Бесчувствие

Вслед за тревожным летом и корниловским мятежом, не оставившим Керенскому ни единого пути к отступлению с политической арены без позора, наступила тихая осень, чинно ступавшая по мокрым тротуарам мягкими жухлыми листьями. Молчание ее состояло лишь в том, что больше ни одна стихия не могла вторить ропоту назревавшего взрыва в Петрограде. Печатные станки выходили из строя, без остановки выбрасывая наружу кипы статей и широких газетных листов с воззваниями к людям. Серая бумага пестрела чернотой от кучности заголовков и столбцов текста, который изводил по всей столице ни одну тысячу человек. Волнения росли, они выливались в широкие проспекты целыми процессиями с алыми растяжками, очередями в продуктовые, грозно напиравшими на ветхие стены лавок и магазинов. В воздухе пахло осенней сыростью, и к этому свежему запаху холодов примешивался какой-то безумный аромат эйфории, заставлявший без страха терять себя в митингах, с восторгом слушая ораторов. Из всех партий большевики побили рекорд по выступлениям и речам. Один цирк «Модерн» еле как успевал впихивать собственные представлениями, лишь бы самые языкастые товарищи могли огласить недра шатра праведным гневом в адрес Временного правительства. Казалось, в те дни говорило все. Даже из гниющих окон на самых окраинах слышался шепот, просящий обещанных благ. А после него крепкое словцо, поносящее «проклятущих временщиков и Сашку Керенского!». Эта общая ненависть сплотила людей из городских низов вплоть до интеллигенции. Все желали одного. Перемен. И они настали. Позже Коба настойчиво уверял себя, что власть досталась им потом и кровью, хитроумными планами, яростными атаками. Но все же в последние дни Октября она лежала, распятая в грязи, брошенная теми, кто меньше года назад клялся поднять Россию с колен. Александр Федорович исчез, объявившись за границей. Его министры тем временем взвешивали всю безысходность сложившегося положения, понимая, что бежать за ним вслед станет самым разумным и единственно верным решением. Но время, отмеренное им, оборвалось. Революция свершилась. В декабре ударили морозы. Слепящий, колючий снег яростно бил в лицо, когда Коба шел по Красной площади к Кремлевским воротам. Снежинки густо налипли на усах и бровях, отчего Иосиф был похож скорее на комичного старика, чем на человека, возглавившего наркомат по делам национальностей. В распахнутом вороте пальто темнел воротник застегнутого на все пуговицы френча, удобство коего он успел оценить в революционные дни, сочтя его наиболее практичной одеждой. Жесткий воротник натирал шею, но в этом давящем кольце он видел некое подобие муштровки. Он сознавал всю ответственность возложенных на него обязанностей, на возможность быть теперь на авансцене партии, а не в типографии среди газет. И он должен был учиться держать голову ровно, гордо. Дело было на самом деле не в настрое, не в гордости. Уж этого ему было не занимать. Годы второго плана, незаметности давали о себе знать. И иногда с подобным явлением было сложно бороться. Тошнотворно трудно признать себе, что лучшие, молодые годы ты серым пятном зиял на холсте жизни. До хруста костей гадко и отвратительно. Но все же Иосиф не унывал. Он отлично оценивал перспективы сложившейся для него ситуации. Ведь будучи наркомом, частью нового правительства рожденного государства он сможет совершить гораздо больше, чем просто партийцем, любовно ведущим и опекающим пусть и главную, но все же ничтожную газету. Никаких сравнений и быть не могло. Единственным камнем преткновения для него оставался один человек, к которому с течением времени и в связи с заслугами, Коба не перестал испытывать глубочайшую неприязнь. Лев Троцкий вошел партию триумфатором. Вначале вернувшись из тюрьмы, а позже с блеском возглавив ВРК, он выстроил и без того крепкую лестницу, уходящую в небо. Он начал пользоваться колоссальным успехом. Политика балует своих любимчиков и интриганов. Вместе с собой она тянет и другую славу. - Он такой красавец, невозможный мужчина! – восклицала одна из секретарш молодого советского правительства. Ее товарка, искрясь возбуждением, трясла головой в ответ так, как будто чем сильнее будет проявляться ее согласие, тем скорее снизойдет внимание самого наркома внешних дел! - Говорят, он столь хорош в постели, что можно потерять сознание! - Нет! Это глупость! Никто не теряет сознание. - Я бы потеряла…Он душка. Такой уверенный, а как говорит… Коба краем уха слышал этот маразматический бред двух течных сук, застывших на анфиладе. Будь его воля, они бы давно слетели на мраморный пол первого этажа. Но стоит ли воспринимать всерьез слюнявые разговоры баб? Их фантазия неисчерпаема, что касается утопичных любовных утех. Поэтому-то он просто не подал вида, когда