Рожденная убивать

Никогда не предугадаешь, что случиться в следующий момент или днем позже, но Камуи Учиха уже тогда, семь лет назад, знала, что ей суждено столкнуться с Рёги Шики, встретить врага лицом к лицу. И она упорно готовилась к этому, развивала свои силы и умения, прекрасно понимая, что старший и самый любимый из братьев, бросивших их с Саске ради этой девчонки, не даст ей раскрыть свой потенциал полностью, только потому, что это опасно для нее самой. Камуи хорошо помнила то время и до сих пор не могла простить Шики своего забвения и одиночества. Но скоро она обретет покой и, если будет нужно, переломает проклятой Рёги все кости, заставит плевать кровью, сотрет в порошок. Больше никто не станет относиться к Камуи как к бестолковому ребенку. Это случилось семь лет назад. Первая, но самая яркая и запоминающаяся встреча Камуи и Шики Рёги, грязного отродья убого клана, который по праву уничтожили за все те горести, что Рёги принесли Учиха. Сколько их предков лишились жизни из-за проклятых Рёги, сколько крови на их руках, на руках Рёги Шики. Язычники, зверье, не знающие чести воина, убивающие голыми руками лишь из прихоти. Камуи было девять, когда судьба впервые свела ее с Рёги Шики, тем пасмурным днем перед Обоном. Камуи осиротела давно, но никогда не считала себя обделенной вниманием в доме родного дядьки, главы клана Фугаку Учиха, да и братья никогда не давали понять, что она лишняя в их семье. В дань почтения памяти ее предков Камуи сделали жрицей, заставив посвятить себя служению великому божеству подарившему жизнь Учиха, и она была счастлива. Но лишь с годами начала понимать, с чего Фугаку позволил себе такую щедрость в отношении бедной родственницы, тем самым он навсегда отдалил ее от управления кланом. Тем пасмурным утром было ни холодно, ни тепло, Камуи казалось, что погода остановилась, когда она, в сопровождении охраны, отправилась на рынок, выполняя свои обязательства жрицы — перед Обоном закупить благовония. Это была встреча, изменившая ее жизнь. Она была в дорогом кимоно, бодро вышагивая по улицам, не обращая внимания на людей, ведь Камуи всегда считала, что простые люди не достойны смотреть на представителей ее клана, тех, кто стоит выше всех. И прохожие, словно по негласному правилу, заметив процессию Учиха, старались отойти как можно дальше, и прятали взоры. Только она смотрела прямо, в самые глаза, словно застывшая кукла, без единого выражения чувств, словно призрак из страшного кошмара. В лохмотьях испорченной одежды, с грязными волосами, но все это оставалось без внимания Камуи, она видела только глаза, ужасные глаза, не знающие пощады. Эта девчонка, она была выше ростом и значительно худее Камуи, но в ее взгляде читалась ужасающая равнодушность, словно Камуи была мусором под ее ногами. Это заставило Камуи вскипеть от ярости. Никто не смеет так смотреть ей в глаза, открыто, почти бросая вызов. Она приняла это на свой счет, еще не зная, что Рёги Шики так смотрит на всех без исключения. Камуи испугалась, да, наверное, тогда она почувствовала именно страх перед человеком, который выбивался из общей массы. Это было неприемлемо. Камуи в ярости топнула ногой, она знала, что позади нее шли братья, и что они оценивали ее, как часть клана, она хотела быть достойной этой чести. Ей было всего девять и она всегда видела надменные лица соклановцев, гордые и с презрением относящиеся к простым смертным. Она хотела быть достойной своего клана. Она скривила нос и выбросила руку вперед, указывая пальцем на оборванку перед собой, потребовала убрать это чудовище с ее пути! Голос Камуи звучал громко, почти с истеричными нотками, она боялась ее глаз, с холодом смотрящие на нее. Слуги повиновались, и вскоре девчонку хватили за шиворот и бросили в мусорный бак, так торжествовала Камуи. Но братья, те, на кого она всегда равнялась, не оценили ее поступка, укор скользнул в их чернильных глазах, и даже Саске, которому было всего тринадцать, покачал