Самый счастливый орк

Шов, скреплявший выделанные шкуры треснул от мороза, и ночной ветер, задувая в щель, выл и мешал спать. Ворочаясь с боку на бок, Ожба не выспался, встав с постели рано и особенно мрачным. Следовало заделать дыру поскорей, пока новым порывом из его шатра не вырвало кусок. Задрав голову, Ожба глядел, как полощется на ветру край оторванной шкуры. На душе было неспокойно, то ли от бессонной ночи, то ли от мутного ожидания неведомой беды. Порывшись среди скудной холостяцкой утвари, орк отыскал стальную толстую иглу и моток прочных жил. Можно было штопать дыру, пока все тепло не выдуло из маленького шатра, только орк медлил. Прореха никуда не денется, затягивая шнуровку на горловине куртки, решил Ожба и торопливо захромал к площади. Чутье не подвело Ожбу: вполне оправдав тревожное предчувствие, его эльф уже собрался отдать концы. Еще издали орк заметил голое тело, скрюченное у холодного камня, и ковылял, как умел быстро. Плащ и тряпки, которыми согревался пленный, были брошены так далеко, чтобы видя их, он не мог бы дотянуться. От стужи, пробиравшей до костей, кожа эльфа выбелела, и темные пятна рубцов стали почти черными. Сперва Ожбе показалось, он не дышит вовсе, и тело успело окоченеть, но заиндевевшие ресницы дрогнули, согретые нечаянным дыханием орка. Бессмысленно посмотрев сквозь него, эльф уронил голову на грудь, становясь ледяным изваянием. Растерявшийся Ожба тряс бессознательного эльфа, и голова того моталась из стороны в сторону. Голубоватая жилка на горле билась едва-едва. Эльф так замерз, что кожа на ощупь была хрупче весеннего ледка. Опомнившись, Ожба порыскал кругом и найденным камнем принялся колотить по цепи, приковывающей ногу пленника к проклятому столбу. Звенья звенели и сыпали колючими искрами, но поддались, распадаясь полумесяцами. Взяв на руки эльфа, кое-как кутая его в подобранный мышиный плащ, Ожба заковылял к дому. В полголоса он проклинал тех, кто едва не лишил его питомца жизни. Что за жестокая забава издеваться над беззащитным созданием? Как он сам не сберег несчастного, едва не став невольным виновником его гибели? Костеря себя на чем свет стоит, Ожба тесно прижимал пленника к груди, радуясь, что слышит его сердце. В тепле эльф будто таял, с кожи снега белее стекала вода. Ожба укутал спасенного пленника, сунул тому под бок еще теплые круглые камни из очага и только тогда полез наверх чинить прореху в шатре. Стежок за стежком подновляя шов, Ожба думал о том, чем обернется для него торопливое решение приютить древнего. Взятый в бою, эльф стал трофеем племени, не Ожбе было решать, что делать с ним. Кормить с молчаливого дозволения старшин одно, но укрыть в своем шатре врага разрешат ли? Не накажут ли его самого, вместе с эльфом приковав к ритуальным столбам? Измучившись сомнениями, Ожба смирился с участью, какой она не была бы. До самого вечера древний не приходил в себя. Аккуратно разжимая сведенные челюсти, Ожба по каплям лил ему в рот теплое питье, растирал стопы и ладони, наскоро перевязал раны, от тепла закапавшие алым. Единственная узкая лежанка была занята, Ожба сидел у очага на плетеном коврике, грел воду, растирал травки и прислушивался к тому, что творится за пологом шатра. Порой ему чудились голоса. Но бледное больное зимнее солнце влезло на небосклон и скатилось за горы, прежде чем у его дома действительно собралось едва ли не все племя. Эльф стонал и метался, стряхивая с себя теплые шкуры, Ожба устал укрывать его, а за сиплыми стонами не заметил, как впрямь раздались глухие крики возле шатра. Поправив засаленное лоскутное одеяло, Ожба натянул куртку и бестрепетно вышел к сородичам. Не