секретарши от восхваления голоса Троцкого перешли напрямую к его физическим достоинствам. И когда дело дошло до самого значимого, Иосиф был готов разразиться истерическим смехом, ведь он-то знал, сколько было в проклятых штанах этого выскочки. Хотя подобного рода информацией особо не распорядишься. Нечем гордиться собственно, да и нигде не сболтнешь без косых взглядов и каверзных вопросов. Но другой факт он выдал пышно, цветасто, да еще и под занавес. После заседания, яростно обсуждавшего грядущие этапы Брестского мира, он шел прочь из зала вместе с Каменевым, Зиновьевым и Сокольниковым. Троцкий не присутствовал на заседании ввиду пребывания в самом Бресте. И в веселом разговоре, касавшемся состава делегации, в которую в этот раз Лев Борисович включен не был, Иосиф вдруг услышал любопытное высказывание Зиновьева. - Самойло так и окучивал Льва Давидовича намедни в Кремле. Что этот генералишка здесь забыл, я не знаю. Но как он ластился, прямо-таки едва ли лицо как верная собака не облизывал и в глаза не заглядывал! Мерзость! Чтобы мужчина вел себя подобным образом, пусть благоговеющий, но… - Григорий усмехнулся. – Как старая проститутка, черт его дери. И как ручки жал ему, запястья обмусоливая. Гадко видеть, одним словом. Потому что по-бабьи это, педерастически даже. - А разве сам Троцкий не педераст? – ввернул Коба вопрос. Трое пар глаз уставились на него. - С чего ты это взял, Иосиф? – удивленно захлопал светлыми, короткими ресницами Каменев. – У Льва Давидовича жена, дети, четверо сразу, а ты «педераст». Нехорошо это. - Разве ты забыл рассказ Слуцкого в ссылке про одного его любовничка? - Небеса, - воздел Лев глаза к потолку, - ты нашел, что вспомнить и когда. Тем более Слуцкий имел в виду совершенно другого человека. Столько таких было передано в Сибирь после революции 1905 года? Тем более из Петроградского совета. - Не так много, кстати, дорогой мой Лева, - прервал его Григорий, на лице коего был написан интерес к происходящему. – Тем более наличие детей и жены не отменяет педерастии. - Приведите реальные факты, товарищи, - влез Сокольников. – На основе домыслов и сопоставлений рассказов и сплетен ничего не подтвердишь. - А секретарь его?! – вдруг хлопнул по лбу себя Зиновьев. – Ведь та еще птица. Только бы здесь не пахло растлением малолетних… - Еще скажи, что они со Львом Давидовичем на пару этим занимаются, - отмахнулся Каменев. – Архичушь, товарищи. От обсуждения делегации перешли к каким-то грязным слухам. - Слухами земля полна, однако все они на чем-то основываются, - заметил Григорий с улыбкой. – В нем есть что-то порочное. Такое, что и для баб, которые за ним табунами бегают, и для мужчин. В общем, глаз да глаз, - подмигнул он партийцам, – дыма без огня нет. И хотя Каменев возмущенно отчитывал остальных, Иосиф чувствовал, что тень сомнения, подозрения Троцкого в чем-то непозволительном закралась в сердца его товарищей. Не сказать, что он хотел столь прямо обливать его грязью втихоря, но пробный удар был сделан. В конце концов, он ничего не терял. Лев относился к нему с подчеркнутым презрением и почти каждое выступление силился перебить. Такое отношение было заметно. И все же Иосифа никто не обвинил в распространении сплетен. Наоборот, его даже поддержали. Лев вернулся из Бреста каким-то сияющим. Пусть особых успехов у вояжа делегации и не было, все ее члены приехали воодушевленными. Чуть позже от одного из товарищей и под большим секретом Иосиф узнал, что накануне отъезда был дан званый ужин в немецком посольстве, где собрались представители германской и российской сторон. Помимо ужина был подан весьма экзотический десерт, в составе которого шли очень красивые юноши и девушки. Глупо было думать, что Лев был окрылен одной лишь оргией, однако помимо грядущих дипломатических успехов, которые он видел в ближайшем будущем, приятное завершение Брестских переговоров его порадовало. Безусловно, все проводилось в строжайшей тайне, и воспользоваться компроматом на любую из делегаций было точно невозможно. Но дополнительные рычаги влияния на немецких генералов Троцкий отыскал. Перелома не случилось, но в кипящем разуме наркома внешних дел уже был создан и проштампован лозунг, готовящийся разорвать мирное течение брестского диалога. В Москве он задержался на неделю. И лучше бы не задерживался. Темные анфилады Кремля ночью места коварные. И вопреки этому Иосиф, так и не сумев заснуть, отправился на бродить по верхним этажам, по тому крылу, где не располагались жилые квартиры товарищей. Длинные коридоры с росписью, драгоценнейшей отделкой не вызывали у него трепета или восторга. Сердце его огрубело за годы упорных трудов, и даже трогательные картины прошлых лет не заставляли его дрогнуть лишний раз. В одном из