головой. Его самого трясло, словно в лихорадке, но он терпеливо ждал, смотря за тем, как старший брат подходит к мусорному баку и помогает этой странной девчонке. Камуи тоже смотрела, закусив губу, не она унизила, а унизилась сама. Закусив губу от обиды, Камуи смотрела, как восемнадцатилетний Итачи подал руку оборванке и погладил по волосам, как часто делал это для Саске, но никогда для нее, и улыбнулся, так, как никогда не улыбался ей. — Прости ее, — сказал Итачи, мягко оплетая ее ладонь своими бледными пальцами. — Она всего лишь ребенок. Что было дальше, Камуи уже не видела, она убежала, скрывая свои слезы горечи. Она впервые осознала, насколько далека для них, для братьев, которых любила больше всего и хотела стать достойной их. Для старшего брата, наследника клана, для Саске, всегда потакающем его прихотям. Она не была частью их жизни, они были холодны с ней, но Камуи, как и положено восторженному ребенку, увидела эту гниль только теперь. А потом для Токио наступили темные времена. Череда жестоких, даже зверских убийства, словно лавина обрушилась на город. Но Учиха не было дел до того, что происходило за пределами их поместья. Никому, кроме Камуи, заметившей однажды, что старший брат стал пропадать по ночам, а Саске, как и следовало любимому младшему брату, всячески покрывал его отлучки. Когда ложь стала совсем неправдоподобной, Камуи пошла к главе клана и все рассказала. Она была уверенна, что Итачи в этом замешан, но Фугаку не поверил ей. Когда в клане начались волнения, она уже не заметила. Когда пытали и допрашивали старого слугу ее брата, она ликовала, всеми силами желая растоптать его самоуверенность. Когда Итачи изгнали, публично унизив, он оставался верен себе и не унизился, с гордостью говоря о равновесии. Камуи никогда не понимала его значения, и люто возненавидела брата. А когда загорелось здание Учиха в городе, все стало ясно, как божий день. Шики Рёги-но-Ками, наследница клана Рёги осталась жива по вине ее брата, по его же вине многие члены клана погибли в огне. По его вине Камуи чувствовала себя отрешенной, и лишь Саске продолжал верить его словам, словно преданный пес. Он не достоин быть наследником клана! В нем пустила корни ересь его брата. Они все должны быть уничтожены! И сейчас, холодные глаза Шики смотрели на нее, словно Камуи была пустым местом, жалкой букашкой, не смотря на ее силу, не смотря на ее высокое положение, Рёги в очередной раз унижала ее. *** — Она была пустой! — голос Учиха старшего мелодично лился из едва шевелящихся губ, пока Рен занимался своими делами. Цунаде, присевшая на край покрытого пылью стола, внимательно слушала, не перебивая. Редко доводилось услышать что-либо из уст этого человека. Рену казалось, что он перестал дышать, а голос Итачи пробуждал в нем приятную волну трепета, граничащую с опасностью. — Когда я увидел ее впервые, сразу обратил на это внимание. Словно сосуд, который можно наполнить по своему усмотрению. Но, в отличие от простого сосуда, она была реликвийной чашей, и чем бы ее не наполняли, чаша не теряла своей значимости, не теряла своей сущности. Я понял это с первого взгляда. Я никогда не видел раньше Рёги Шики, но в тот момент даже не сомневался в том, что это она. Камуи назвала ее чудовищем, и это была правда, Шики сама уже поняла это, но все остальные истины были для нее далеки. Шики не понимала, почему люди так жестоки с ней, она хотела найти ответ, но вместо этого в ней взыграла жажда крови. Я пытался остановить ее, зная, какие последствия для нее самой это будет нести, но она не слушала. Я лишь был еще одним человеком, лишенным окраски. Для нее не существовало черного и белого, ее мир был серым. Я не хотел делать этого, но мне пришлось, подавить ее жажду крови, остановить, спасти от собственного разрушения. Без Рёги равновесие рухнет, наступит хаос, я должен был и я это сделал. — Я помню этот момент, — покачала головой Цунаде, когда на достаточно длительное время