все племя пришло к его шатру, женщинам и детям велели сидеть по домам, только старые орчихи, входившие в совет старшин стаей серых ворон сбились по правую руку от вождя. Огромный орк с облезлой лисьей шкурой на плечах, добыть которую было непросто в этих гиблых местах, стоял впереди всех. По левую руку от него сгорбился кудесник, глядевший в сторону, будто прятал хитрый змеиный взор. За их спинами взъяренные охотники переминались с ноги на ногу, готовые расправиться с ослушником. Оглядев обозленные лица соплеменников, Ожба только вздохнул, хмурясь. Вождь смотрел на него сердито, молчал, а Ожба не отводил глаз. Целый день, отпаивая эльфа теплыми целебными взварами, он думал, что скажет сородичам, но ничего путного не придумал. Готовый к расправе, Ожба еще надеялся постоять за себя если не словами, то кулаками. Долгое молчание и морозные сумерки дурно сказались на послушании орков и, не дождавшись слова вождя, один из охотников вышел вперед. Самый терпеливый в племени, Ожба только нахмурился сильнее, не одобряя самоуправства сородича. Ткнув провинившегося орка пальцем в грудь, плечистый охотник навис над ним, злобно рыча. - Вор! Ты посмел украсть добычу племени, вор! Его слова подхватили, как пламень от священного весеннего костра, и передавали из уст в уста, поддерживая одобрительными возгласами. Сложив могучие руки на груди, вождь молчал. Из-за его спины уже неслись угрозы. Старые беззубые ведьмы, брызжа слюной, кляли Ожбу. Охотники грозили переломать руки вору и бросить на корм вечно голодным серым ящерам, рыскавшим возле стойбища даже лютой зимой. Вопли и улюлюканье соплеменников становилось громче, тревожные сполохи факелов озаряли поздний зимний вечер. Орки кинулись бы на Ожбу, но вождь поднял руку и, жаждущие скорой казни, они притихли. - Уйди, Лудо. Не твое слово тут первое. Пристыженный охотник отступил, гневно глядя на Ожбу из-под косматых бровей. Немного расслабившись, Ожба разжал закаменевшие в предвкушении драки кулаки, вновь посмотрел вождю в глаза, готовый слушать и отвечать. Он не был уверен, но старому, самому сильному в стойбище охотнику нравилась его смелость. Каждая жилка внутри его тела была напряжена в ожидании смертного боя, но Ожба с удивлением понял, что впрямь не боится. - Ты взял то, что принадлежит племени. Не твоя стрела ранила древнюю тварь, не твои руки вязали его. Пленник принадлежит племени, как ты посмел взять его? Во рту Ожбы стало вязко от волнения. Прикажи вождь охотникам прикончить его, и он бы дрался с сородичами, но говорить... Его красноречия редко хватало на пару коротких фраз, когда сторговывал новый нож за дюжину крепких ремней. Объяснить то, что сам не до конца понимал, трудно, труднее, чем брести на охоту в белые пески, тянуть обратно груды жесткого мяса и шкур, собирать хворост, еле волоча хромую ногу. Труднее, чем копать мерзлую землю, чтобы с почтением схоронить чужую старуху, но Ожба заговорил медленно, осторожно подбирая слова. - Его свои не выкупили. Эльф чужой среди эльфов, и нам не враг. Можно ли полонить того, кто своим не свой? Выходит, не враг нам, не пленник, выходит, не принадлежит никому. И я не вор, раз не украл пленного... а, вроде бы гостем позвал в свой шатер. Ожба примолк, переведя дыхание так тяжело, как будто бежал под палящим солнцем от самых гор. Оглядев соплеменников, он с удивлением и неуверенной радостью увидал, как на их лицах кровожадный гнев сменяется недоумением. В словах хромоногого орка было зерно правды. Жизнь стойбища жестока, никто не пошел бы вызволять сородича, сгинувшего в набеге по ту сторону гор. Другое дело древние, жизнь и свободу ценившие дороже любых