проходов он вдруг услышал приглушенный вздох. Достаточно явственно, чтобы решить обшарить все арки. К его несчастью, сапоги шаркали по полу так, что его было отлично слышно. Не дойдя до конца, он услышал, как прочь по коридору удаляются сразу двое, судя по звукам. И по тому, как стучали каблуки ботинок, можно было догадаться, что это мужчины. Что-то дернуло Иосифа пойти вслед за ними. Но спустившись на общую лестницу, он осознал, что парочки и след простыл. Досадливо поморщившись, он только хотел уйти обратно в квартиру, как негромкий тактичный кашель позади, привлек его внимание. - Что вы здесь делаете, Иосиф Виссарионович? – Льву хватало наглости называть его по имени-отчеству всегда и везде. - А вы? – сумрачно спросил его Коба. – Не спится, Лев Давидович? - Не спится, - кивнул Троцкий. – И вам, я полагаю, тоже? - Вы сама догадливость. - О, овладели искусством остроумия. Ну…теперь и кухарка им обладает. - Закройте свою пасть, - прошипел кавказец. – Идите, куда шли. - Я шел вниз, я как раз услышал, как кто-то, - он с насмешкой и вызовом глянул в глаза Иосифу, - сношался прямо в темных углах прохода в крыло. Странно, верно? И гнусно… - Вы говорите о гнусности?! – кулаки сжались сами собой, видимо это было типичное их состояние в присутствии данного субъекта. – Когда сами заставили в «Крестах»… - он недоговорил, чувствуя, как краснеет. - Это был наш общий секрет. Партийный долг, так сказать, - улыбался Лев, – и вы его с честью исполнили… Иосиф вдруг не выдержал и, резко толкнув его к стене, грубо заломил ему руки. И только навалившись всем телом на еврея, ощутил, что тот не думает сопротивляться. - Вы…Что вы делаете? – спросил он, едва дыша. - Вопрос уместен скорее из моих уст, товарищ Сталин, - хмыкнул Троцкий. - Молчи, гнида, - и, поддаваясь сублимированному желанию, Коба прижался бедрами ко Льву, не без удивления замечая, что тот возбужден не меньше его. - Ах, ты ж…сука! – воскликнул Иосиф, вдавливая партийца в стену. – Что ты кобенился-то?! Что как падла вел себя все это время?! Ради этого?! – он толкнулся вперед. – Отвечай! Дыхание Льва участилось. Он облизывал губы. - Я скажу лишь то, что испытываю по отношению к вам крайнюю степень желания, однако, - голубые глаза потемнели, - я ни сколько не исключаю своего омерзения к вам как к личности и товарищу по партии. - Взаимно, - прорычал Сталин. - Так встаньте к стене, приспустите штаны, а дальше, - его горячее дыхание коснулось лица Иосифа, - я сделаю все сам… Он не договорил, а охнул от боли, когда Коба со всего размаху швырнул его на мраморный пол. Слегка оглушенный, Лев неловко попытался встать, но сверху на него навалилось крепкое тело наркома по делам национальностей. - Если мы будем трахаться, еврейский ты ублюдок, - шипел Коба, - ты всегда, слышишь, будешь чувствовать мой хуй у себя внутри. Здесь, - он грубо прихватил пальцами нижнюю губу еврея, - или там… - Черта с два! – выплюнул Троцкий, пытаясь скинуть прочь с себя товарища. – Я не… Иосифу удивительно везло в этот вечер. А именно в том, что он оказывался быстрее и изворотливее Троцкого. Хотя, быть может, наркомвнешдел сам позволял ему это. Рванув брючный ремень, Коба засунул руку внутрь и, скользнув мимо налитого кровью члена и отяжелевшей мошонки, приник к стиснутым мышцам. - Мерзавец, - вцепился ему в плечи Лев. – Убери от меня руки! - Не ори, или хочешь, чтобы сюда пришел караул?! Пальцы задвигались, начиная разминать напряженный сфинктер. Они мягко гладили ребристую кожу, очерчивая каждый изгиб. Подушечка вжималась в отверстие, но Коба медлил просунуть палец дальше. Он как завороженный глядел, как изменилось лицо его высокомерного антагониста. Теперь на бледных щеках заиграл румянец, а глаза, столь сосредоточенно и высокомерно глядевшие на все вокруг, подернулись пеленой экстаза. - Мало тебе надо, - проворчал он себе под нос, но тут же захрипел от боли, когда Лев дернул его за волосы. - Что вы третесь, товарищ Сталин? – яростно воскликнул Троцкий. – Вы будете меня трахать или нет?! Или мне скинуть вас с себя как шавку, и… Внизу послышались голоса и мерный стук каблуков сапог. Мигом, скинув с себя застывшего Иосифа, еврей вскочил на ноги и дрожащими руками принялся приводить себя в порядок. Слухов и сплетен, а более того реальных историй ему не хотелось. Тем более с этим ничтожеством, который и не мог нормально засунуть в него руку, а просто пялился, красный от восторга, что сумел его завалить. Тьфу, смешно даже. Лев не без огорчения вспомнил, как в Бресте один из почтенных немецких генералов сношал его в отдельном кабинете, как он был готов кончить от одних прикосновений его языка. Вряд ли, он обернулся на Кобу, который угрюмо удалялся прочь по коридору, этот кавказец сумеет удовлетворить также.