воцарилось молчание. Рен с удивлением смотрел на них, не отдавая себе отчета в том, что ни слова не понимает из всего вышесказанного, кроме главной мысли, Шики хотела крови и получала ее. — Да, ты все помнишь, — подтвердил Итачи, не смотря на нее, словно говорил сам с собой. Может, таким образом, ему было проще собраться с мыслями. — Мы уехали потом, а ты осталась, заметать следы. — Так все и было, — вновь подтвердила Цунаде, и больше не было произнесено ни слова. Каждый думал о своем, о прошлом, о будущем, об украденном времени. Два года в заточении, Шики должна ненавидеть его, ведь Итачи поклялся, что никогда не оставит ее одну, ведь одна она не сможет справиться. Их отношения были странными, такими же, как и они сами. Итачи всегда чувствовал, что должен помочь ей, не мог допустить, чтобы кто-то другой наполнил этот сосуд, переделал так, как ему было удобно. Раз за разом он приходил к ней на помощь, но всегда натыкался на толстую стену непонимания и пустоты. Он смотрел на нее, забрызганной кровью, над очередным телом, с выдавленными глазами и разодранным горлом, и сожалел лишь о том, что кровь Эммы дай-О не дала его глазам силы читать чужие мысли. Маленький зверь, не знающий различий между добром и злом, не понимающий насколько разными могут быть люди, никому не верящий, но в такие минуты в ее глазах вспыхивало что-то напоминающее удовольствие. Он был рядом, всегда, шаг за шагом связывая ее волю, приручая, словно смотритель в зоопарке, приручал к себе хищника, чтобы тот никогда впредь не напал на него. И тогда, душной ночью, когда за спиной полыхало здание Учиха, она не отдернула руку из его ладони, потеряв себя на этом пути. Та пустота, что образовалась в ее груди, после потери жажды крови, она была невосполнима, но даже так, совершенно отчужденная и холодная, она не утратила того осторожного доверия, что внушал ей Итачи. Она была как Саске, подходила и возрастом, и силой, но в отличие от Саске она была гораздо сложнее. Ни разу Итачи не пожалел, что выбрал ее, что спас жизнь ее матери, что стал предателем собственного клана и бросил брата. Ни разу, ведь поступи он иначе, никогда бы не узнал ее, Рёги Шики, маленького волка в человеческом обличье. И не потому, что так нужно для равновесия поддерживал он ее жизнь, было удивительно трогательно наблюдать за ней, запутавшейся и сбитой с толку. Шики много не знала и не могла понимать, но он учил ее, старательно и прилежно, как когда-то поступал с Саске, словно она была несмышленым ребенком, которому нужно было напоминать о том, насколько опасно совать пальцы в розетку. Первые месяцы их совместной жизни в Нагано, казались Итачи удивительными. Он знал, что Учиха не сунутся за территорию Токио, на бывших землях Рёги у них нет власти, и их до сих пор презирают за ту кровавую бойню. Здесь Шики была дома, но такового чувства она не могла ощутить и понять. Первые месяцы Шики ходила за ним словно тень, не нарушая личного пространства, но всегда следовала по пятам, ему даже оборачиваться было не нужно, чтобы проверить это. Так делал Саске в детстве, когда умерла их мать, а отец полностью погрузился в дела клана, друг у друга были только они, но, в отличие от Саске, который бежал навстречу, когда старший брат звал его, Шики ретировалась и могла пропасть из вида на несколько дней. До тех пор, пока чувство пустоты вновь не толкало ее к нему. Итачи всегда терпеливо ждал, когда она будет готова, не докучал и не требовал внимания, собственно, он и сам предпочитал уединение суете. Она всегда сидела в углу, в той комнате, где он читал или занимался делами, обхватив колени руками. Она действительно была загнанным в клетку зверем и всеми силами пыталась примериться с этим, но они никогда не говорили. До того вечера, когда теплый воздух после проливных дождей позволил впервые выбраться из дома и наслаждаться свежим воздухом, наполненным приятной свежестью влаги. Итачи сидел в саду их маленького дома, ни о чем не