Ворона

Дорога домой вылетела из памяти, словно старый пронесшийся мимо сон. Вот бы и остальной день пронесся мимо также, без остановок по пути. Варя бездумно брела по улице, касалась турникета проездным, заходила в вагон и слушала станции. Пришла в себя она только в тот момент, когда споткнулась о снятый ботинок и упала на пол в прихожей, больно ударившись коленями о доски. Боль отрезвила, заставила увидеть себя будто со стороны. Она сидела, баюкая ушибленную ногу, поджав под себя вторую, а левая нога все еще в ботинке, хотя она уже почти дошла до гостиной. Пальто валяется на полу, шарф болтается на шее, опасно затянувшись узлом на горле. Пиджак наполовину снят, повиснув на одном рукаве, все еще надетом на руку. А рядом стоит Барни и смотрит на хозяйку недоуменно, будто пытаясь понять, что же это за игра такая? Варя посмотрела на край отражения в зеркальной раздвижной дверце шкафа, засмеялась, сама не понимая почему. Стало жарко, так жарко, будто она не человек, а взрывающийся вулкан. От этой мысли — что она сейчас раскалится и взорвется, выплевывая красными искрами огонь и лаву, — стало еще смешнее. Варя смеялась и смеялась, не в силах остановиться, а потом, без перехода, зарыдала, так же сильно. Барни подошел к хозяйке, наклонил морду к ее голове и большим шершавым языком облизал мокрые от слез щеки. Потом плюхнулся прямо на пальто, снова лизнул. Варя обняла его шею обеими руками, спрятала лицо в короткой черной шерсти и зарыдала еще сильнее. Как, как он мог так с ней поступить? Мысли роились в голове, не формируясь до конца, оставаясь смутными полуфабрикатами. Кажется, звонил телефон, забытый в кармане пальто. Задорная мелодия раздавалась прямо из-под хвоста пса, вздрагивавшего от вибрации, но стойко терпевшего. От этого становилось еще смешнее, и Варя снова начинала хихикать, только чтобы через мгновение затрястись от рыданий. К тому моменту, когда хлопнула входная дверь, впуская домой Марьяну Анатольевну, Варя сидела, молча уткнувшись в пса, опухшая от слез. — Господи, Варя, — бросилась к ней мать с порога, не снимая ботинок на высоких каблуках. — Варя, что случилось? Варя? Она что-то говорила, но Варя не понимала. Все происходящее доходило до нее словно через толстое одеяло, которым она укрылась от окружающего мира. Или словно через толщу воды. Она — на дне, а все остальные — далеко-далеко. Марьяна Анатольевна подняла ее на ноги, поддерживая за плечи. Варя послушно стояла, пусть и не понимая зачем. В голове царила умиротворяющая пустота, которой хотелось поддаться, в которой хотелось раствориться. Лишь бы не видеть раз за разом Вику, выходящую из темноты, в одной только белой рубашке. Марьяна Анатольевна завела Варю в ванну, усадила на край ванны, положив на него толстое махровое полотенце. Хотя Варя бы холода все равно не почувствовала. Белый свет лампочек резал глаза, болело саднившее горло, кажется, она сорвала голос. Но в остальном — приятное безразличие желанной пустоты. Мама осторожно сняла с неё рубашку, покрытую темными разводами слез, смешанных с тушью. Потом достала из шкафа мягкую губку, намочила ее в тёплой воде, и стала умывать, постоянно приговаривая тонким голосом что-то невразумительное. Варя все равно ее не понимала. Больше всего ей хотелось лечь на коврик, а ещё лучше — в ванну, закрыть глаза и забыться сном без сновидений.  Ей удалось это сделать довольно скоро, как ни странно. Будто Марьяна Анатольевна читала ее мысли. А может, она просто видела, что ни на какие разговоры дочь не способна.  Мама завела ее в комнату, посадила на кровать. Достала из шкафа чистую пижаму в мутантского вида цветочек, состоящую из большой мягкой рубашки и длинных просторных штанов. Обычно Варя бы стала отбиваться от подобного одеяния. Сегодня только мазнула безразличным взглядом и послушно подняла руки, чтобы надеть рубашку.  Марьяна Анатольевна разобрала постель, откинула одеяло и уложила дочь на подушку. Потом поджала губы, вышла. Вернулась через несколько минут со стаканом воды в руке. Дала его Варе, а та, даже не глядя, послушно выпила, чуть поморщившись. Жидкость была сладковатой и имела легкий привкус лекарств. Рот свело, но Варя проглотила, понимая где-то глубоко, там, где ещё сохранилась адекватность, что так надо. Выпила и легла щекой на прохладную подушку, радуясь, что можно закрыть глаза.  Кровать стала кружиться, идти волнами, будто Варя не в своей комнате, а где-то на море, качается в бушующих водах. Мягкими лапками стала охватывать дрема, накатывающая, словно прилив.  Варя ещё успела услышать, как мама говорит с кем-то, наверное, по телефону, говорит громко, а в голосе слышится страх, а потом волны унесли ее в долгожданную пустоту.  Проснулась Варя резко, неожиданно, без приятного перехода между сном и явью. Будто что-то вытолкнуло ее из липкой темноты, в которой не было снов и кошмаров.  Открыла глаза и поморгала, привыкая к темноте. По ощущениям она проспала немного, несколько часов. Значит, ещё ночь того же дня? Варя скосила глаза на тумбочку у кровати: стоял стакан с водой, рядом с ним лежала аскорбинка. Варя не смогла не улыбнуться. Конечно же, воду оставила мама. Она ведь знала, что после успокоительных она просыпается с жуткой жаждой. А аскорбинка — их старая шутка. Когда Варя была маленькой, она верила, что аскорбинка лечит все болезни. Правда, тогда аскорбинкой называли все подозрительно выглядящие горькие таблетки. На вопрос, почему одна аскорбинка вкусная, а другая — гадкая, мама пожимала плечами и говорила, что ее сделали из недозрелых апельсинов. А Варя верила.  В голове было мутно и туманно. Потрогала на себе пижаму — Варя такую бы ни за что не надела. Она даже не знала, что в ее шкафу есть такое непотребство. Нахмурилась, пытаясь понять, что случилось, а потом — внезапно, словно разбилось темное стекло и осыпалось осколками к ее ногам, — к ней пришло осознание. Глеб. От одной мысли стало осязаемо больно, будто кто-то вонзил в грудь двузубую вилку и несколько раз провернул. Варя зажмурилась, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слезы, и замотала головой, прогоняя мысли. Потом, понимая, что еще немного и снова впадет в буйство плача, представила, что кладет Глеба в картонную коробку, заклеивает ее скотчем и убирает в метафорической шкаф на чердаке ее разума. Пусть лучше побудет там. Это немного помогло. Запретив себе думать о том, что случилось всего лишь несколько часов назад, Варя перевернулась на бок и подтянула подушку под щеку. Закрыла глаза, попыталась снова вернуться в благословенное ничто сна, но тот идти к ней отказывался. Промучившись еще минут пятнадцать, усиленно удерживая веки закрытыми, Варя сдалась и села на постели, откидывая одеяло. Тело требовало хоть какого-то движения. Морщась от холодного пола, по которому шел ночной сквозняк, Варя вышла из комнаты. Сходила на кухню, попила воды, посмотрела задумчиво на шоколадку, но есть не хотелось. Вообще. Симптомы были знакомые, но насиловать организм и делать то, чего ей совсем не хотелось, Варя не стала. Потом ее все равно заставят поесть, а пока — пока можно было и попотворствовать своим неврозам. Ноги сами несли ее вглубь коридора. Пустота, поселившаяся внутри, требовала чего-то, чего-то неопределенного. Пока Варя лениво размышляла, что же такое хочет ее усталая душа, как ноги донесли ее до простой двери без опознавательных знаков. Двери, которая всегда была закрыта, а в комнату, что скрывалась за ней, входила только уборщица. Не отдавая отчета в своих действиях, Варя протянула руку и дотронулась до ручки. Она была холодной, металлической, гладкой. Короткий выдох — и Варя нажимает на нее, а где-то в отдалении проскальзывает удивление. Дверь открылась с легким скрипом. В нос ударил запах пыли, который царил во всех заброшенных помещениях. Пусть комната не была заброшена в прямом смысле этого слова, но кратких визитов уборщицы было явно недостаточно для того, чтобы сохранить внутри уют жилого дома. Варя поморщилась, все же делая глубокий вдох, и вошла внутрь, мягко затворяя дверь за собой. Дыхание перехватило. Варя прислонилась спиной к двери и закрыла глаза, медленно считая про себя. Она и сама не понимала, зачем зашла в эту комнату. Она не делала этого пять лет и могла бы не заходить ещё пять. И все-таки, что-то заставило ее подойти и открыть дверь.  Постепенно дыхание пришло в норму. Сердце выровняло ритм, не стуча, словно пытаясь сломать рёбра и вырваться наружу. Дерево за спиной медленно нагревалось и уже не холодило спину и затылок. Варя легонько стукнула головой по нему, убеждаясь, что она действительно стоит здесь, и что это все не сон. Ей ведь действительно могло все это сниться. И сквозняк на полу, холодящий босые ноги, и тупая боль в груди, скорее придуманная, нежели реальная. Ведь сердце — это только мышца, которая качает кровь по телу. Оно не может разбиться, не может болеть из-за глупости. Ведь не может же? Варя сделала глубокий вдох и открыла глаза.  Комната Алины была такой же, какой она ее помнила. Те же бледно-розовые, почти белые обои, тот же толстый темный ковёр на полу, мягкий на вид, но на самом деле жесткий. Когда-то давно Алина на нем упала, споткнувшись о сумку, и стёрла колени до крови. На самом деле ковёр был густого розового цвета, темного, почти фиолетового, но в ночной темноте он казался чёрным. Варя сглотнула.  Слева у стены стояла кровать, деревянная, со столбиками, на которых были повязаны разноцветные ленточки. Ленточки повязала Варя на последний день рождения Алины. Она прокралась ночью, специально дождавшись, пока сестра уснёт, и повязала бантики, криво и косо, но Алине так понравилось, что она отказалась их снимать вообще.  На одном конце на пушистое покрывало были накиданы маленькие подушечки, а с другой стороны, занимая почетное место у изголовья, сидел облезлый медведь. Вид у него был… жуткий, если не сказать иначе. Когда-то густая шерсть кое-где облезла, вместо глаз были выпуклые пуговицы, друг другу не подходящие, левая лапа была пришита грубыми чёрными нитками, ярко выделявшимися на сероватом меху. Таким он был ещё при Алине, и та отказывалась его выкидывать. Каждую ночь она засыпала только с этим медведем в обнимку и впадала в крик сразу же, когда мама предлагала купить ей другого, нормального медведя. И теперь Алины уже давно не было, а медведь все также ждал ее. Варя сморгнула слезы и отвернулась.  Напротив кровати, у другой стены, стоял туалетный столик с большим зеркалом как в гримерке. По раме шли маленькие лампочки, светившиеся белым ясным светом. Алина называла его «злым зеркалом», потому что такой свет показывал все недостатки, каждую складочку и каждое несовершенство. Но красилась она все равно возле него. Потому что если в злом зеркале не видно прыща или мешков под глазами — значит их не увидит никто.  На столике царил творческий косметический беспорядок. Стояли вперемешку старые помады, загустевшие блески для губ. В ряд, словно бравые солдаты, были выставлены пузырьки духов, которыми уже давно никто не пользовался. Любимыми у Алины были те, что хранились в похожем на каплю пузырьке. Она берегла их как зеницу ока и душилась ими только в особых случаях. Когда Алина собиралась на свидание — а Варя сидела на кровати, поджав ноги под себя и наблюдая за ее сборами, в комнате всегда пахло именно ими.  