благ. Случалось, они выкупали мертвых, чтобы похоронить их в своих склепах, а тут вдруг бросили живого эльфа на мучительную погибель. Озадаченные, орки ждали, что еще ответит вождь на короткую смутную речь Ожбы. - Выходит, этот эльф не пленник, а непрошеный гость, силой зазванный в наше стойбище? Вождь усмехнулся. Он не злился, с изумлением понял Ожба, боясь спугнуть юркую, точно мелкая изумрудная ящерка, удачу. Невдомек было увечному орку, что забавы соплеменников не нравились вождю, но поделать, кроме как перерезать горло живой игрушке, он ничего не мог. Эльфы с их арбалетами и прочными кольчугами были опасными противниками, их стоило остерегаться. Уродуя для развлечения беззащитную жертву, орки преисполнялись бесшабашной уверенности в своей силе. Опасной уверенности, которая в бою может стоить не одной глупо отданной жизни. Остроухому следовало издохнуть после праздничного веселья, устроенного в ночь после удачной сделки с его сородичами, но он выжил. Ему бы замерзнуть насмерть, медленного истлеть от голода, но хромоногий Ожба взялся кормить и греть пленного. Вождю и это не нравилось, но племя, не одобряя заботы к врагу, с жадным любопытством наблюдало за странной парой, упражняясь в жестоком остроумии. Эта зима благодаря щедрому выкупу была сытой, тревог, кроме живучего эльфа, привлекшего все орочье племя, точно язычок огня холодной ночью, не случалось. Дурной огонек, гибельный. - Навроде того. Орки заворчали, не понимая, какое решение вынесет вождь. Через плечо рыкнув так, что заткнулись и самые языкатые, орк тяжело поглядел на Ожбу. Что бы остроухому не сдохнуть было потихоньку? Столько мороки от древнего ублюдка. - Пусть будет гость. А хорошо ли ему гостится у тебя? Захочет остаться, так и быть. Нет, уйдете оба. Приведи, тут и спросим. Ожба только моргнул ошалело. Как так, спросим? Эльф лопочет на своем птичьем языке, не понимая, что от него хотят, как же он ответит? Значит, ссылка; даже если дадут одеться потеплее и собрать хоть какой скарб, это смерть. Зима свирепая, не щадит тех, кто надолго от животворного очага уходит. Вождь махнул рукой, отдавая приказ. Пара охотников сорвались с места, отбросив полог ожбиного шатра, через минуту уже выволокли под руки безвольного пленника. Глядя на голое выхудавшее тело эльфа, Ожба прикусил губу. Он и сам не понял, когда острая жалость заполонила глухое орочье сердце. Вождь подошел к пленнику, обвисшему в лапах дюжих орков. Приподняв голову эльфа за спутаные патлы, заглянул в лицо. Пленник трясся от страха и холода, взгляд скакал, не находя, за что бы уцепиться, порой теряя ясность. Ноги его подгибались. В зыбком полусознательном состоянии эльф плыл, уже перестав надеяться на спасение. Глупо глядя на вождя, он силился понять, что хочет огромный орк от него. Тот спрашивал, повторяя несколько раз, а эльф слышал только, как в ушах колотится набатными ударами пульс. Время смерзлось в ледяной ком, оскаленные рожи надвигались, и пасти их смердели, точно трупные ямы. До смерти перепуганный бессильный пленник слышал, но не понимал, что хотят от него мучители. Вождь тряхнул его, дернул, за волосы оборачивая лицо к хромоногому орку и снова гаркнул на ухо. - Хочешь гостем остаться в доме Ожбы, ну? Отвечай, ящерово семя! Широкие брови Ожбы сошлись на переносице. Глядя исподлобья на подопечного, орк соображал, как донести вопрос до остроухого кретина, но ничего в его голову не приходило. Эльф трясся и молчал, а глаза словно пьяные, от ужаса совсем дурные, буравили Ожбу. Сейчас вождь рявкнет, и их как есть поволокут за околицу и погонят прочь от теплых шатров. Куртки ожбиной на двоих не хватит, да и пытаться