думая, когда она, крадучись подошла к нему со спины. Она всегда так делала, Рёги Шики оставляла за собой возможность следить за его движениями, чтобы предотвратить угрозу, она всегда оставалась позади. — Ты говоришь, что люди разные, что одни из них хорошие, а другие плохие, но я не вижу этого и не могу понять, — голос ее звучал холодно, словно вода, струящаяся вниз с горного водопада, но в нем была сила. — Так и есть, — подтвердил Итачи, не поворачиваясь. Сложно описать то состояние, в которое его обратили эти слова, самого первого разговора. Он боялся спугнуть ее, оттолкнуть неосторожным движением или словом, не желая ждать еще несколько лет, прежде, чем она снова заговорит с ним. Рёги Шики выросла, повзрослела, он видел это собственными глазами. Ей было семнадцать, но она оставалась так же пуста, как и в тринадцать, когда они встретились впервые. — Я этого не вижу! — продолжала стоять она на своем, и кажется, разозлилась, от собственного непонимания. — Все они просто люди. У них есть тела, головы, руки и ноги. В груди каждого бьется сердце! Где разница? — Как непохожи люди лицом друг на друга, так непохожи они и своей душой, — Итачи терпеливо разъяснял ей простые вещи, казавшиеся ему очевидными. — У одних она темная и мысли их наполнены злом, у других она светлая и теплая, приносящая успокоение. Шики молчала несколько минут, и за это время Итачи показалось, что она ушла, но это было не так. Шики обдумывала его слова, тщательно взвешивая. Нет, Итачи сильно в ней ошибался, сравнивая с братом, больше всего она была похожа на него самого, словно отражение в зеркале его мыслей, против ее, вот почему ему было сложно понимать ее, пока он не познал себя полностью. — Выходит, ты хороший человек, а я плохой, — вердикт был вынесен, и не подлежал пересмотру, но Итачи это задело. Его отражение не может быть противоположно ему же. — С чего ты это взяла? Разве я говорил тебе, что ты плохой человек? С чего ты взяла, что хуже меня? — он повернулся к ней лицом, смотря прямо в глаза, но Шики никак не отреагировала, выдержав его тяжелый взгляд не моргнув и глазом. — Потому, что я не могу принести тепло и свет, а ты можешь! — на этом разговор был окончен, и она поспешила вернуться в дом. Только сейчас Итачи заметил, что она босиком и в старой майке, давно растянувшейся и потерявшей формы. Но он никак не мог приучить ее одеваться как следует. Она странная, Рёги Шики, такая же, как и он сам, но разительно отличается. Она другая, как может она сравнивать себя с обычными людьми? Это казалось глупым и лишь раздражало, но тогда Итачи еще сам не понимал, что так сильно его задевает. Никогда в жизни его ничто не интересовало слишком сильно, чтобы зацикливаться на этом, кроме брата. Но так же от него оставалась далека истина того, что на самом деле толкало его к Рёги Шики. Гордость клана, равновесие — все это теряло значимость в сравнении с теми разговорами, что отныне происходили между ними. Он дарил ей тепло и свет, а значит, преуспел хоть в чем-то. Итачи давно осознал, что был плохим сыном и неважным братом, стараясь держать Саске на расстоянии, но с ней он был совершенно иным. Они жили по разным комнатам и никогда не пересекались больше, чем того требовалось для Шики, но часы ее отрешенности, что неустанно сокращались со временем, казались ему мучительными. Он хотел видеть ее улыбку, теплую, которую дарил ему брат в детстве, но Рёги Шики никогда не улыбалась, и это было удивительно. Желать от кого-то того, на что сам был скуп от природы. Она была похожа на него и совершенно другая, уникальная, настоящая. Маленький зверь, в груди которого поселили пустоту. В тот вечер шел дождь. Итачи сидел на татами в своей комнате, еще не разостлав футон, и пытался починить настольную лампу. Она вошла бесшумно, как и всегда, но Итачи успел научиться различать ее тихие шаги по мягким татами. Сёдзи в его комнату были не закрыты, но Шики не вошла в нее, лишь прислонилась к косяку. Он