В центре столика лежала забытая расчёска с несколькими запутавшимися светлыми волосками в зубчиках. А под расческой зажат огрызок тетрадного листа, на котором чужим почерком нацарапан выцветший номер телефона и подписано «Игорь», а рядом с именем — нарисованное фломастером сердечко. Интересно, подумала Варя, а этот Игорь ждал ее звонка? Знает ли он, что с ней случилось? Или решил, что симпатичная блондинка просто его продинамила?  Варя взяла пузырёк в форме капли в руки, сняла крышечку, поднесла к носу. Крышка почти не пахла, сколько бы она не нюхала ее. Тогда Варя подняла пузырёк над головой, взболтала его и брызнула несколько раз, чувствуя, как холодная морось падает на лицо. Медленно втянула носом воздух и улыбнулась.  На зеркале, заткнутая за раму, висела фотография: Алина в ярком желтом платье с рисунком из крупных цветов, Лёша, выглядящий чуть старше Вари сейчас, и сама Варя, сидящая у него на коленях, замотанная в куртку словно в смирительную рубашку.  По щекам потекли слезы, но на этот раз Варя была им рада. Словно вместе с дверью в комнату сестры открылось что-то внутри неё, что-то, что она держала под замком все эти годы, будто прятала от самой себя.  Варя коснулась пальцем лица Алины на фотографии, потом посмотрела в зеркало на себя. Они были разными, но одновременно очень похожими. Тем самым мистическим образом, каким похожи разновозрастные друг на друга, будто взяли лицо и разделили его на двоих. Хотя ничего мистического в этом не было, ведь Лёша — до всех его выматывающих тренировок, — был точно также похож на них, пусть и в мужском варианте. Обычная генетика. И все равно Варе казалось это чем-то таинственным и волшебным.  И все-таки Алина была мягче, женственней. В ней было больше того неуловимого, девчоночьего. В этом она была похожа на маму, которая, казалось, была воплощением мягкости. А Варя — теперь она видела это ясно, — была жёстче. Это читалось в твёрдой линии губ и в насупленных бровях, и в выражении серых глаз — холодных, словно зимняя стужа. У Алины глаза всегда смеялись и улыбались.  Из комнаты уходить не хотелось. Варя прошлась мимо этажерок с книгами, внимательно изучая коллекцию сестры. Посмотрела на беспорядок на письменном столе: учебники и тетради навалены хаотичной горкой на одной стороне, на другой боком стоит старый белый ноутбук. Не сумев преодолеть любопытство, Варя подсоединила его к розетке и включила, но тут ее ждало разочарование: ноутбук был запаролен, а самого пароля нигде видно не было. Да и не стала бы Алина оставлять его на видном месте. Вздохнув, Варя выключила ноутбук и вернула его на место. Эта тайна так и останется неразгаданной.  Наконец, когда каждый угол комнаты был внимательно изучен и орошён солёными слезами, то и дело брызжущими из глаз, Варя подошла к постели и улеглась на пушистый плед, сворачиваясь в комочек. К груди прижала мишку Алины и закрыла глаза. Спать не хотелось, но хотелось вспоминать сестру и думать о ней.  Какой бы она была в семнадцать лет? Какой бы была в двадцать? Что бы делала сейчас, на кого пошла бы учиться, жила бы все ещё с ними или переехала бы, как Лёша?  Вопросы роились у неё в голове, и впервые за долгое время Варя не отбивалась от них, пытаясь спрятать в самый дальний уголок сознания, где будет не так больно сознавать, что ответов на них она уже никогда не получит. Вместо этого Варя представляла себе, какой бы была их жизнь, будь Алина жива. Были бы они безоблачно счастливы, или жизнь все равно сгладила бы эту деталь другими невзгодами?  А самое главное — что бы Алина сделала, будь она на ее месте? Признаваться в этом не хотелось даже самой себе, но сейчас этот вопрос больше всего волновал Варю. Как бы она хотела сейчас сесть рядом с сестрой, обнять ее и рассказать обо всем, что ее тревожит… Алина бы нашла правильные слова, чтобы вернуть в ее душу спокойствие. Ведь наверняка бы нашла. Она бы выслушала ее, не перебивая, подумала бы, а потом рассказала бы какую-нибудь историю, которая случилась с ней или с одной из ее многочисленных знакомых, в которой была бы глубокомысленная мораль.  Варя представляла, как говорит с ней, а сестра отвечает, и вдруг поняла что совсем не помнит ее голоса. Помнила ее лицо, пусть и смутно, но память можно было освежить фотографиями. А вот голос… Он стерся из разума, будто его там и не было. Тогда Варя решила, что голос у Алины был мелодичный, похожий на мамин. Такой же мягкий, как ее глаза. А когда Алина смеялась, то он становился немного хрипловатым, будто она много кричала на холодном воздухе.  Варя так замечталась, что не заметила, как наступило утро. Сначала прозвенел будильник в спальне Марьяны Анатольевны, потом глухо заворчал Барни, цокая когтями по паркету. Барни прошёл в Варину комнату, ударил по двери лапой, открывая ее, зашёл внутрь. На какое-то время стало тихо, а потом снова раздалось цоканье, только уже в обратном направлении. Пёс, не найдя хозяйку на месте, пошёл будить вторую хозяйку. Беды бедами, но завтрак — это святое. Снова прозвонил будильник, послышался недовольный голос мамы, выговаривавшей псу. Но дело было сделано: Варя услышала глухие шаги и шарканье тапок по полу: Марьяна Анатольевна побрела мимо неё в ванну, умываться.  Варя вздохнула. Вот и кончилась ночь, кончилась тишина. Ей хотелось бы погрузиться в неё навсегда, но это было просто невозможно. Сейчас мама умоется и пойдёт проверять ее, Варю. А не найдя ее в комнате, начнёт нервничать и искать ее по всей квартире. Будет бегать из комнаты в комнату и даже не подумает заглянуть сюда.  Так и случилось.  — Варя? — раздался испуганный голос Марьяны Анатольевны из-за стенки.  Варя вздохнула, поправила прижатого к груди медведя. Можно было и дальше лежать тихо, молча, не подавая признаков жизни. Но она и так уже почти довела мать до родимчика, и усугублять ей не хотелось.  — Я здесь! — проговорила она так громко, насколько смогла. Голос был хриплым, надорванным. Горло тут же засаднило. И все-таки она его вчера сорвала.  Послышался грохот. Потом, на несколько минут, тишина, а потом снова шаги. Дверь открылась, в дверном проёме показалась Марьяна Анатольевна. Глаза были опухшие, под ними залегли темные синяки.  Мама остановилась в дверях, растерянно глядя на неё. Внутрь она не шагала, только держалась за дверной косяк пальцами, сжимая их крепко, так, что они побелели.  — Что… Что ты… здесь делаешь? — спросила Марьяна Анатольевна потерянно, быстро переводя взгляд с предмета на предмет.  — Лежу.  Ответ был прекрасен в своей очевидности.  В любое другое время Марьяна Анатольевна бы нахмурилась, одернула дочь и устроила бы минутку нравоучений на тему уважительного общения с матерью. Теперь же она только моргнула, снова огляделась растерянно, быстро кивнула и ушла, закрыв за собой дверь. Варя заметила, как ее глаза блеснули. Варя вздохнула и опять закрыла глаза. Лежать так — в тишине и одиночестве, было приятно. Вставать с кровати не хотелось, да и было незачем. Конечно, будь она самую капельку ответственней, Варя бы направилась собираться в школу: завтракать, гладить блузку, искать чистые колготки. Да и рюкзак было бы неплохо собрать. Вот только Варя не чувствовала в себе ни грамма ответственности. И в школу она идти не собиралась. Ни сегодня, ни завтра, ни, возможно, вообще. Может быть, еще не поздно перейти на домашнее обучение?.. Стоило ей представить, что она увидит довольное лицо Новиковой, сияющее торжествующей усмешкой, как внутри сжимался тугой ком, от которого мутило и становилось тяжело дышать. А видеть Глеба… Глеба видеть не хотелось вовсе. В идеале Варя бы желала полностью стереть его из памяти. Если бы существовала волшебная таблетка, которая позволила бы выборочно удалить что-то из воспоминаний, она бы без сомнения ей воспользовалась. Однако долго полежать ей не удалось. Дверь снова открылась, и Варя приготовилась противостоять попыткам накормить ее и привести в чувство, но этого не произошло. Она услышала шаги, кто-то, от кого пахло мужским парфюмом, смутно знакомым, а потом кровать прогнулась. Кто-то сел рядом и положил холодную ладонь на ее голую лодыжку. Варя открыла глаза и замерла. Рядом с ней сидел Петр Никитович с грустным лицом и красными от недосыпа глазами. — Папа? — переспросила Варя, не веря, что он действительно сидит рядом с ней в комнате Алины. — Привет, Вареник, — улыбнулся тот, чуть сжимая пальцы на ее ноге. Он все еще был в шарфе, хотя уличное пальто и снял. На волосах блестели капельки воды, а на лице будто сильнее прорезались все морщины. Одет отец был в деловой костюм, которые на нем увидеть можно было редко, пусть и сидели они на нем так, будто Петр Никитович с пеленок облачался исключительно в костюмы дизайнерского пошива. — Что ты здесь делаешь? — спросила Варя. — У тебя же должен быть пресс-тур новой книги. Петр Никитович вздохнул, опустил голову. — Я прилетел сегодня утром из Новосибирска, — сказал он, глядя в пол. — Когда твоя мама позвонила… Я задержался немного, договорился о сдвиге презентации и сел в ближайший самолет до Москвы. — Не надо было, — пробормотала Варя, утыкаясь носом в медведя. Зря она раньше не жаловала мягкие игрушки. С ними так удобно страдать, лежа в обнимку! — Что значит — не надо? — вскинулся Петр Никитович. Он укоризненно посмотрел на дочь, сглатывая. — Когда Марьяна вчера позвонила… Варя, у нее был такой голос, что я самое плохое подумал. Что снова… — Петр Никитович мотнул головой и сжал ее лодыжку. — Ты не представляешь, что это такое. Я поседел, пока доехал. — Со мной все в порядке, — буркнула Варя. Петр Никитович грустно усмехнулся, обводя взглядом комнату. — Да уж, я вижу. Он помолчал, рассматривая комнату. Варя внезапно поняла, что и ее родители, как и она, не заходили внутрь с тех пор, как умерла Алина. Если для нее видеть обстановку такой, какой она была при Алине, было странным, то каким же это было для мамы и папы? Словно в ответ на ее мысли, вздохнул Петр Никитович и свободной рукой потер лоб. — Господи, как же давно я последний раз сюда заходил… — его голос дрогнул на последних словах. — А здесь все точно также. И даже пахнет также. Это мне чудится, или пахнет ее любимыми духами? — Я побрызгала, когда зашла. Отец снова замолчал, с интересом оглядываясь по сторонам. А Варя наслаждалась тишиной, хотя если бы она была одна, было лучше. И все-таки то, что папа сорвался с пресс-тура и бросил ради нее любимую работу, было приятно. И то, что мама собралась с силами и позвонила ему — тоже. Тепло, разлившееся внутри от осознания, что родители ее любят, несмотря ни на что, согревало замерзшую пустыню, в которую превратилась ее душа. Неожиданно Петр Никитович рассмеялся и покачал головой. — Что такое? — спросила Варя. — Я думал о том, что все в этой жизни так или иначе повторяется, — ответил папа, снова потирая лоб. Кожа на нем была уже красной, но тот не останавливался. — Я помню, как сидел на этом самом месте, но не с тобой, а с… с Алиной. Держал ее также за ногу, потому что обнять ее она не разрешала, говорила, что тогда разревется… И что случилось, тоже не говорила. Потом призналась, что она рассталась с очередным ухажером. И мы просто сидели, молчали, смотрели, а в воздухе кружилась пыль. — Посидишь со мной? Также, молча? — вырвалось у Вари прежде, чем она успела додумать эту мысль. — Конечно, Вареник, — улыбнулся ей Петр Никитович. А Варя вцепилась в медведя и зажмурилась. И у Алины были проблемы, и она пугала родителей истериками. И если она справилась, то и у Вари получится. Может быть, потом она поймет, как именно, но пока — пока ей хватало простой мысли, что все наладится. И от этого ей стало чуточку легче.

