История Бо

Никогда не мог понять, почему ни одна женщина не бывает довольна своим телом. Согласен, нет предела совершенству, но большинство женщин старательно ищут и находят в себе не реальные, а несуществующие изъяны. Мне кажется, мужчины к себе относятся более адекватно и не стыдятся своей наготы перед любовницами. А вот любовницы норовят сразу после секса замотаться в кучу тряпок, чтобы мужчина, не дай Бог, не заметил ее несовершенных бедер, неидеальной груди или, о ужас, растяжек на попе. Только женщины могут изводить себя глупыми диетами из-за придуманной складочки, которая никому, кроме ее обладательницы, не видна. Я не считаю женщин априори глупее мужчин, скорее наоборот, большинство женщин, зачастую, умнее обычного среднестатистического мужчины – они более открыты всему новому и не боятся учиться, но вот эта их особенность… Удивительно. Елена тоже стеснялась своего обнаженного тела, хотя старалась мне этого не показывать. Как-то, когда она оставалась у меня, а делать это она стала все чаще и чаще, особенно после того, как я познакомился с ее родителями и сумел произвести благоприятное впечатление, я устроил нудистские выходные. Надо же было избавить ее от этой дурацкой стыдливости, благо отопление тогда уже включили в квартире. Идея была в том, чтобы провести два дня голыми не только в постели, но и вне ее. Я видел, что ей было трудно делать обычные вещи в голом виде передо мной, и в субботу я разрешил ей надеть на кухне фартук. Она тут же радостно его нацепила и, почувствовав себя уверенней, принялась готовить. Я занимался на кухонном столе переводом медицинской статьи с немецкого – жить-то на что-то надо, а язык я знал хорошо. Спасибо родителям за немецкую спецшколу. И моей природной склонности к языкам. Елена выложила необходимые продукты на столешницу рядом с плитой, и начала по книжке учиться лепить пельмени. Раньше ей не приходилось их делать. Это, конечно, была моя идея, я хотел дать задание посложнее, чтобы ей некогда было помнить о несуществующем жире или о выдуманном целлюлите. Она возилась с мукой на столешнице, стоя ко мне спиной, а я, забыв про перевод, не мог оторвать глаз от красных завязок фартука, которые спускались на круглую попку. Как красные следы от хлыста – так я тогда подумал. Я ни разу еще не пробовал хлыст, но мне этого очень хотелось. И очень хотелось попробовать именно на ее попке. Я взял ее без предупреждения, молча, без предварительных ласк, сзади, стоя, только нагнул плечами на стол. Не думая о том, что она может воспротивиться. Не сомневаясь в ее готовности. И не ошибся. Елена только выставила попку еще соблазнительней, еще откровенней. Ее грудь выскочила из фартука и терлась по столу с рассыпанной мукой, а соски покрылись мучной пылью. Одной рукой я держал ее за бедро, а на другую намотал волосы, заставляя грудь при каждом движении нырять все глубже в белую мучную россыпь. Это был первый раз, когда она испытала настоящий оргазм, и от ее крика я кончил сам, раньше, чем рассчитывал, успев только в последний момент вытащить из нее член. Кончил на красные узкие полоски ткани на ее попе. В воскресенье Елена обошлась уже спокойно без фартука, перестав стесняться осознания своей наготы передо мной, ее стеснительность еще осталась, но исчезала на глазах. А я долго не мог выбросить из головы - как красиво выглядело красное на белом. После того, как Елена начала получать полноценное удовольствие от секса и перестала меня так явно стесняться, я решил, что пора мягко объяснить ей, что же я хочу от нее. Не вдаваясь в подробности, конечно. Однажды вечером, перед сном лежа в постели, я завел разговор о БДСМ, о сути подобных отношений, о парах, где один партнер подчиняется другому. Елена ухватила мою мысль слету: - Ты хочешь ощущать, что я полностью принадлежу тебе? Она прижалась ко мне, целуя шею: - Я уже принадлежу тебе, мой Господин. Я - твоя. Ее обращение ко мне и ее признание были неожиданными. Что скрывать, это было чертовски неожиданно. Я рассчитывал медленно и постепенно подготовить ее к возможным отклонениям от принятой нормы в сексе, а эта девочка, которая еще недавно и член-то видела только у статуй в Эрмитаже, сама прыгает в омут, не зная о его глубине и не заботясь о страховке. Только потому, что я на другом берегу протягиваю ей руку. - Я люблю тебя, - она улыбнулась, словно это объяснение только что пришло ей в голову и удивило ее саму. До этого ни я, ни она не говорили о любви, она сказала мне это впервые и сказала первой. Моя смелая и безрассудная девочка. Причем я видел, что она не ждет от меня ответных признаний, она просто сказала то, что есть. Как когда вы смотрите в окно на воду, стекающую по стеклу, вы спокойно констатируете факт: «дождь идет». Вот точно так же она произнесла свое признание. Я не поверил в ее любовь, она еще не успела узнать настоящего меня и, значит, не могла любить. Если меня вообще можно любить. Но мне было приятно слышать эти слова из ее уст. Вы, наверное, помните мое представление о любви, любовь для меня – это безоговорочная отдача себя другому. Я сомневаюсь, что кто-то на это способен. А себя я отдавать никому не собирался, я хотел только брать. Поэтому я просто поцеловал ее в ответ. Но она и не ждала ответа, ее любовь была подарком, а не предметом для обмена. Мы занялись сексом, и я позволил себе быть менее нежным, разрешил себе оставлять на ее теле укусы и синяки от рук. А сам вслушивался в ее стоны и крики, пытаясь не пропустить тот момент, когда ей не понравится, когда ее стон будет означать недовольство или разочарование. Но не услышал. Ей нравилось то, что я стал грубее. В какой-то момент она вдруг перевернула меня на спину и захотела вести, самой задавать темп. Как быстро она учится, со снисходительной улыбкой я позволил ей несколько минут побыть сверху. А затем рывком вернул ее под себя и, удерживая ее руки за головой, сказал ей на ухо: - Если ты будешь своевольничать, я буду тебя наказывать, ты поняла, малыш? Ответом мне был ее крик от нахлынувшего оргазма. Тогда я назвал ее "малышом" впервые, думаю, это можно было считать признанием в тех чувствах, которые я испытывал. В своей нежности. И я сомневаюсь, что тогда или сейчас я способен на большее. Это и так было самым большим, что я мог дать.