бросил на нее взгляд через плечо, словно подтверждая свою догадку, всего секундное действие, за которое полностью успел осмотреть ее. Шики была хрупкой, и не потому, что худощавое тело с длинными стройными ногами и красивыми изящными руками делало ее обманчиво хрупкой, она была хрупкой и внутренне. Все, что было ей незнакомо, вызывало в ней отторжение, но куда более страшным являлось ее разочарование. Этого чувства она не могла сносить и никогда бы не приняла. Она стояла, прислонившись боком к ребру сёздзи. На ней была его рубашка, которую Учиха давно пожелал выбросить, но Шики присвоила ее себе. Она всегда так одевалась. Босые ступни перебирали пальцами, черные волосы были растрепаны после душа, делая ее похожей на нахохлившегося воробья. В ее руках был нож, которым она неторопливо отрезала маленькие кусочки от красного яблока и отправляла в рот. Она молчала и просто наблюдала за тем, как он орудует отверткой, прилаживая обугленные провода на положенное им место. — У тебя есть пара? — неожиданно спросила она, и руки Итачи замерли от заставшего его врасплох вопроса. Проживая с ней под одной крышей, он уже долго не думал о других людях. Общался только с братом, и то редко. Саске звонил из телефона-автомата, когда оказывался в городе без надзора, чтобы отец не узнал. Приезжать Саске не собирался, его коробило от одного присутствия противоположной ему силы, так что это было опасно для них обоих. — Чтобы быть с кем-то, нужно знать, что этот человек выбран тобой и выбрал тебя сам, — зачем Итачи снова пытался разъяснить ей истины, он понятия не имел, мог ведь и просто ответить «нет», но привычка взяла свое. — И как это понять? — Шики требовала точного ответа, в котором не будет подводных камней, но как объяснить ей, лишенной чувств, что такое любовь, когда и сам не совсем представляешь, что это такое? — Когда придет время, ты поймешь, — это все, что он мог сказать. Шики вздохнула, совсем тихо, и подошла ближе, как всегда оказавшись за его спиной, присела на колени и через плечо наблюдала за его движениями. Итачи закручивал последние винты, вкрутил лампочку в патрон и вернул на прежнее место плафон лампы, подключив вилку к сети, щелкнул выключателем. Тусклый свет озарил комнату и его лицо, стелясь по полу золотистым свечением. — Я могу убить тебя, а ты так спокоен, — кто знал, что было у нее на уме, когда она говорила ему это, но в руках у Шики был нож, и она на самом деле могла. — Потому что я верю тебе, — кажется, эти слова шокировали Рёги, и она молчала, не зная, что сказать. Тогда Итачи резко развернулся, в одно мгновение, толкнув Шики в грудь, и когда она упала на пол, потеряв равновесие, в горло ей уперлась отвертка. Холодные черные глаза, смотрели в почти такие же, пронзительные, неистовые чернильные глубины. — И я могу дать отпор. Она изогнула бровь, пытаясь решить для себя, было ли это угрозой или можно ничего не предпринимать, в такие моменты она теряла опору под ногами и в плане душевного спокойствия. Нож ее пальцы сжали сильнее, но Итачи решил не провоцировать ее дальше, убирая отвертку, однако, продолжая нависать над ней и смотреть в глаза, читая ее реакции. — Ты достойна большего, Шики. Это низко для тебя! — он всегда говорил ей это, но Шики продолжала видеть в себе чудовище, скрывающееся под притягательной внешней оболочкой, Итачи это угнетало. — Хочешь яблоко, — Шики в очередной раз ушла от этого разговора, давая понять, что с ним совершенно не согласна. — Оно вкусное. Учиха продолжал смотреть на нее, словно видел впервые, что-то изменилось. Его взгляд цеплялся за мелочи, за незначительные детали, словно они имели значение. Его поразили ее губы, на которых остались капельки яблочного сока, да и само дыхание Шики носило в себе оттенок этого фрукта. Вкусное яблоко. Что дернуло его сделать это, Итачи не знал, он, словно отключился от реальности, прикасаясь к ее губам своими, и медленно, со вкусом, лаская их. Шики не шевелилась. Они