* * *

По шее вниз медленно стекала холодная капля. Хотелось убрать ее, стереть пальцем, но шевелиться было нельзя, как нельзя было и помотать головой, пытаясь промокнуть ее полотенцем. Голова была замотана в пленку, из-под которой коварная капля и вытекла, а руки находились в перманентном плену двух девушек, каждая из которых терзала несчастные пальцы с особой жестокостью. Варя находилась в салоне. Да не просто салоне, а том самом, где из замарашек делали принцесс. Слова, правда, не Варины, сама бы она так об этом сверкающем месте бы не отозвалась. Салон как салон, разве что кроме кофе предлагают шампанское и тарталетки с икрой. Но Роза — а привела ее сюда именно она, — настаивала, что салон «Дафина» — лучший в Москве, поэтому Варе оставалось только пожимать плечами. Однажды утром, пару дней спустя после того, как она увидела Вику в квартире Астахова, Варя проснулась с чёткой мыслью: она больше не хочет краситься в чёрный цвет. И даже ходить с волосами цвета разлитой туши не хочет. Внутри все так и чесалось что-нибудь с собой сотворить, что-нибудь хотя бы отдаленно благотворное. Погуляв с Барни и посмотрев несколько серий «Анатомии страсти», Варя поняла: этот зуд изменений просто так ее не отпустит, а значит — значит, надо что-то делать. Тогда Варя взяла телефон в руки, впервые со вторника, проигнорировала все пропущенные звонки и сообщения, совокупное количество которых измерялось двузначными числами, и нашла номер Лили. Выдержав длинную укоризненную тираду, которую выдала ей Лиля вместо приветствия, Варя изложила ей свою проблему, пропуская мимо ушей все вопросы. Какое-то время понадобилось, чтобы уговорить Лилю не дуться, но в итоге Варя добилась своего. И уже вечером того же дня зашла в раздвижные двери салона, чувствуя себя слегка идущей на казнь. Впрочем, она ведь сама этого хотела, так чего кочевряжиться? Едва мастера увидели Варю, они издали коллективный выдох ужаса. — Так себя изуродовать! — воскликнула одна из них. — Лапонька, ты знаешь, что тебе категорически нельзя было краситься в чёрный? У тебя цвет лица из-за этого, как у покойника. Нет, вру, покойники и то краше. — А ногти? — воскликнула другая, хватая Варю за руку. — Что это за обкусанный беспредел? Варя ошарашено уставилась сначала на них, потом на Розу. Та только засмеялась. Как-то… предвкушающе засмеялась. И, как оказалось, было от чего. Варю быстро взяли в оборот: пока один мастер охал и ахал, перебирая пальцами пряди чёрных волос, двое других захватили в плен ее руки и стали терзать их пилками и щеточками. Варя старалась сильно не жаловаться. Сама же попросила Розу помочь. Та, невероятно собой довольная, сидела на соседнем кресле с широким блокнотом в руках и что-то рисовала. Варя сначала пыталась отгадать, что же там, но постичь ход мысли молодой надежды дизайнерского будущего России было сложно. В какой-то момент Варя не выдержала и прямо спросила. Роза пожала плечами. — Прикидываю, как твой новый цвет волос отразится на платье. Ведь я ориентировалась на тебя-брюнетку, а тут… — она неопределенно помахала рукой в воздухе. — Тут надо думать. — А что, цвет платья зависит от цвета волос? — недоуменно спросила Варя, морщась от зудевшей капли. Роза подняла на неё свои густо подведённые глаза, раздраженно прищурившихся. Вся ее поза выражала негодование, и даже пучок, в который она завернула на этот раз чисто-белую гриву, воинственно встопорщился. — Давай сделаем вид, что ты этого не спрашивала, — произнесла она, возвращаясь к блокноту. Лиля, сидевшая с другой стороны, молча кивнула. С тех пор, как они встретились, последняя сохраняла настороженное молчание. С Варей они обменялись разве что парой-тройкой фраз, и теперь Лиля моргала на неё глазами и с убывающим терпением ждала, пока Варя заговорит сама. Поведение, для Лили нехарактерное. Варя видела, что Лиле до смерти хотелось что-то спросить, и она даже догадывалась, что именно, но Варя усиленно делала вид, что ничего не замечает. Правда, с каждым тяжелым вздохом Лили, нарочито громким, делать это становилось все сложнее. Еще одним несчастным страдальцем был Матвей. Ни он, ни сама Варя искренне не понимали, зачем Роза заставила его приехать, но та была непреклонна. Интересно, что перечить ей Матвей даже не думал: сказала Роза приехать, и он тут же примчался. Конечно, он безостановочно бурчал и пыхтел, словно обиженный ежик, но тем не менее из салона не уходил. Так как делать ему особо было нечего, то Матвей слонялся по залу и со скуки флиртовал с мастерами, со всеми сразу. Делал он это несерьезно, шутя, и те это понимали. Хоть какое-то развлечение у ребенка, подумалось Варе. Слева раздался очередной громкий вздох, наполненный страданием. Варя не выдержала. Повернула голову к Лиле, отчаянно желая потереться шеей о что-нибудь, что могло впитать раздражающие капли, сама вздохнула, правда градус страдания был поменьше. — Как в школе дела? — спросила она. Лилю от радости едва не подбросило на месте. — Это какой-то сумасшедший дом, — пожаловалась она, заламывая руки. — Когда я пришла в среду в школу, то сначала ничего не поняла. И потом ничего не поняла. Я ведь рано приезжаю, так как меня отвозит папин водитель, так вот Глеб уже был там. И стоит весь такой бледный, дерганый какой-то… На лицо нервное истощение. Я бы посоветовала ему постельный режим и поменьше стрессов, но… Варя помрачнела и отвела взгляд. Слушать о Глебе не хотелось совсем. Лиля, к сожалению, этого не замечала. — Увидел меня и кинулся наперерез, спрашивает: «Ты с Варей говорила?» И глаза такие, знаешь, сумасшедшие. Я его спросила, что случилось, а он только головой замотал и сказал, что это долгая история. Так что случилось? — пытливо уставилась Лиля на нее. Варя поджала губы, чувствуя, как слезы снова подбираются к глазам. Быстро заморгала, жалея, что не может поднести к лицу руки. — Это… — говорить, что случилось, Лиле не хотелось еще больше, чем плакать. Варя еще никому не рассказала, и ее это вполне устраивало. Достаточно было того, что все знали главные действующие лица. — Долгая история. — И ты туда же, — надулась Лиля. — Два сапога пара. Варя все-таки не сдержалась. По щеке скользнула горячая слеза. Лиля застыла на месте, глядя на нее круглыми шокированными глазами. — Ты чего? — потрясенно спросила она. М-да, все-таки что-то сказать было надо. За несколько дней Варя уже успела привыкнуть к тому, что ревет теперь по каждому удобному и неудобному поводу, и даже Марьяна Анатольевна не впадала в панику, если Варя начинала шмыгать носом. Еще бы: дочь за пять лет не проронила ни единой слезинки, а теперь ревет, не переставая. Будто желает пятилетнюю норму выдать за неделю. — Я правда не хочу об этом говорить, — произнесла Варя, моргая. — Но мы с Глебом… Кажется, мы расстались. Пожалуйста, не спрашивай ничего и ничего не говори. Я пока не готова это обсуждать. Ни с кем. Челюсть Лили отвисла совершенно неприличнейшим образом. Это многое говорило о том, как сильно ее выбило из колеи эта новость. Опомнившись, Лиля рот захлопнула, но продолжала смотреть на Варю так, будто у той выросла не только вторая голова, но и хвост с кисточкой. С ногтями закончили гораздо раньше, чем с головой. Варя недоуменно уставилась на руки, поднеся те к глазам. До этого ей маникюр не делали, максимум она подпиливала ногти до длины «коротенечко» да красила их черным лаком. А тут — такое: ногти теперь почему-то закругленные, даже длинные, выкрашены в какой-то странный синий лак, который переливается на свету темными искорками, да еще такие твердые, что можно поцарапать стену. Когда готово было с волосами, то смотреть на получившийся результат позвали всех, даже Матвей подошел, оторвавшись от щебечущей девушки. Оглядел Варю, слегка приподняв бровь, задумчиво прищурился. Варя настороженно посмотрела на него. Как бы ни хотелось обмануться и заявить, что мнение Матвея ее ничуть не волнует, Варя такого сказать не могла. Наоборот, именно его мнение ей и хотелось услышать. Все-таки, из всех них Матвей единственный был опытным ценителем женской внешности. — Ну, — наконец, сказал тот, когда Варя была уже готова от неизвестности закричать. — Белоснежкой тебя теперь определенно назвать язык не повернется. — Важно надувшись, Матвей поднял длань и поочередно водрузил ее сначала на левое плечо Вари, потом на правое, приговаривая: — Отныне и до того момента, как ты доэволюционируешь до блондинки, нарекаю тебя, дщерь моя, Бель, красавицей с художественным приложением в виде чудовища. Варя, от неожиданности выпучившая глаза, расхохоталась, а потом встала и обняла новообретенного отца, ткнув того под ребра, чтобы не сопротивлялся. — А что будет, когда доэволюционирую? — спросила она, смеясь. — Ой, посмотрим, — пожал плечами Матвей. — Отрастишь длинные космы, будешь Эльзой. Варя хмыкнула. «Эльза» ей определенно нравилась. Дома ее новый цвет волос был воспринят со сдержанным одобрением. Мама боялась сказать что-нибудь лишнее, что снова столкнет дочь в бездну истерики. Она только улыбнулась и заметила, что выглядит неплохо. Варя вздохнула. Она ведь не была такой слабой или хрупкой, как хрустальная ваза: одно неосторожное движение и кокнется. Один срыв — а мама снова убрала из комнаты все, хотя бы отдаленно напоминающее колюще-режущее. Даже шпильки для волос и те подверглись принудительной депортации. Леша, который внезапно окопался в их квартире, потянул за коричневую прядь и хмыкнул. — Ну, хотя бы не розовый, — сказал он, скалясь, а Варя в ответ дернула его за ухо. Сама Варя, глядя на свое отражение, еще не определилась, что ей чувствовать по поводу смены имиджа. Тем более, что это было ненадолго: перед уходом мастер сказала ей, что записала Варю на прием через две недели, чтобы волосы успели немного отдохнуть и набраться сил. Закончить снимать пигмент, намертво въевшийся в волосы, она планировала аккурат к концу июня, к выпускному. Варю это вполне устраивало. Внезапные радикальные перемены — это все-таки было немного не по ней. В школу Варя вернулась только к следующей пятнице. Полторы недели импровизированных каникул сделали свое дело, и к тому моменту, как Варя подошла к школьному крыльцу, плакать, при одной только мысли об Астахове, уже не хотелось. К тому же, Варе было интересно посмотреть на его разбитое лицо. За несколько дней до ее возвращения, Глеб-таки пришел к ней домой. Возможно, он делал это и раньше, но его все время тормозили на пороге то мама, то папа, который, будто компенсируя пятилетнее отсутствие, приезжал к ним чуть ли не каждый день. Варе нравилось видеть родителей вместе, пусть в том самом смысле вместе им уже никогда не быть. Просто иметь обоих родителей рядом, когда они не ругаются и не игнорируют молчаливо друг друга. В тот вечер вахту над Варей нес Леша. Он пришел с двумя огромными пиццами, одна — с ананасами, — для Вари, другая — с колбасой и мясом, — для него. Вот такое дежурство над немного сумасшедшей сестрой Варе нравилось. С Лешей не надо было вести задушевных бесед, как с Алей, да и думать над каждым словом, чтобы не перепугать, как маму, тоже было не надо. Аля, к слову, в последний свой визит, вела себя совсем странно. Она морщилась на Барни, говоря, что его надо срочно вымыть, отказывалась от пирожков, да и вообще была бледновата. Варя все порывалась вызвать ей скорую, но Аля отмахивалась, говоря, что это она просто перепила накануне в баре с подружками. При этом она нервно косилась на потолок. Списав все на странности взрослых, которые придумывают себе проблемы и парятся потом из-за