укутать на морозе несчастного эльфа - только отсрочить неминуемую смерть. Лучше самому скинуть одежду, авось милостивая пурга занесет за короткий срок, выстудит жизнь из коченеющих тел, выпьет быстро, пока не заломило от боли отмерзающие члены. - Ну? Хочешь? Эльф мотнул головой неловко, Ожба решил - показалось. Но остроухий кивнул раз, еще раз, уверенно и часто кивал, глядя то на него, то на вождя. Губы посиневшие от холода шевелились, древний что-то бормотал, но стужа прихватывал слова, примораживая ко рту на выдохе. - Согласен он. Ожба неуклюже дернул пленника к себе, укрывая наготу краем согретой куртки. Пряча лицо у него на груди, эльф прижался, замер. Дыхание щекотало кожу так, что волоски на загривке встали дыбом. Встряхнувшись, Ожба сердито окинул взглядом притихших соплеменников - что теперь повелит вождь? - Пусть остается. Ты в ответе за гостя, Ожба. Развернувшись, вождь двинулся к своему шатру. С этой историей весь день суета: сперва жалобщики бегали, потом толпились возле полога, горланили, всех домашних растревожили, жены ругались, пищали малые дети. Теперь вот на морозе торчать пришлось, пока в родном шатре стынет сытный ужин. А дело-то выеденного ящерицына яйца не стоило. Так или иначе, от эльфа, точно ядовитая приманка перетравившего мирное племя, он избавился. Еще не каждый орк доволен остался решением вождя, бранятся, расходясь по шатрам, до глубокой ночи будут точно кость обгладывать судилище. Утром снова потянуться ябедники, станут топтаться на пороге, выпуская драгоценное тепло и требуя, чтобы эльфа вернули к столбам. Ночью утихла метель, пошел снег. К утру никто не пошел к шатру вождя за справедливостью - снег все сыпал и сыпал, будто у небесных обитателей лопнула огромная перина и сеяла на землю крупным пухом. За плотной белой завесой было не видать соседнего шатра, и так без передышки четыре дня, пока не выросли сугробы в орочий рост. Дети, едва снег перестал, из-под полога таскали комья и облизывали, словно лакомство. Мамки бранили ребятню - еще не хватало посреди зимы с хворью слечь - но и они, и изборожденные шрамами и морщинами старые охотники, и охочая до забав молодежь, все как один радовались обильному снегопаду. Когда выглянет первое теплое солнышко, приласкает землю весенними лучами, потекут ручьи, пропитают землю и, может быть, к осени удастся собрать поболее кореньев и плодов, насушить хилой зелени, чтобы перезимовать без голодных смертей. На второй день Ожба набрал снега, сколько вместилось в большой казан, чаще лежавший без дела, растопил и согрел. Эльф наблюдал настороженно, но когда орк жестами пояснил, что горячая вода для мытья, точно очнулся. Оживился, заерзал, выбираясь из теплых шкур, потом долго скреб себя жестким мочалом из сухой травы с мыльным отваром. Видя его смущение, Ожба соорудил занавеску из нескольких шкур и терпеливо ждал, когда древний закончит плескаться. Сам орк едва утирал лицо горстью снега, не понимая, что за охота мокнуть столько времени, заливая пол кругом и разводя грязь. Только оно того стоило - намытый эльф преобразился, хоть и был тощий, точно обтянутый кожей скелет, порозовел и в глазах появился пламень разума. Увидав Ожбу, правда, потупился, замер, не зная куда деваться. У ног его на земляном полу, с которого орк специально убрал шкуры, набрались лужи, а с тела стекали розовые ручейки. Размокшие раны, только вчера схватившиеся корочками, снова закровили. Ворча себе под нос, Ожба сперва перевязал ослабевшего совсем эльфа, после накормил и долго еще возился, убирая сырость и грязь. Мытый сытый гость настороженно глядел на хозяйствующего орка, чуть тот оборачивался, отводя