смотрели друг другу в глаза и трудно было прочесть их чувства, они всегда скрывали их, держали при себе или вовсе не испытывали, не изменили себе и теперь. — Вкусное яблоко, — подтвердил Учиха, разрывая совершенно нецеломудренный поцелуй, в котором они оба утопали несколько минут. Отклик на его прикосновение Шики, заставил его сходить с ума. Неважно, познавала ли она новые истины или хотела этого поцелуя так же, как и он. Все неважно. Он отстранился от нее и Шики, ничего не говоря, ушла. Яблоко и нож остались на полу. Что она делала в своей комнате, Итачи не знал. Он никогда не нарушал ее покоя, но три дня проведенные в одиночестве сводили его с ума. Он бы понял, если бы она пожелала его убить, но Шики закрылась в четырех стенах, не желая показываться ему на глаза. Это признаки шока, сбившего Рёги с пути. Она пыталась найти выход, сама, без его помощи. За эти дни Итачи осознал, какую ошибку совершил, боясь потерять того хрупкого доверия, что она выказывала ему. Ночью третьего дня, Учиха лежал на своем футоне и не мог уснуть, постоянно думая о ней. Самым страшным исходом казалось то, что Шики сбежит, перестав ему доверять. Сёдзи его комнаты раскрылись бесшумно и Шики появилась на пороге. Взгляд ее был пустым и затравленным, ему было больно чувствовать свою вину за это. Она обмоталась простыней, словно только что выбралась из постели. — Почему ты не пришел? — голос ее был твердым и холодным, с нотами укора, и Итачи понял, что все эти дни она ждала его. Он поднялся, сбрасывая одеяло с широкой гладкой груди, внимательно смотря на нее. — Мне важно, что ты выбрала, — глаза прожигали друг друга тяжелыми взглядами. Он знал, что требует от нее невозможного, того, что она никогда не сможет сказать или понять. Но отказа он бы не принял сейчас. Шики подошла ближе, опускаясь на пятки перед его футоном, сжимая руки в кулаки. — Ты мой учитель, мой наставник, мой друг, если я понимаю значение этого слова, — она замолчала, раздумывая, что сказать дальше. От нее пахло шампунем и ее естественным ароматом кожи, с примесью горечи, словно кисло-сладкий острый соус, с которым нужно быть крайне осторожным. Ее тонкая рука коснулась груди. — Ты давно поселился здесь, я тебя чувствую. Меня больше не преследует пустота, ее место занял ты. Ее слова казались простыми, словно ребенок не знал, как объяснить свои чувства, но удивительно правильными. Да, несомненно, так и должно было быть с самого начала. Человек, что спас жизнь ее матери, дал ей самой родиться на свет и спастись уже после. Так и должно было быть. Предопределено с самого начала. Итачи обхватил пальцами ее подбородок, смотря в глаза, оплетая ладонью ее хрупкую руку на груди. Так должно было быть. — Я всегда буду твоей пустотой, — пообещал Итачи. Он всегда нарушал обещания, нарушил и это, неосознанно, не желая того, так сложились обстоятельства. Но тогда он верил в свои слова и свое обещание, оно было искренним. Когда они упали на футон, сплетая губы в неистовом поцелуе, весь мир перестал существовать. Не было стеснения или неловкости, все казалось правильным. Два рожденных убивать существа, никогда не проявляющих эмоций, сошли с ума от животной страсти, что всю жизнь таилась в недрах их темных душ. Они жаждали друг друга как сгорающий от жажды путник в пустыне, они трепетали перед друг другом, сплетаясь в замысловатые фигуры тел, желая каждой клеточкой собственной кожи чувствовать кожу другого: как бьется сердце, как струится по венам кровь, как отдает в виски лихорадочный пульс, как опаляет кожу рваное дыхание, наполненной упоительными оттенками страсти двух хищников. Они были похожими и разными, две стороны одной медали, вновь соединенной в этом стремительном порыве. Все изменилось, он предал, оставил ее одну, поселил пустоту в душе, хоть и обещал, что никогда не сделает этого. Что теперь скажет ему Шики Рёги, когда увидит перед собой? Она совсем близко, нужно лишь спуститься с горы в поместье родного клана.