ерунды, Варя выкинула это из головы. Так и не решив, смотреть им очередной боевик с участием Джейсона Стейтема или комедию с Мерил Стрип, брат с сестрой выход из тупиковой ситуации нашли радикальный: Леша сгонял наверх, в свою квартиру, и принес нежно любимую приставку, в которой было игр загружено столько, что Варе бы на год добровольного заточения хватило. Когда раздался звонок в дверь, Леша как раз находился в разгаре жаркого сражения. Контроллер жалобно трещал клавишами в его руках, враги скопом падали под напором пуль, и отрываться от вожделенного мочилова желания в глазах брата не наблюдалось. — Я открою, — со вздохом сказала Варя и пошла к двери, подцепив по дороге кусок пиццы. Она подошла к двери и, не глядя в глазок, щелкнула замком. Она почему-то решила, что с работы приехала мама, а раз это мама, зачем проверять? Однако проверить стоило. — Привет, мам… — произнесла Варя, и только потом поняла, что за дверью стоит вовсе не родительница. Он стоял с тяжело вздымающейся грудью, будто бежал кросс перед тем, как зайти в дом. Волосы растрепались от ветра, на щеках — румянец, глаза лихорадочно блестят в ярком свете площадочных ламп. Увидев Варю, Глеб замер на мгновение, а потом сглотнул и сжал руки в кулаки. — Варя… — произнес он охрипшим голосом. — Нам нужно поговорить. Сердце сжалось и замерло, пропуская удар за ударом. Варя вновь почувствовала эту фантомную боль, которой на самом деле не было. Боль, сковывавшую крепче льда. Боль, от которой ныл каждый нерв, каждая клеточка. Из ослабевшей руки выпал забытый кусок пиццы и шлепнулся прямо на пол. Глеб машинально проследил за его полетом, провожая глазами кусочки ананаса, разлетевшиеся в стороны. Этого мгновения хватило, чтобы прийти в себя и рывком закрыть дверь прямо перед его предательским носом. Но захлопнуться дверь не успела: Глеб вовремя просунул ногу и надавил в ответ, удерживая дверь открытой. — Нам не о чем разговаривать! — воскликнула Варя, всем телом налегая на дверь. Пусть даже она защемит ему ногу, страдать дальше почему-то не хотелось. — Варя, послушай меня, пожалуйста! — Что здесь происходит? — вмешался Леша, привлеченный шумом. Выглядел он внушительно: черная футболка с коротким рукавом, старые джинсы, подчеркивавшие, что ноги качал он также усердно, как руки и спину. Зверское выражение на приятном лице отлично дополнял образ разозленного старшего брата. А уж когда Леша увидел, кто именно ломится в их квартиру, разозленное лицо обрело нотки звериной ярости. — Ты… — прошипел он и в два шага оказался рядом с выходом. Отодвинув Варю в сторону, Леша рывком распахнул дверь, отчего не ожидавший подвоха — и того, что Леша неожиданно ему поможет, — Астахов потеряет равновесие и невольно завалится внутрь. А Леша только этого и ждал: схватив Глеба за грудки, он вытолкал его из квартиры и сам вышел вслед за ним, бросив только Варе через плечо, чтобы та закрыла дверь и наружу не выходила. В любое другое время Варя бы не послушала брата. Либо выбежала бы вслед за ним за дверь, либо приникла бы к глазку, чтобы хоть так видеть, что происходит. Сейчас же ей и самой не хотелось, хотя и было самую капельку любопытно. Но не хотелось все же больше. Поэтому Варя молча пошла на кухню, где ждала остывшая пицца. Барни, выбежавший на шум, последовал за ней и сел рядом, вздернув обрубки ушей. Лёша вернулся только через полчаса. Варя по часам следила, догрызая корочки, которые брат складывал в стороне. Ему они не нравились, а вот Варе для убивания времени — самое то. Когда щёлкнул замок входной двери, и Барни сорвался встречать младшего товарища по подчинению женской власти, Варя постаралась сильно не дергаться и не срываться смотреть, кто и в каком состоянии вернулся. Однако она повернулась на стуле, не удержавшись. К тому же такое поведение вполне нормально, правда ведь? Лёша вернулся один. На лице его была написана крупными буквами задумчивость, а костяшки правой руки опухли и покраснели. Варя почувствовала резкий прилив благодарности и удовлетворения. Учитывая то, как много Лёша дерётся и как загрубели его руки, состояние физии Астахова не могло не радовать окружающих нежной синевой наливающихся синяков. Ничего не говоря, Варя пошла за аптечкой и бинтами. Леша сохранял задумчивое молчание и тогда, когда Варя обрабатывала его костяшки перекисью водорода, и рассуждала вслух, а не вымазать ли их зеленкой. Здравомыслие победило, и превращать лапищи брата в кулаки Халка Варя не стала, но задумчивость Лешина ее насторожила. Да еще она заметила крошки неопознанного белого вещества, впечатавшихся в содранную кожу. Крошки были подозрительно похожи на краску, которой пару недель назад покрыли стены подъезда. — Ты что, бил стену? — спросила Варя, которой надоело слушать тишину. Леша, встрепенувшись, дернул плечом. — Ну да… Вертлявый гад попался. Открутив крышку, Варя намочила ватную палочку в йоде и стала рисовать круги вокруг ранок. — Может, все-таки расскажешь, за что я ему почти сломал нос? — вздохнул Леша, морщась от запаха йода. Варя внезапно обнаружила, что рассматривать разбитые костяшки очень интересно. Такое сочетание цветов, такая гамма оттенков! Но Лешу было не провести: он глядел на сестру внимательно и настойчиво, и она сдалась. Тихим бесстрастным голосом Варя рассказала, что случилось в тот злополучный вторник, почти неделю назад. Ее рассказ походил скорее на краткое содержание, данное без лишних эмоций и волнений, но Леша все равно нахмурился. А когда Варя рассказала про Вику, сжал челюсти так крепко, что заходили желваки, а Варя, кажется, услышала скрип зубов. — А что было дальше ты и сам знаешь, — закончила она, не отрывая взгляда от ватной палочки. Леша пробормотал что-то неразборчивое, но с матерным подтекстом, а потом обнял сестру, прижав к широкой груди. Варя уткнулась носом в футболку, чувствуя, как увлажняются глаза, и вздохнула. Ну что же она за рева-корова такая. В крайности какие-то кидает: то совсем не плачет, то слезы льются рекой, которую так просто не заткнешь. — Как-то все это странно, — нахмурившись, сказал Леша, когда Варя отстранилась. — В смысле? Леша неопределенно пожал плечами. — Ну, не производил на меня твой Астахов впечатление такого мудака, — пояснил он. — Ты уверена, что все было так, как ты думаешь? Настал Варин черед пожимать плечами. — Он лежал в постели голый, а Вика маршировала по его квартире в его же рубашке, — сказала она, краснея и досадуя на себя за это. — Что тут еще подумаешь? Она не стала говорить Леше, что в глубине души надеялась, что все это — обман, иллюзия, удачно наведенная Новиковой. Что все было совсем по-другому, что Варе это почудилось, и Глеб не делал того, что сделал. Но стоило ей хотя бы на мгновение поверить в эту мысль, как вмешивалась реальность и била по вискам. Так в жизни не бывает. Почему тогда у Глеба было такое виноватое и растерянное лицо, если ничего не было? Он же явно не ожидал ее увидеть. — Ну… да, — с заминкой кивнул брат, соглашаясь. Однако уверенным он не выглядел. — А с Глебом ты не говорила, да? — Нет. И не собираюсь, — отрезала Варя, доставая из аптечки бинты. Размотав рулон, примерилась к Лешиной руке и стала осторожно оборачивать тонкой тканью руку. — А знаешь, поговорить стоит, — сказал тот, и Варя вскинула на него удивленные и недовольные глаза. — И не смотри на меня так, ты не мама, у тебя не сработает. — Леша вздохнул и потер свободной рукой подбородок с проступившей щетиной. — Знаю, тебе сейчас меньше всего хочется с ним разговаривать, но сделать это надо. Иначе будет эта проблема висеть неразрешенной и мучить тебя, не сейчас, так потом. А чем больше времени будет проходить, тем меньше ты будешь готова к такому разговору. Закончив бинтовать, Варя завязала бантик и сунула остатки бинта в упаковку. Потом собрала лекарства и впихнула их в аптечку, двигаясь чуть резче, чем необходимо. Умом она понимала, что Леша прав. Пусть сейчас ей совершенно не хотелось даже думать об Астахове, потом ей будут так или иначе приходить образы его предательства, во снах или в ассоциации с чем-то другим. И уж меньше всего ей нужно, чтобы потом, когда у нее все будет хорошо, в голове билось осознание, что она могла что-то сделать или как-то изменить ситуацию к лучшему. Или к худшему, раз уж на то пошло. — Может быть, потом, — ответила, наконец, она. — Сейчас я ни к каким разговорам не готова. Понятливый брат кивнул и не стал развивать тему дальше. Больше Глеб ее звонками, сообщениями и — самое ужасное — личными визитами не беспокоил. Дело было в среду, и за два неполных дня синяки на лице Астахова должны были проявить себя во всей красе. С нездоровым удовлетворением Варя представляла себе заплывший глаз, искривленный нос, кожу в фиолетово-синих пятнах… Однако реальность оказалась не настолько красочной. В пятницу в школе проводился пробный ЕГЭ по русскому языку, присутствие на котором было обязательно. Ирина Владимировна несколько раз звонила Вариной маме, визгливым голосом напоминая о том, что Варя должна, просто обязана его посетить и желательно сдать хотя бы на удовлетворительно. О том, что у Вари с русским языком было все в порядке, Ирина Владимировна стабильно забывала. К счастью, парты были расставлены так, что сидели они в две группы по одному человеку за столом. К несчастью, Варя и Глеб попадали в одну группу, так что просто так прошмыгнуть мимо у Вари не могло получиться. Радовало одно: так как фамилия Вари была ниже в списке, чем фамилия Глеба, сидеть она должна была за ним, так что не придется терпеть весь экзамен взгляд в спину. В школу Варя приехала первой, практически к открытию. Солнце вставало раньше, снег почти полностью сошел с улиц, деревья еще не радовали зеленью, но уже приобрели то интересное состояние, когда кажется, будто листочки виднеются. Торопливо сняла пальто, переобулась в балетки и, нервно оглядываясь, потрусила к кабинету, в котором должны были проводить пробный экзамен. Вот только оказалось, что зря она приехала так рано. В кабинет заранее никого не пускали, и одиннадцатиклассники, постепенно собираясь, кучковались между соседними кабинетами, как обычно сбиваясь в группки. Варя сидела на подоконнике как можно дальше от очага кучкования — сияющей, словно начищенный пятак, Новиковой. Ее волосы были заплетены в две толстые косы и уложены вокруг головы короной, губы были аккуратно накрашены конфетно-розовой помадой, а глаза подведены черными стрелками. Варя очень старалась не смотреть в ее сторону, но голова будто сама собой поворачивалась туда, откуда звучал ее довольный смех. Варя только надеялась, что Вика не почувствует на себе ее взгляд, который было сложно назвать даже далеким от дружелюбного. Если раньше Варя не чувствовала по отношению к Новиковой ровным счетом ничего, то теперь она искренне, чисто и ярко ненавидела ее. Впервые в жизни Варя кого-то ненавидела, и эта сила, с которой клубилась внутри ненависть, удивляла ее. Наверно, теперь она стала гореть той же самой эмоцией, которой все это время горела Вика. Иначе объяснить всю эту травлю и унижение, которым подвергала ее Вика, Варя не могла. Когда пришли Лиля и Руслан, Варю они не заметили. Подошли к противоположной от окон стенке, огляделись, пожали плечами. Лиля грустно вздохнула, и Руслан осторожно коснулся ее щеки своей рукой, чем вызвал у нее улыбку. Варя закусила губу и отвернулась. Они смотрели друг на друга с такой нежностью, что хотелось орать в голос из-за того, что у нее, Вари, больше такого не было. А потом — Варя, как обычно, проглядела его появление, — к ним подошел Астахов. Лиля ему сочувственно улыбнулась, Руслан пожал руку, а Варя — Варя почувствовала, как сжалось сердце: вот ведь предатели! Неужели они встали на его сторону? Пользуясь тем, что ее не было видно, Варя разглядывала Глеба. Когда он только подошел, то Варя видела его со спины, но стоило ему повернуться, оглядываясь, как Варе открылся бесподобный холст его раскрашенного во все оттенки синячности лица. Правда, все было куда более скудным, чем рисовало ей ее воображение. Возможно, дело было в тонне тонального крема и пудры, но синяки проглядывали на его лице еле-еле, радуя, конечно, своей насыщенной гаммой, но как-то скромно. Нос у Глеба нежно лиловел, немного распухший в переносице, глаз был обрамлен в соцветие подживающего синяка. Но больше всего Варю порадовала разбитая губа, выглядевшая так, будто по его лицу кто-то нежно ударил молотком. Несколько раз. Дверь в кабинет открылась за пять минут до звонка. На стене повесили, прилепив на клейкую резинку, списки, сказали, что рассаживаться нужно будет в соответствии с карточками, лежащими на столах. Варя дождалась, пока одноклассники разойдутся двумя ручейками в соответствии со списками, а потом спрыгнула с подоконника и пошла в свой кабинет. Глеб сидел на первой парте, возвышаясь светловолосой башней над учительским столом. Едва заметив его встрепанную шевелюру, Варя опустила глаза к балеткам, внимательно глядя себе под ноги, но потом одернула себя и выпрямилась. Вот еще, она не будет делать вид, что она незаметная мышка только для того, чтобы не обратить на себя лишнее внимание. Она жила так уже пять лет, и отчего-то дольше оставаться в образе отщепенки не хотелось.    