глаза. Так прошел день, за ним другой, третий. Снег за крепкими стенами шатра падал и падал, кутая озябшую землю пуховым покрывалом. Эльф боялся своего спасителя, привычный к послушанию и мукам, прятал взгляд, вжимал голову в плечи от каждого громкого звука, резкого жеста. Ожба терпеливо кормил его, поил, лечил, надеясь переупрямить страх бывшей орочьей забавы. Его не зря считали самым упрямым в племени, а теперь и самым чудаковатым орком. Живое существо в шатре странно умиротворяло Ожбу. Чувствуя в подобной привязанности слабость, орк ругал себя, порой зыркая на эльфа так, что тот жался в клубок. Объяснить бы остроухому, что не на него, на себя сердится, только как, если древний не знает чужого языка. Но упрямый Ожба все равно говорил с ним, неторопливо подбирая короткие простые фразы. Понял же эльф вопрос, закивал, соглашаясь остаться в его шатре гостем, значит, и его поймет однажды. Снег сменился морозами, за ними пришли ветра с гор, дувшие низко и сильно, так что выстуживали тепло, пробираясь у самой земли в шатры. Снова пошел снег. Ожба плел браслетки, мял кожу, шил из дубленых шкур для охотников сапоги и нагрудники, которые ящерам не по зубам. Подопечный его оклемался совсем и с любопытством глядел, как огромные орочьи руки справляются с работой. Раны затягивались быстро, подтверждая слухи о колдовской природе эльфийского здоровья и долголетия. На кости нарастало мясо, хоть на скудных харчах не так быстро. Кормить больного гостя следовало понемногу и часто, и Ожба варил ему бульоны и жиденькие каши, сам перебиваясь вяленым мясом, лепешками и кулешом. Заговорил древний на десятый день. Осмелев, указал на не доплетенный брачный поясок, украшенный глиняными крупными бусинами, попросил показать. Ожба так обрадовался, что едва не кинулся тискать эльфа в объятиях. Остановился только увидав, как кровь отхлынула от лица древнего, а глаза почернели от расширенных зрачков. Эльф боялся его до смерти, потому попытку поговорить Ожба ценил особенно высоко. Показав ремешок, орк пояснил и показал, как его плести. Потом рассказал для чего нужны брачные украшения. Потом про орчих на выданье, про то, как молодые орки ухаживают за первыми красавицами племени, как выкупают тех у родни. Древний слушал внимательно, теребя кисточку пояска. Еще через пару деньков напросился помогать. То, как шел подопечный на поправку, смущало Ожбу. Взяв его в свой шатер, он думал выхаживать умирающего, не сообразив, что молоденький эльф не то же, что старуха, с каждым днем становившаяся еще дряхлее. Исхудалое тело наливалось силой с каждым глотком бульона, страх понемногу покидал древнего, вместе с тем изгоняя из его души затравленную покорность, униженное смирение замученной жертвы. Ожба терялся, когда эльф глядел на него в упор, бесстрашно не отводя глаз. Порыкивая на гостя, Ожба норовил убраться из собственного шатра хоть на пару часов, но холод загонял его обратно. Когда это забитая трясущаяся тварь с заплаканными глазами превратилась в здорового гордого эльфа? Ожба не ждал, что поправившись, древний станет целовать ему руки, благодаря за спасенье и доброе отношение, помогал безо всякой корысти. Изумлялся только, как это на смену звериному ужасу пришла хваленая эльфийская надменность. Кривя насмешливо губы, древний смотрел на Ожбу, будто тот был вырезанным из сухой коряги болваном, и мучил вопросами, которые хромой орк никак не мог взять в толк. Расспрашивая об обычаях и верованиях, потом эльф начинал спрашивать про нравы, про охоту, быт и семейный уклад, подшучивая, если Ожба не находил ответа. Подлому эльфу нравилось дразнить орка, а сам он даже имени своего не назвал.