистного еврея. Льва, однако, ответ не удовлетворил. - Ну же, - приказал он, не сводя глаз с Кобы, - вы проиграли. Хотите позора на всю партию? Я сумею его вам организовать. Придвиньтесь ко мне и начинайте. Это не так уж сложно, как кажется. - Я не собираюсь этого делать. - На кону ваша репутация в партии. Насколько бы чужаком я не был, вы сами убедились, что в моих силах. Скоро дадут амнистию, не далее как через несколько недель. И ни одно ваше слово уже не будет весомым. Уж я постараюсь, - сделал нажим на последнее слово Троцкий. - Мразь… - Вы не меньшая мразь, чем я сам. А может и большая, просто не разглядели свой потенциал. - Заткнись, сука, иначе я сам заткну твой поганый рот! Коба сделал неуверенный шаг вперед, и тут же протянутая для удара рука вывернулась. - Думаешь, я не умею постоять за себя? – прошипел Лев ему в лицо. – Думаешь, твоя догадка не правильна? Нет, она верна. Мне пришлось с самого начала ссыльной жизни уметь вывернуть кому-то руку, пнуть в живот или по яйцам, лишь бы эти гниды не нагнули меня где-то за забором. Все скоро ушло, потому что появились уважение и страх. Но навыки остались. Ты сам видишь. Начинай! – с этими словами он выпустил его руку. Охнув от боли, Иосиф отступил и медленно опустился на колени перед трибуном. - Не рассусоливай, времени мало, - раздался над его головой голос Льва. – Приступай. Умирая от унижения и ненависти к еврею и собственной слабости, Коба нашарил под полой пиджака гульфик и расстегнул пуговицы. Сдвинув край белья, он сразу ощутил под пальцами горячую, налившуюся кровью головку. От прикосновения Лев шумно вздохнул. Вытащив член наружу и заметив про себя, что он был намного меньше, чем его собственный, Иосиф аккуратно начал водить по стволу рукой. Кожа была шершавой и обжигающей. Доселе он почти никогда и не прикасался к своим любовникам, это делали исключительно они сами. И теперь, когда он унизительно ползал в ногах оратора и ласкал его истекающий смазкой хуй, все вызывало почти рвотный рефлекс. Насколько предпочтительней было бы видеть Льва внизу, безуспешно пытавшегося взять его член полностью. Или то, как он сам, схватившись за пышные черные кудри, трахал бы ненавистного еврея в рот. Эта мысль явилась для него не впервой. Ему отчаянно хотелось унизить вздорного Льва, опустить в грязь любым способом. И подобное было бы просто идеальным. Однако все случилось иначе. И когда, устав от вялой прелюдии, Троцкий сцепил пальцы на его коротких, сальных волосах, он лишь сжал зубы, готовясь к неизбежному. - Бери его. Полностью, - голос трибуна изменился: стал хрипловатым и вкрадчивым. Превозмогая омерзение, он приоткрыл рот и заглотил почти всю длину, крепко сжав губами основание члена. Руки стиснули волосы, почти вырывая их. Лев откинул голову и тихо, отчетливо застонал. - Ну же… - слабо воскликнул он. Коба медленно начал двигаться всем телом, насаживаясь на обрезанный член. Он ласкал его языком, скользя по стволу, проникал кончиком в отверстие, извлекая тем самым тихие звуки наслаждения изо рта оратора. Руки его тем временем скользнули по расставленным ногам Льва, чуть приспустив брюки вместе с бельем. Разморенный, тот даже и не пытался остановить его. И даже наоборот. Коба начал массировать мошонку, нежно сжимая яички. Это неоспоримо нравилось Льву, который бессознательно двигался навстречу чужому рту. Пальцы разжались, протиснувшись дальше, и, мягко раздвинув ягодицы, приникли к чуть расслабленному сфинктеру. Они гладили его, и, чем аккуратнее и нежнее происходил напор, тем больше он поддавался, позволяя коротким, крупным пальцам проникать внутрь. Но когда указательный вошел в него полностью, Лев судорожно дернулся всем телом, пытаясь вырваться. - Н-не смей! – вскрикнул он, вскидывая голову Иосифа. – Не трогай меня! Коба выпустил его член изо рта. - Хочешь, вместо пальцев там окажется мой хуй? – без тени насмешки, чувствуя, как собственный орган жаждет прикосновения, спросил он. - Нет! - щеки Льва пылали. – Нет… Вместо ответа в него проник еще один палец, к коему прибавился горячий язык, облизавший головку. Ладонь вновь обхватила ствол и начала быстро и ритмично двигаться, вкупе с другой рукой, которая проникала внутрь чужого тела. Пальцы скользили по слизистой… Он уже не помнил, сколько прошло времени, когда Лев весь выгнулся, и горячие мутные капли обрызгали ему лицо. Он даже не увидел измождено-блаженного выражения Троцкого, когда тот отодвинулся от него, весь взмокший. Руки Коба вытер о брюки еврея, лицо же пришлось утирать собственным носовым платком, который по выходу из «Крестов» он поспешил выкинуть в ближайшую урну. Лев сидел на крае тюремной койке, еле дыша. - Очень мило с вашей стороны, однако скоро придет надзиратель. Вам стоит уйти, - сказал он тихо. – До свидания. Иосиф , лишь закончив с приведением себя в порядок, постучал в железную дверь камеры. Ему открыли, и также быстро, как появился в тюрьме, Джугашвили вышел оттуда. Его преследовало странное чувство напополам с омерзением к самому себе.