После всего случившегося внутри нее действительно будто щелкнул тумблер. Будто кто-то провел жирную черту, отделяя «до» и «после». И хотелось думать, что Глеб не имел к этому никакого отношения, но… С точки зрения вселенной его предательство не играло большой роли. С точки зрения вселенной все их мелкие драмы и трагедии были чем-то совершенно незначительным, незаметным, что пронесется мимо и исчезнет в канве времен. Но для Вари — для Вари тот вечер стал переломным моментом. Еще одним.    Расправив плечи и подняв голову, Варя прошествовала к своему месту, чувствуя на себе взгляды. Ну и пусть таращатся. Глубоко вдохнув и медленно выдохнув, Варя сжала в чуть-чуть подрагивающих пальцах карандаш и уставилась на доску, ожидая, пока не придет проверяющий и не раздаст им конверты с заданиями. Проверяющей оказалась… Ну конечно же Аля. Почему-то Варя так и думала, что поставят именно ее. Ирина Владимировна проверяющей быть не могла в силу статуса классной руководительницы, Двухтомник — потому что экзамен был по русскому языку. Остальные учителя наверняка были заняты своими уроками, а кто в их школе чаще всего распивает чаи во время учебного дня? Госпожа психолог собственной персоной. А другой группе поставили, наверняка, молоденькую француженку, первый год работавшую в школе.    Выглядела Аля мрачно. Светлые волосы были собраны в небрежный хвост на затылке, а обычно аккуратно выглаженная юбка, ткань которой даже в минуты особой душевной невзгоды хозяйки была идеально ровной, сложилась в складочки на талии. Еще Аля была подозрительно бледна, а под глазами залегли тени.    — Все в порядке? — спросила Варя, когда Аля проходила мимо, раздавая конверты и забирая у учеников телефоны.    — Похмелье, — прошептала суровая госпожа психолог, забирая ее смартфон.    Варя понятливо кивнула. Алевтина Борисовна, встречаясь с подружками, могла и не так напиться на коллективной почве. Когда они с Лешей встречались, Леша частенько уезжал среди ночи, чтобы забрать ее из очередного клуба или бара, где Аля отмечала что-нибудь в теплой компании собутыльниц. Леша, в принципе, против такого времяпрепровождения девушки не возражал до тех пор, пока она не начинала виснуть на парнях и не забиралась на стол, чтобы поразить окружающих танцами собственного авторства.    Экзамен прошел… спокойно. Русский язык Варя всегда любила, сказывались, наверняка, гены отца-писателя. Тестовую часть сделала быстро, почти не задумываясь над решениями. Конечно, она думала, но ответы выбирала скорее интуитивно. Текст читала отстраненно и вот тут уже сосредоточиться пришлось. Цифры и буквы прыгали в глазах и отказывались приходить к единому знаменателю. А вот писать сочинения Варе нравилось, хотя слегка и бесила обязательная конструкция частей. Сдав пачку листов бледноватой Алевтине Борисовне, которая держалась за бутылку с водой так, будто та была последним средством спасения, Варя получила обратно свой телефон и вышла из кабинета. Закончила она на час раньше, чем требовалось. Леша обещал забрать ее после экзамена, но до конца было еще не близко. Надеясь на лучшее, Варя набрала его номер, но чуда не произошло: Леша был еще на тренировке и освободиться раньше не мог.  Вздохнув, Варя вернулась в класс, подошла к Але и шепотом попросила ее ключи от кабинета. Пока Аля рылась в сумке, Варя чувствовала на себе внимательный взгляд с первой парты. Пришлось задействовать все внезапно найденное в закромах самообладание, чтобы не повернуться и не встретить этот взгляд, но Варя с задачей справилась. Сжав холодные ключи в руке, она повернулась и степенно вышла наружу. Только-только начался четвертый урок, в коридорах школы стояло затишье перед бурей. Солнце ярко светило в окна, отражаясь в стеклах и лужах на асфальте, батареи, еще работавшие, веяли удушливым теплом, а за закрытыми дверьми слышались голоса учителей, объяснявших что-то своим не слишком внимательно внимающим ученикам. Варя коснулась пальцами холодного белого подоконника и внезапно с небывалой ясностью поняла: она скоро покинет школу и уже никогда не вернется. Даже на встречи выпускников. В этих стенах она провела почти одиннадцать лет. Стали ли они действительно вторым домом? Возможно, для кого-то, но не для Вари. В детстве — она помнила это смутно, словно воспоминания были окутаны дымкой, — в школе было тепло и уютно, будто за окном была постоянная зима, а в кабинете хорошо топят батареи и на полдник дадут горячее какао с мягкими коричными булочками. Но это было так давно и так недолго, что казалось чем-то нереальным. Куда больше у нее было неприятных и мрачных воспоминаний: насмешки из-за встрепанных волос, шепотки за спиной и презрительные взгляды. Холод одиночества, в который Варя заковалась словно в броню, которая защищала ее от новой боли потери… Да, школа теперь ассоциировалась именно с этим. Варя не боялась будущего, пусть и совсем не знала, что с ней будет и где она окажется. Она ждала его, ждала перемен, которые оно приносило с собой. Кабинет Алевтины Борисовны с ее последнего визита совсем не изменился. Только в шкафу пополнился состав печенья, да заварок на полке прибавилось. Варя упала на диван, подтянула колени к груди, опустила голову на спинку. Рюкзак лежал на полу, пустой и грустный. Варя пожалела, что не взяла с собой ничего почитать. Тащить в школу книжку на экзамен было странным, но никто и не ожидал, что она напишет его так быстро. Варя прикрыла глаза и выпала из реальности. Она не спала, но и не бодрствовала: в голове витали призрачные, не оформившиеся образы, не совсем сны, но и не что-то определенное в виде мыслей. Она слышала краем уха звонки, но Аля не приходила, значит, время еще не вышло. Варя была уверена, что трудоголизмом не страдающая госпожа психолог сразу же ринется в спасительную тишину кабинета, едва экзамен закончится. За стеной стали раздаваться громкие голоса, началась перемена. Варя, потревоженная шумом, поежилась и прижала колени ближе к груди, пытаясь накрыть ноги юбкой побольше. Ей стало холодно, неожиданно, будто подуло зимним ветром. Прозвенел еще один звонок, гомон постепенно стих. Начался пятый урок, а экзамен должен был закончиться совсем скоро. Внезапно раздался протяжный скрип, повернулась ручка и дверь открылась. Варя встрепенулась, потирая заспанные глаза, и повернула голову на звук. Вот только вошла не Аля, а Глеб. Сердце закономерно пропустило удар, а Варя застыла на месте, подняв руку, чтобы откинуть с лица упавшую на него прядь волос, да так и не сумев ее донести. Светлые волосы, как обычно, художественно растрепаны, глаза блестят, лицо бледное, покрытое синяками, губа пересечена красным шрамиком, на щеках зарождающийся румянец. Как обычно, ослепительно белая рубашка с расстегнутым воротником, небрежно повязанный галстук, серебристый жилет, блестящий на солнце. Странный контраст между разбитым лицом и тщательно продуманной одеждой. Варя смотрела на него молча. Говорить не хотелось, да и нечего было ей ему сказать. Раньше в голове роились мысли, да что там мысли, целые монологи, которые она хотела кричать в его лицо, кричать так громко, чтобы голос сорвался. Теперь… Теперь не хотелось ничего. — Ну ведь ты говорила, что в случае апокалипсиса искать тебя либо здесь, либо в библиотеке… — произнес Глеб, и его голос прозвучал во внезапной тишине словно тревожный набат. Он слабо усмехнулся: — В библиотеке я уже был, а у нас… у нас и правда апокалипсис. Варя продолжала молчать. Она почувствовала себя такой же пустой, каким был рюкзак: только оболочка и никакого наполнения. Видя, что реакции на его слова не следует, Глеб опустил взгляд вниз и закрыл за собой дверь. Варя напряженно сжалась. Закрыв за собой дверь, Глеб сунул руки в карманы, перекатился с пяток на носки и обратно. Головы он так и не поднял, и Варя не была уверена, что она этого хочет. Или хочет? Глеб откашлялся, вытащил из кармана руку и взлохматил волосы в нервном жесте. — Варя, — сказал он, поднимая глаза на нее. — Мне нужно тебе многое объяснить. Я не знаю, как начать и с чего, но, пожалуйста, послушай меня. — Выдохнул, потер лоб, переступил с ноги на ногу. — Варя, в прошлый раз… — Нет. Варя сама удивилась тому, как спокойно и равнодушно прозвучал ее голос. Она спустила ноги на пол, оправила юбку на коленях, заправила за уши волосы, потом встала и подхватила с пола рюкзак. — Нет? — переспросил растерянно Глеб. — Нет, — повторила она, закидывая рюкзак на плечо. — Я не хочу тебя слушать. Глеб открыл рот, чтобы возразить — возмущение так и сверкало в его зеленых глазах, — но Варя, совершив невероятный прыжок вперед, вытянула руку и закрыла ладонью его рот, чем немало удивила и его, и себя. Глеб замер, глядя на нее с затухающим возмущением, сменяющимся удивлением. — Нам не нужно говорить, — тихо произнесла Варя, не отнимая руки. — Я не хочу ничего слышать. Ни твоих оправданий, ни извинений, ни-че-го. — На лице сама собой появилась горькая усмешка. — Я сама виновата. Вспылила, а ты, как обычно, не так это понял. Нет ничего между мной и Матвеем, — Варя отвела глаза в сторону, но потом сразу же вернула их на место. — И никогда не будет. Он мой друг, хороший друг, но и только. А ты… — Варя покачала головой. — То, что я почувствовала в тот момент, когда увидела Вику и тебя… — В груди зародился судорожный вдох, но Варя его подавила. — Это никак не исправить и уже не изменить. И никакие твои слова тут ничем не помогут. С каждым словом Вари глаза Глеба становились все больше, пока не стали напоминать пятирублевые монеты. Он не пытался отстраниться или убрать ее руку, просто стоял, застыв, словно изваяние, и смотрел на нее, внимательно слушая. А может, он и не слушал, Варя не была в этом уверена. Но все равно говорила, пока могла. А договорив, убрала-таки руку от его лица и вышла в коридор, мягко закрывая за собой дверь.

* * *

Конец апреля для учеников школы «Кленовый лист» значил не только приближающиеся майские выходные, грядущий выпускной и мучительные экзамены, но и еще один Пижамный день, которого школа ждала чуть ли не больше, чем маленькие каникулы. К тому же за окнами набирала силу весна, что не могло не сказываться на всеобщей эйфории и расслабленному состоянию. Противоборство между холодом и теплом, как обычно, кончилось внезапно и как-то слишком резко: вот только было холодно, шел ледяной дождь, лежали грязные серые сугробы, как вдруг засветило солнце, запахло предстоящим летом, и люди сменили теплые пуховики на легкие пальто и куртки. Небо все чаще было голубым, прилетали птицы, а те, кто оставались на зиму, чирикали как-то особенно весело. Школа была похожа на маленький муравейник. Маленький — в масштабах Москвы, конечно. Было как-то слишком шумно, слишком оживленно, казалось, будто по коридорам то и дело кто-то копошится, ни на минуту не останавливаясь в этом буйном танце развития. Варя, находившаяся в неком радостно-недоуменном анабиозе, смотрела на все это оживление с отстраненностью наблюдателя, будто все вокруг происходило не с ней. После памятного разговора, а точнее монолога ее Астахову — почти письмо Онегина Татьяне, только наоборот, — прошло почти две недели, за которые в ее мятущейся душе восстановилось подобие мира. Волосы, после очередного визита с Матвеем в салон, стали на несколько тонов светлее. Из темного шоколада они стали цвета холодного чая. По крайней мере, так утверждала мастер, которая взирала на ее голову с маниакальным огнем в глазах. Сразу видно — профессионал. Сама Варя, хоть убейся, никакого холодного чая в своих космах не видела. Цвет все еще был темным, коричневым, но с легкими светлыми тенями, будто окрашенную черным медь долго терли и наружу стали проступать золотистые тона. Как и следовало ожидать, это не осталось незамеченным. Одноклассники удивленно смотрели на нее, когда Варя утром заходила в классную комнату. И ведь было с чего: последние пять лет угольно-черная и бледная Ворона внезапно стала светлеть, да еще и выглядеть куда свежее и здоровее, чем раньше. Варя и сама это видела. И как-то неожиданно обнаружилось, что внимание окружающих ее не тяготит, как раньше. И взгляды, и недоуменные шепотки воспринимались проще, легче, а когда бесцеремонная Ника, подрагивая носиком, подлетела к ней на перемене и стала осторожно расспрашивать на тему смены имиджа, и, набравшись наглости, начала задавать провокационные вопросы про Глеба и их отчуждение друг от друга, Варя медленно выдохнула, а потом… улыбнулась. Если бы Варя накинулась на нее с воплями, вряд ли бы Ника удивилась больше. — Скоро выпускной, все изменится… Вот я и решила начать меняться заранее, — ответила Варя, заправляя за ухо прядку. — А Глеб… — Варя пожала плечами. — Социальный эксперимент себя не оправдал. — То есть, вы расстались, — с оттенком вопроса произнесла Ника, грызя карандаш. — Думаю, что можно сказать и так, — помедлив, кивнула Варя. А внутри что-то дрогнуло и ухнуло вниз. А потом она повернулась, чтобы уйти, и это самое что-то ухнуло еще раз: сзади, в нескольких шагах, но в зоне слышимости, стоял Астахов. И вроде бы ничем не выдал того, что услышал девочек, но уши его порозовели, а руки напряженно дернулись. Не выдержав влияния момента, Варя отвела глаза и ушла в кабинет, надеясь только, что она зашла в тот, что нужно. Последние две недели, видимо, проникнувшись ее словами, Глеб держался от Вари в стороне. Он ничего не сказал, когда Варя отсела от их теплой компании к окну, за пустующую последнюю парту. А когда Лиля недоуменно спросила его о чем-то, кивая в сторону Вари, усиленно делавшую вид, что она не смотрит на них, Глеб только покачал головой и что-то коротко ответил, на чем дискуссия и кончилась, не успев начаться. Варя чувствовала на себе его взгляд, и иногда, оборачиваясь, успевала увидеть грустные глаза Астахова. Глеб тут же отворачивался или делал вид, что смотрит куда-то рядом с ней, а Варя и сама не могла понять, радует ее это или нет. Вроде бы ее оставили в покое, как она и просила. Глеб не говорил с ней, не подходил на переменах, не пытался обратить на себя внимание. Он просто маячил в уголке глаза, но от этого было, к сожалению, никуда не деться, только если из школы уйти, но это был вообще не выход. Вместе с тем, Варя то и дело чувствовала рядом его ненавязчивое присутствие. Скрипучий стул в кабинете, на котором она промучилась полдня, пытаясь не шевелиться, на следующий день волшебным образом сменился на крепкий новый. Странно было бы думать, что замену сделал завхоз, учитывая, что достался он Вике. Или когда на прошлом уроке физкультуры, во время пробежки, Варя споткнулась о развязавшийся шнурок и почти встретилась носом с сияющим полом, если бы не Астахов, каким-то волшебным образом оказавшийся рядом и подхвативший ее за локоть, удержав, тем самым, от падения. Увидев, что Варя выровнялась и падение отменяется, Глеб, как ни в чем ни бывало, потрусил дальше. Что касается Вики… Она вернулась к своей предыдущей линии поведения, когда подчеркнуто игнорировала Варю с явным оттенком превосходства во взгляде. Отпускала шуточки, правда так, чтобы услышала только Варя, делала ехидные комментарии по поводу ее прически, спрашивала у гипотетических тучек, когда же их Ворона закаркает. А Варя только смотрела на нее с искренним желанием сломать нос и отворачивалась. Успокаивало ее то, что учиться осталось всего ничего, а потом она Новикову уже никогда не увидит. Держась за эту мысль, Варя переходила изо дня в день, отмечая в воображаемом календаре, сколько осталось до выпуска, и старалась сильно не думать, что ждет ее впереди. И Пижамный день казался только препятствием на пути к долгожданной свободе. Участвовать в нем Варе совсем не хотелось, о чем она и сказала друзьям, однако те в восторге не были. — Ну что это значит, что ты не пойдёшь на Пижамный день? — недоуменно восклицала Лиля, переплетая разлохматившуюся косичку. Они только вернулись из раздевалки после урока физкультуры и теперь медленно брели по коридору в сторону классной комнаты. Варя предпочла бы остановиться у ближайшего зеркала, но Лиля была юной Юлией Цезаревной: она шла, не глядя под ноги, а пальцы быстро и чётко перебирали прядки, не оставляя петухам ни малейшего шанса.  — То и значит, — пожала плечами Варя. — Не хочу я туда идти.  Светлые брови Филатовой сдвинулись.  — Это из-за Глеба? — спросила она, хмурясь.  Варя вздохнула и посторонилась, пропуская жизнерадостный табун младшеклассников, несущийся мимо.  — Не только, — ответила она, поняв по нахмуренному взгляду Лили, что просто так тему замять не получится. — Не хочу целый вечер провести здесь. Может, у меня с Матвеем планы. Или ещё с кем.  Брови Лили взлетели вверх, глаза удивленно расширились, и даже пальцы на мгновение замерли.  — Ты что, встречаешься с Матвеем? — воскликнула она удивленно и от того громко.  Варя не выдержала и рассмеялась. Дразнить Лилю всегда было забавно.  — Нет, конечно, — смеясь, сказала она. Лиля насупилась, и Варя вздохнула, закатив глаза. — Да успокойся ты, между нами только безалкогольная дружба. Он меня как девушку-то и не воспринимает.  — А… тебе бы хотелось?  Настал Варин черёд удивляться.  — Лиль, что за вопросы? — вздернула она бровь.  Лиля покрылась румянцем, но смотреть на неё настойчиво не перестала. К этому моменту они дошли до двери в классную комнату. Подергали за ручку — заперто. Варя привалилась к прохладной стенке спиной, Лиля встала рядом, касаясь стены плечом.  — Ну, а все-таки? — не отставала Филатова.  Варя посмотрела на неё ну очень красноречиво, красноречивей был бы только транспарант во всю стену и иллюминация. Румянец на щеках Лили потемнел, но та не сдавалась. В упорстве ей было не отказать.  — Просто… Он с тобой столько времени проводит, что это даже подозрительно. И эти его прозвища, — Лиля пожала плечами. — Ну согласись, подозрительно.  — Ничего не подозрительно, — отрезала Варя, скрещивая руки на груди. — Мы друзья. Это нормально.  — Просто Матвей не из тех парней, которые «просто дружат» с девушками, — сказала Лиля и подергала пальцами в воздухе, показывая кавычки.  — Значит, я счастливое исключение, — Варя фыркнула и вдруг почувствовала накатившую усталость. — Давай на этом закроем тему? — попросила она, потирая лоб.  Лиля тяжело вздохнула, но кивнула. Поправила резинку на второй косичке, огладила складки на юбке. Скосила глаза на Варю, запуцовела окончательно и достала из сумки маленькое зеркальце и блеск для губ. Варя отвела глаза, изо всех стараясь не улыбаться. Верная примета: если Лиля в школе красит губы — ну все, апокалипсис грядёт. Или, как наименьшее из зол, должен прийти Руслан.  За последний месяц отношения между одноклассниками развивались семимильными шагами. Лиля познакомилась с отцом Руслана, после чего два дня ходила слегка пришибленная. На все вопросы она только отмахивалась и краснела, а Руслан говорил, что его семья сразила Лилю контрольным между глаз. Руслан же, в свою очередь, познакомился с Филатовыми-старшими, что на нем никаких заметных следов не оставило. Зато возмущенной и недовольной ходила Лиля. Варя попыталась узнать, что же ей так не понравилось — или наоборот, слишком понравилось, — но Лиля только молча ткнула пальцем в Руслана, а когда Варя недоуменно поинтересовалась, что он сделал не так, Лиля издала такой рык, что Варя сочла за лучшее ни о чем больше ее не спрашивать. Лиля как раз успела спрятать блеск и зеркальце обратно в сумку, когда из-за поворота показалась медведеподобная фигура Руслана, как обычно сонно моргающего, несмотря на то, что день был в самом разгаре. Варя, отвернувшись, усмехнулась и помахала ему рукой, подзывая. — И все-таки, — сказала вдруг Лиля, одергивая косички. — Почему ты не хочешь идти на Пижамный день? — Ты не хочешь идти на Пижамный день? — удивленно переспросил Руслан, подошедший как раз вовремя, чтобы услышать Лилин вопрос. Накатило раздражение, и Варя медленно выдохнула, закатывая глаза. — Просто не хочу, — буркнула она. — Неужели это так странно? — Ну, Варь, это же последний раз, когда мы проведем в школе целые сутки. Последний раз будем коллективно ночевать в классной комнате, последний раз будем участвовать в викторинах. Больше такого не будет, — заметила Лиля. — Ты знаешь, я сама не такой уж чтобы поклонник публичных сборищ, но это один из тех социальных ритуалов, которые просто надо выполнить. — Где-то я это уже слышала… — фыркнула Варя, скрещивая руки на груди. И даже не кривила душой: похожую речь про социальные ритуалы Лиля толкала, когда Варя заявила, что на выпускной не пойдет. Руслан сдвинул брови, строго глядя на Лилю, и та под его взглядом покраснела и стушевалась. Варе оставалось удивляться и испытывать к другу искреннюю благодарность. — Если Варя не хочет, то заставлять ее мы не будем, — произнес он весомо, продолжая смотреть на Лилю. Потом повернул голову в сторону Вари и добавил: — Но ты правда сходи. Без тебя будет тоскливо как-то, а так хоть повеселимся вместе. Слова, вроде бы, были почти те же самые, что говорила Лиля, но от них стало тепло и уютно. Из всех ее друзей только Руслан мог сказать что-нибудь, что Варе потенциально не понравилось бы, и она не восприняла бы это в штыки. Хотя нет, не только он. В эту же категорию попадал Матвей, но почему-то упоминать об этом не хотелось. Возможно, именно из-за странного интереса Лили к их отношениям. А на Пижамный день Варя все-таки пошла. И не потому, что ее-таки уболтали Руслан с Лилей, а из-за мамы. Только услышав, что дочь, до того исправно радовавшая хорошим, нормальным поведением и вполне адекватными реакциями на раздражители, вдруг решила отказаться от единственного, пожалуй, любимого события школьной жизни, Марьяна Анатольевна встала на дыбы. Ну, допустим, не встала, но коса ее, обмотанная вокруг головы на манер короны, воинственно встопорщилась. 

— Что значит, ты не идешь на Пижамный день? — спросила она, сдвинув брови. — С какой это радости?

— С такой, что не хочу, — ответила Варя, скрещивая руки на груди. 

— «Ты пойдешь на бал, Зо-о-олушка», — протянула мама зловеще. — У тебя просто выбора нет. Насколько я помню, несовершеннолетним ученикам нужно заявление от родителей, если они не хотят участвовать. Иначе тебя просто из школы не выпустят. А я тебе такого заявления не напишу, — добавила она, сладко улыбаясь. 

Собственно, разубедить мать Варе не удалось. Как и стребовать такое заявление с отца. Когда Варя ему позвонила, тот только извинился и покаялся, что Марьяна Анатольевна с ним уже говорила. И что он тоже считает, что Варе на Пижамный день сходить надо.

 Делать нечего, пришлось собирать вещи. В школе еще топили батареи, несмотря на то, что апрель стремительно подходил к концу, поэтому брать шерстяные носки или теплые пижамные штаны было не нужно. Но вот толстый плед и лишнюю подушку — просто необходимо. 

Пока Варя носилась раздраженным ураганчиком по комнате в поисках чистой приличной пижамы, на которой не будет неожиданных дырок в неприличных местах или летающих розовых овец, в голове сложился план, как провести этот четверг без урона для психики. 

Начать Варя планировала с Лилей и Русланом. Походить с ними пару часов, поизображать деятельное участие. Может быть, залезть на скалолазную стенку. Потом Варя планировала смыться в темноту актового зала и тихо дремать на задних рядах. А если не получится — то спрятаться в кабинете Алевтины, на этот раз его заперев на ключ. Хватит с нее нежданных гостей. Почти получилось. Как только было объявлено о начале Пижамного дня, младшие ученики были выпровожены прочь из школы, а остальные, весело гудящие в предвкушении развлечений, потянулись в классные комнаты. Варю подхватил общий поток, сопротивляться которому было все равно, что сопротивляться летящему навстречу обрыву поезду. Можно, конечно, но немного бессмысленно. Лиля, видимо, решила стать на этот вечер строгим надзирателем: она ни на минуту не выпускала Варю из поля зрения. Даже Руслан, и тот поглядывал на нее недоуменно. Он несколько раз пытался робко обратить внимание Филатовой на себя, но Лиля шла к цели с упорством барана, штурмующего неподдающиеся ворота. Сначала это было даже забавно, но через пару часов Варя поняла: еще немного, и она совсем неподобающе сорвется. Внутри росло раздражение, которое так и просилось выйти наружу. Улучив момент, когда Руслан отошел, оставив их с Лилей наедине в коридоре, Варя подхватила Лилю за локоть и оттащила к стене. — Слушай, — прошептала Варя, считая про себя от десяти до нуля, — я очень ценю то, что ты обо мне заботишься и пытаешься не дать мне заскучать, но у меня возникает такое чувство, будто ты только этим весь вечер и будешь заниматься. Лиля недоуменно моргнула, хмуря брови. Открыла рот, чтобы что-то сказать, но Варя не дала ей произнести и слова, подняв вверх палец. — Мне правда очень приятно, что ты так со мной носишься, но у всего есть предел, и я до своего дойду такими темпами очень быстро. К тому же, — добавила она, — ты совсем забросила Руслана. Ходит за нами, весь потерянный и обделенный вниманием. Как бы не обиделся. — Я вижу, что ты делаешь, — заметила Лиля, кривя губы. — Хочешь отвлечь меня, переведя тему на Руслана. — Работает? — улыбнулась Варя. Лиля скрестила руки на груди и красноречиво посмотрела на нее. — Я никуда не денусь, правда, — вздохнув, сказала Варя. — Просто… Дай мне потупить где-нибудь в темном уголке. Это то, что мне нужно. — Ладно, — сдалась Лиля и пожала плечами. — Но если что — звони, я сразу прибегу. Варя улыбнулась и тут же убежала, не ожидая, пока очередная гениальная мысль не посетит голову Лили, и она не передумает. На повороте столкнулась с Русланом, но ничего говорить ему не стала, только махнула рукой и улыбнулась, пробегая мимо. Лиля и сама ему все объяснит, а он — что-то подсказывало Варе, — ей только спасибо скажет. В актовом зале шла подборка приключенческих фильмов. Варя, оккупировав задние ряды и запасшись попкорном, посмотрела аж две «Мумии», стоически — и исключительно ради постаревшего Брендана Фрейзера — перенесла третью и поняла, что еще чуть-чуть, и она срастется с креслом в вечной гармонии. К тому же время постепенно приближалось к отбою. На выходе из актового зала желудок жалобно квакнул. К сожалению, попкорн как пища его не устраивал, и Варя совершила небольшой набег на столовую, где стащила несколько котлет и бутербродов. Вокруг царило приглушенное предночное веселье, когда никто еще спать не хочет, но все понимают, что скоро их, здоровенных коней и кобыл, будут загонять в спальные мешки как маленьких. Когда по радио объявили отбой, Варя уже была в классной комнате. Она снова заняла крайний матрац, самый дальний от входа. С одной стороны ее охранял шкаф, с другой — могучая спина Руслана. Если лежать очень тихо, то ее даже не заметят. Как укладываются остальные одноклассники, Варя смотреть не стала, хотя кое-что так и лезло в глаза. Например, то, что большинство одноклассниц во главе с Новиковой было одето в нечто, больше подходящее под определение «красиво раздета». Тех, кто как и Варя предпочел длинные штаны и футболку, можно было пересчитать по пальцам. Зашла квохчущая, словно курица-наседка, Ирина Владимировна, пересчитала вверенных чад, толкнула речь минут на пять о том, как они выросли и как она счастлива, что «ее детки» стали такими хорошими. Она даже вытерла воображаемую слезу, а Варя скривилась от фальшивого тона, прикрываясь спиной Руслана и одеялом. Наконец, классная руководительница ушла, погасив свет. Еще какое-то время по классной комнате ходили шепотки, но вскоре все затихли. Спали они или нет, было неясно, но главное — упорно делали вид.  Полежав, свернувшись калачиком под одеялом, еще час, Варя тихо поднялась на ноги, обернулась пледом и, зажав подмышкой ноутбук, медленно пошла к выходу из класса, привычно кривясь от тяжести компьютера.  Как бы ни был бесконечно стар ее ноутбук и как бы ни был притягателен подарок Глеба, но она просто не могла себя заставить открыть его. Стоило только подойти к белой коробке, как внутренности сворачивались в тугой узел, будто запрещая ей его трогать. Поэтому прежний ноутбук продолжал жить активной жизнью, а новый был задвинут под кровать. С глаз долой, из сердца вон.  Мелкими перебежками она добралась до проклятой обсерватории. Приходилось огибать учительские, из которых доносились приглушенные голоса отдыхающих после тяжкого трудового дня учителей, разбавляющих свои страдания горячительными и не очень напитками.  В итоге путешествие Вари к звездному центру школы напоминало ей нечто из разряда «Миссия невыполнима». Не хватало только вечно молодого Тома Круза и крутых технологий. Старания увенчались успехом: до проклятой обсерватории Варя добралась без проблем. Перед дверью снова застыла в волнении: а вдруг проклятие на нее все-таки падет? Вдруг все те городские легенды внезапно обретут силу, и с ней что-нибудь случится? Отдавшись во власть суеверной паники на несколько секунд, Варя встряхнулась, поправила сползший на плечо плед и решительно открыла дверь. Небо не разверзнулось, земля адскими тварями не взорвалась. И даже в оконном проеме не замаячила какая-нибудь фигура с зажженной сигаретой. Вошла — и сразу как-то потерялась в душевных терзаниях. И ведь не хотела она видеть Астахова, никак не хотела: ни с сигаретой, ни с воспалением легких — ни-как. И почему-то, обнаружив его отсутствие, сделалось грустно. И тут же Варя рассердилась сама на себя. Вот она, загадочная женская душа во всей красе. И загадочная она прежде всего для самих женщин. Куда там мужчинам, если женщинам понять себя — задание покруче вечного «найди то, не знаю, что»? Прикрыв за собой скрипнувшую дверь, Варя водрузила ноутбук на столик, отмечая, что за полгода почти ничего не изменилось. Диван стоял на том же месте, кружки были в том же шкафу, заварка тоже. Даже варенье — и то было, кажется, тем же самым. Что, кстати, внушало опасения. Отличался только пейзаж за окном. Тогда, полгода назад, шел снег, и снежинки завораживающе красиво кружились в воздухе, подсвечиваемые фонарем. Теперь же снега не было, небо было черным, бесконечным, пустым, только фонарь продолжал ярко светить, как ни в чем не бывало. Варя поставила чайник, достала себе огромную глиняную чашку, выбрала заварку. Среди пакетиков совершенно неожиданно нашелся зеленый чай с жасмином, и когда Варя опустила пакетик в кипящую воду, по обсерватории поплыл насыщенный запах жасмина. Варя добрела до дивана, осторожно держа в руках обжигающе горячую, полную до краев чашку. Поставила ее на стол, уселась на диван, закуталась в плед словно бабочка в кокон, только руки да макушка и торчали. Закуталась и закатила глаза: и как она теперь дотянется до ноутбука и чашки с чаем? Варя раскуталась, наклонилась к ноутбуку, думая, что включить. В планах было посмотреть новые серии из тех, что она пропустила, но душа требовала чего-то в меру слезливого и са-а-амую капельку страдательного. Хотя кого она обманывает… Решительно прокрутив список скаченных фильмов, Варя ткнула мышкой в «Отпуск по обмену», взяла в руки чай, закуталась в плед посильнее и приготовилась страдать. Как только заиграли первые звуки вступления, в груди знакомо защемило. Варя всегда любила этот фильм, да и как его можно было не любить? Такие нереальные, на первый взгляд, истории героев, и в тоже время такие жизненные. Когда Варя услышала тихий протяжный скрип, Камерон Диас в роли Аманды прыгала с бокалом вина в руке под заводную музыку «The Killers». Сначала она решила, что ей показалось, что это сквозняк шалит в проклятой обсерватории, но потом почувствовала на себе взгляд с нотками чего-то неопределенного, от чего на шее дыбом поднимались волоски. Варя поежилась, уговаривая себя, что ей правда послышалось, а это все — шаткие нервы, но потом скрип повторился вновь, и она, не выдержав, резко обернулась. И расплескала по ногам чай от удивления. В дверном проеме, держа рукой приоткрытую дверь, стоял Глеб. Варя уже была готова замереть на месте с открытым ртом или выпасть в осадок в стиле любимых героинь остиновских романов, но пролитый на ногу чай помешал ее прозаическим планам. Вместо этого Варя чертыхнулась и задергала ногой, пытаясь одновременно поставить чашку на столик, не расплескав оставшееся. — Сильно обожглась? — спросил Глеб, подбегая к ней. Варя отдернула ногу от его загребущих рук, которые протянулись к Вариной конечности с неопознанными целями. Глеб укоризненно моргнул и отодвинулся, а потом сел на диван, не дожидаясь приглашения. В его пользу стоило сказать, что сел он к самому подлокотнику, пытаясь соблюсти между ними хоть какую-то дистанцию, но сделать это было сложно: Варя в своем стремлении превратиться в страдающий кокон из пледа уселась ровно по центру не такого уж и большого дивана. Пока Варя, продолжая приглушенно чертыхаться, вытирала покрасневшие ноги свободным краем пледа, Глеб сидел на своем месте и, кажется, даже не дышал. Наконец, когда Варя уселась более-менее ровно и воззрилась на него, нахмурив брови, он оттаял и повернулся к ней. — Что ты здесь делаешь? — спросила она, опередив его. Глеб только рот раскрыть успел. Закрыл его, взлохматил рукой волосы, потерев лоб. — Нам нужно поговорить. Мне нужно с тобой поговорить, — сказал он, глядя на нее. — Глеб… — вздохнула Варя, чувствуя усталость. Больше всего на свете ей хотелось забыть все, что произошло. — Нет, ты выслушаешь меня, — перебил ее Астахов, и голос его стал неожиданно жестким. — Я и так поддался на уговоры и дал тебе две недели на то, чтобы прийти в себя. И — насколько я вижу — ты теперь в полном порядке. Теперь моя очередь. Варя только смотрела на него, удивленная. В голубоватом свете экрана и электрическом отблеске фонаря, черты его лица, и без того достаточно четкие, заострились, стали тверже, а в глазах было незнакомое ей выражение. Впрочем, Варя никогда не была мастером чтения лиц. Глеб смотрел на нее настойчиво, с упрямством на лице. Он был как никогда серьезен, и Варя не могла не откликаться на эту серьезность. В ней всколыхнулось раздражение и обида, но эта серьезность подавила их и заставила улечься, вяло трепыхаясь, на дно. Потянувшись к забытому ноутбуку, Варя щелкнула мышкой, останавливая фильм, который так и продолжал идти, на паузу, плотнее натянула плед и повернулась к Астахову. — Хорошо, — сказала она, гордясь от того, каким спокойным был ее голос. — Я слушаю. Глеб выдохнул, сглотнул, снова взлохматил волосы, нервничая. Но взгляд его не потерял ни грамма решительности, и даже, кажется, поза стала воинственной. — Между мной и Викой ничего не было, — произнес он и добавил, видя, как закатываются в насмешке глаза Вари и она готовится ответить что-то резкое. — Нет, поверь мне. Между нами действительно ничего не было. После того, как я попрощался с тобой в актовом зале, — его скулы порозовели, а Варя, не выдержав, опустила глаза на руки. Она тоже помнила, как именно он с ней прощался, — я поехал к Марку. Не смог оставаться в школе, а дома… Дома тоже не хотелось быть. Марку я даже ничего не сказал, просто пошел к бару и окопался там. Надолго. Я помню, что Марк отвез меня домой, сгрузил в кровать, кажется, раздел. А потом — как ты стоишь над моей кроватью, и на твоем лице такое выражение… — Глеб качнул головой. — Ты убежала, а потом я увидел Вику. Я даже решил сначала, что допился до белочки. А она все продолжала смеяться, как ненормальная, лезла ко мне, повторяла какой-то бред про то, что теперь нам никто не помешает… Она все подстроила, Варь. Эта стерва все подстроила и сделала так, чтобы ты ей поверила. И ты поверила, а я ничего сделать не смог, — закончил он. На обсерваторию опустилась тишина. Оглушающая, плотная, такая, что можно резать ножом и раскладывать на тарелке. Варя поежилась от внезапно налетевшего на нее холода, натянула на плечах плед — и этот звук разнесся по обсерватории как шелестящее эхо, заставляя вздрагивать от своей внезапности. В голове, словно одинаково заряженные частицы, роились мысли, внося хаос и сумбур. Варя хотела, ох как хотела, чтобы слова Глеба были правдой, но сомнения грызли ее червяком изнутри. Разве не сказал ли бы он все, что угодно, лишь бы заставить ее поверить? Варя скосила глаза на Астахова и тут же отвела их прочь, увидев, что он смотрит на нее, неуверенно закусив губу. И так это не вязалось с той серьезностью, с которой он требовал, чтобы она его выслушала, что Варя не выдержала. По щекам полились слезы, и она отвернулась, яростно утирая их. — Ты… ты плачешь? — Я теперь всегда плачу, — буркнула Варя, орошая слезами плед. Слезы лились из глаз вопреки ее воле, и она никак не могла заставить себя прекратить. — Прорвало плотинушку. Диван дрогнул, старые пружины пошли волной, когда Глеб пододвинулся к ней и притянул к себе, обнимая ее со спины и прижимая к себе мягко, но непреклонно. Варю окутал густой аромат лимона и мяты. И где-то под этим — сосны. От его рук и груди шло обжигающее тепло, а от объятий — странное спокойствие, заглушающее рвущийся наружу плач. — Прости, прости меня, пожалуйста, — прошептал Глеб, касаясь щекой ее волос. — Прости, что я вел себя, как идиот, что не слушал тебя и считал, что знаю лучше. Он продолжал шептать что-то ей на ухо, говорить какие-то несуразицы, просить прощения за все, что он успел натворить, и к чему не имел ни малейшего отношения, и все равно извинялся, будто оптом. А Варя смотрела на светящий за окном фонарь, чувствуя тепло его рук, и делала самое сложное: пыталась понять себя. Могла ли она его простить? Даже нет, не так. Могла ли она поверить в его слова? Что все, что она увидела в его квартире, было подстроено Марком и Викой? Он ведь никогда ей не врал, поняла она внезапно. Не договаривал, уклонялся от правды, но не врал намеренно. Он не сказал ей про поступление в режиссерскую школу, но только потому, что боялся, как она отреагирует. Оправдание натянутое, но ведь не врал же. И он заставлял ее улыбаться. Перед внутренним взором калейдоскопом пронеслось все, что между ними было хорошего: как они гуляли, держась за руки, говорили, смеялись. Как Глеб, узнав, что она не любит розы, подарил ей букет из книг. Как отвез на кладбище, как заставил помириться с отцом. Как терпел ее психи и закидоны, которых — надо смотреть правде в глаза, — за это время было не мало. Каким беззащитным он был, когда остался у них дома после того, как разругался с Алексеем Борисовичем, и не побоялся этого показать. Варя закрыла глаза, вспоминая, как все было в тот день. Ведь Вика, еще тогда, на собрании, смотрела на нее и смеялась, будто заранее знала, что случится. И Марк — Марк, который явно дал ей понять, что не просто не одобряет ее, а откровенно терпеть не может — позвонил и попросил приехать. Хотелось хлопнуть себя по лбу в лучших традициях идиотизма. И как она сразу не поняла, что это ловушка, так умело расставленная на одну доверчивую Ворону? — Одного я не понимаю, — произнес негромко Глеб, вторя ее мыслям. — Как ты попала ко мне домой в тот день? — Мне позвонил Марк, — ответила Варя, облизывая соленые губы. — Сказал, что отвез тебя домой, и теперь волнуется, как бы чего не вышло. — Она рассмеялась, но весело ей не было. — А я и поверила. — Марк? — удивленно переспросил Глеб, и столько неподдельного недоверия было в его голосе, что Варя выпуталась из его рук и отстранилась, утирая лицо тыльной стороной ладони. — Мне незачем тебе врать, — сказала она резче, чем намеревалась, но мимолетный укол совести ликвидировался сам собой. Глеб нахмурился, наклонил голову, взлохматил пальцами волосы, выглядя озадаченно. Но не отодвинулся, и выбор — пересесть дальше или остаться на месте, в тревожащей близости к нему — остался за Варей. А ей выбирать не хотелось. — Нет, я знаю, просто… Не понимаю, зачем ему это — ссорить нас с тобой… — произнес Глеб растерянно. Варя пожала плечами, чувствуя, как по плечами скользит мягкая ткань пледа. Прядка волос упала на лицо, и она заправила ее за ухо. — Я ему никогда не нравилась. Он мне сразу об этом сказал, что мы с тобой долго не продлимся. Глеб поднял на нее глаза, полные недоумения. — И ты все это время молчала? — А смысл было тебе говорить? — скривилась Варя. — Он твой лучший друг, а я не хотела, чтобы вы из-за чего-то ссорились. — Это не «чего-то», Варя, — вспыхнул Глеб. — Это наши отношения. Если Марк тебе грубил или делал что-то, что заставляло тебя чувствовать себя плохо, то ты должна была сказать мне! Он не имеет на это никакого права, будь он хоть трижды моим другом. Варя снова рассмеялась, и снова в ее голосе не было веселья. Она откинулась на спинку дивана, уперевшись ногой в столик. На улице громко заиграла сигнализация раздражающим мотивом на невидимой машине. Варя смотрела на черное небо, подкрашенное золотистым светом фонаря, и внезапно кое-что пришло ей в голову. — Помнишь, когда мы были у тебя на даче? — Конечно. — Глеб оперся локтем на спинку дивана, оказываясь опасно близко к ее голове. По телу побежали мурашки, и Варя усилием воли подавила их. — Когда я от тебя убежала, я позвонила Матвею и попросила его меня забрать, — сказала Варя, не глядя на него. Она и так заметила, что на его руках напряглись вены, будто точно также, как она подавляла мурашки, Глеб подавлял злость. — И никто не слышал, по крайней мере, я так думала. Дверь была немного приоткрыта, но коридор был пустой. А ты потом сказал, что тебе о том, как я уехала, рассказал Марк. Я, правда, тогда была на эмоциях и слегка не в себе, — сморщилась Варя, — но я уверена, что никто меня не видел. А значит, он либо подсматривал за нами, либо подслушивал… Либо и то, и другое. Случайно он бы не заметил, а если бы посмотрел из окна, то не увидел бы, кто за рулем. — И что ты хочешь этим сказать? Варя пожала плечами. — Ты бы разобрался с лучшим другом, — произнесла она, поворачивая к Глебу голову. — Не мне судить, но он будто что-то мутит. Может быть, он думает, что помогает тебе, не знаю. — Варя скривила губы в невеселой улыбке. — Со мной он тебе уже помог. Глеб вздохнул, покачал головой. Протянул руку и коснулся пальцами ее щеки. — Варя… — пробормотал он. — Прости меня. Я такой идиот. Тихие слова, а Варе все равно показались оглушающими. А прикосновение — обжигающим. Поежившись от табуна мурашек, пробежавших по телу, Варя перехватила руку Глеба, чем тот сразу воспользовался: не отвел руку, а схватил Варину ладонь и сжал так, что не вырваться. Впрочем, Варя не то чтобы усердствовала в попытках вырваться. Все-таки было что-то странное в этой тишине, царившей в обсерватории. Казалось бы, вся школа спит, и в ее стенах не раздается ни одного лишнего звука, не вписывающегося в канву ночного бытия. И они с Глебом говорят тихо, почти шепотом, и их голоса вплетаются в ночную тишину гармонично. И все равно: каждое слово кажется Варе таким громким, будто они говорят в микрофоны, а гулкая тишина их только усиливает. А Глеб будто горит, и Варя сама сгорает под его прикосновениями. И даже жарко в пледе, несмотря на холодную весеннюю ночь. Глеб поднес их сплетенные ладони к лицу, коснулся губами Вариных пальцев. Губы — горячие, сухие, потрескавшиеся. Варя чувствовала, как они царапают кожу на пальцах, будто Глеб кусал их так часто, что они не успевали заживать. От синяков, оставленных Лешей, не осталось и следа, а губу пересекал тонкий, почти незаметный шрамик. Возможно и он со временем исчезнет. Он стал склоняться к Варе, медленно, все ближе и ближе. А Варя — Варя чувствовала, что разрывается надвое. Одна ее часть хотела податься вперед и прижаться к Глебу и забыть обо всем, что случилось в последний — неужели уже столько прошло? — месяц. Просто стереть из памяти все ссоры и страдания и жить дальше так, будто ничего не произошло. Но другая — о, другая ее часть заставляла сердце сжиматься и заставляла отодвигаться, отстраняться прочь. Она услужливо подкидывала разуму аргумент за аргументом, и чем больше Варя ей противилась, тем весомее они были. И, к сожалению, эта ее часть оказалась сильнее. Выдохнув, чувствуя, как сворачивается внутри тугой узел, от которого становилось тошно и хотелось выть, Варя вскинула руку и накрыла ей губы Глеба, отклоняясь назад. Тот застыл, глядя на нее растерянно и — совсем немного — обиженно. — Я прощаю тебя, — произнесла Варя, глядя ему в глаза. Вопрос в них стал больше. — Но… но я не могу. Не могу просто взять и начать снова с тобой встречаться и… — Она порозовела. — И все такое. Глеб нахмурился, настойчиво отодвинул ее руку прочь. — Почему? Варя вздохнула, опустила глаза, снова их подняла. Как выразить словами то, что она еще и сама до конца не осознала? Не говорить же, что она руководствуется зыбким ощущением, что так будет правильно? — Со мной… — голос изменил ей, и Варя откашлялась. — Со мной будто что-то случилось в тот день. Будто что-то сломалось или, наоборот, срослось обратно, не знаю. Я ведь тогда впервые за почти пять лет заплакала, и в комнату Алины вошла… Лежала на ее кровати и думала, вспоминала ее, представляла, какой бы она была… — Глеб наклонил голову набок, глядя на нее со странным выражением лица. — Что? — Я как-то не отдавал в этом отчета, но в тебе и правда появилось что-то новое, — сказал он задумчиво. — И твои волосы… — Он коснулся посветлевшей прядки. — Тебе, кстати, идет. Давно хотел сказать. — Ну вот, — торопливо проговорила Варя. — Мне нужно понять, что со мной случилось, что во мне изменилось, и как мне теперь жить дальше. Понимаешь? И я должна сделать это сама. А ты… — Варя слабо улыбнулась. — Ты меня отвлекаешь. Глеб вздохнул. По его лицу бродили мысли, и, кажется, веселыми они не были. Он смотрел на Варю, уголки губ кривились в призраке легкой улыбки, в глазах отражался свет фонаря, а волосы казались белыми. — Знаешь, я всегда понимал, что с тобой легко не будет, — произнес он, — но даже не подозревал, насколько. — Я… — Нет, подожди. — Глеб остановил ее жестом. Погладил длинными пальцами по щеке, коснулся волос. — Я слышу тебя. Не понимаю, чем именно я тебе помешаю, как буду отвлекать в этом процессе самопознания, но… Я тебя слышу, — повторил он. — Я подожду столько, сколько нужно. Только… позволь мне быть тебе хотя бы другом? И столько неуверенности было в его голосе, столько грусти в зеленых глазах, казавшихся темнее, чем они были на самом деле, что Варя просто не смогла сказать нет.