Почти рыцарский роман

Лето потихоньку вступало в свои права, по утрам ещё было свежо, но днем солнце уже жарило вовсю. Александр смахнул со лба пот, надо бы искупаться, да хотелось сначала закончить. Он старался регулярно отсылать домой письма, чтобы мать и леди Алетта не волновались. Да и для возможного посещения чиновников есть доказательства, что хотя бы младший лорд никуда не пропал. Юноша торопился закончить, пока не ушел почтовый возок — Дядюшка Пем остановил его на дороге с просьбой задержаться ненадолго, у всех было, куда отправить послание, вот и скрипели перьями артисты, писали короткие письма, в которых всего-то и было: живы, здоровы, чего и вам желаем. Караван уже почти дошёл до побережья, осталось миновать Скалистые горы и дней через пять, шесть они прибудут в порт. Почтари торопили артистов, поглядывая по сторонам. Лекси заметил, что Аштон тоже внимательно оглядывает окрестности, словно ждёт нападения. И когда фургоны всё же покатили дальше, он перебрался в хвост каравана и приготовил оружие. Глядя на него, Александр тоже положил рядом свой арсенал и спрятал в тайник на днище фургона лютню, виолон и свои денежные запасы. И очень вовремя. Из-за камней неожиданно посыпались молчаливые люди, одетые в лохматые меховые одежды. Они размахивали мечами и секирами и как артисты не старались, но силы были слишком неравны. Вот упал Медведь с проломленной головой, умер Вепрь, вцепившись в последнем усилии в горло врага. Лекси заметил, что Ирма сражается наравне с мужчинами и медленно опускается со стрелой в груди. Матушка Лиса, вместе с Лисенком, отстреливаются из арбалетов, а Белка лупит какого-то горца палкой по голове. Отбиваясь, он вдруг увидел падающего Аштона и замер на мгновенье, пропуская роковой удар. Но горец в последний момент развернул лезвие секиры, и удар пришёлся плашмя, погружая юношу в беспамятство. Он так и не увидел, как горцы уложили его в фургон, где уже свирепо вращал глазами связанный Лисенок, с трудом затолкали туда брыкающуюся Белку. Впихнули Птичку, и, отогнав оставшиеся два фургона в неприметное узкое ущелье, покинули поле боя. А на дороге остались мертвые или умирающие артисты. Только когда последний горец исчез за дальним поворотом, откуда-то появились люди, низкорослые, истощенные, в лохмотьях, они торопливо осмотрели проигравших, переговариваясь тонкими высокими голосами, потом подхватили за руки и за ноги Аштона и потащили за собой. Мёртвые их не заинтересовали совсем. И когда всё стихло на разоренный караван медленно и величаво опустились падальщики. Александр очнулся рывком, словно вынырнул из глубокого омута. Рядом тихо плакали и громко ругались. Юноша сел, преодолевая тошноту, и осмотрелся. Рыдала, как можно было догадаться Птичка, а ругался Лисёнок. Да ещё как ругался, с ненавистью, со слезами, с проклятиями. — Мы где? — У горцев. Ответ был точный, но малосодержательный. Понятно, что их не представление показать пригласили, но вот зачем? И ведь гнева бога не побоялись, подумал юноша вслух. — А чего им бояться? Они своим богам поклоняются, на наших им плевать. — А где Белка? — опомнился Лекси. Лисёнок выругался и ответил, что там, где они скоро будут тоже. — Её что? Силой?.. — А горцам плевать… скоро за Птичкой придут, а потом и за нами. — Но… я… мы… — Не за этим, — фыркнул Лисёнок, — вот их твой зад не интересует, они вообще с мужчинами не спят, позор это для них. — А зачем тогда? — А им очень пытать нравится. И чем дольше жертва умирает, тем их богам приятнее. Так, что мы скоро позавидуем остальным. Александр закрыл глаза, мечтая, чтобы всё это закончилось, чтобы всё произошедшее оказалось жутким сном. Вот сейчас раздастся звонкий голос Белки, и он проснется, пойдет к ручью умываться, потом будет помогать готовить завтрак. — Что думаешь делать? — разбил его мечты Лисёнок. Лекси хотел ответить, что ничего, но тут понял, что ему нельзя пропадать, ведь от его жизни зависит целое владение. Жизнь матери, леди Алетты, сводной сестренки. Он посидел, вспоминая, чему его учил наставник и жалел, что умеет так мало. Сосредоточился, создавая крохотный огонек на пальце, изогнул ладонь, чтобы пламя касалось веревки и, морщась, когда оно задевало кожу, стал пережигать путы. Воняло паленой шерстью, веревка тлела и вдруг со звоном лопнула. Юноша зашипел от боли, прогнал её усилием — страдать и жаловаться они будут потом, и подполз к Лисёнку. Ещё несколько томительных минут и ребята уже проверяли комнату. Выяснилось, что дверь крепкая и хорошо заперта, стены каменные, окно есть, но узкое. Лекси забрался на подоконник и выглянул сквозь щель. Стена выходила во двор, по которому сейчас сновали горцы. Их было немного, да и те, похоже, шли устраиваться на ночлег. Он поднял голову, глядя в черное небо, усыпанное такими близкими здесь звездами, и глянул вниз. Спуститься ему или Лисёнку не составит труда, а вот сможет ли Птичка преодолеть отвесную стену, где едва можно зацепиться пальцами? — Нужно выбираться, пока за нами не пришли. — Это возможно? — Да, если мы поможем Птичке. — И как? — поинтересовался Лисёнок, повернувшись к оживившейся девушке. — Сначала пойду я, потом Птичка, а ты проследишь, чтобы она не сорвалась, пока я не поймаю её там. — А она сможет? — Смогу, — решительно проговорила девушка. — Я не хочу стать девкой вонючего горца. Только… как же Белка? — Мы постараемся забрать её тоже, — успокоил Птичку Александр, на самом деле не представляющий, как это сделать. Спуск был сложным, но, к удивлению, завершился благополучно. Наверное, потому, что Птичка не видела реальной высоты и не очень боялась. Вернее, ей было очень страшно, но ещё меньше она хотела оставаться в той комнате. Беглецы тихонько пробирались вдоль стены, когда из очередного окна послышались странные хлюпающие звуки. Сделав знак остальным притаиться, Лекси осторожно заглянул в комнату. Там на залитой кровью кровати умирал горец. Алая жидкость толчками выплескивалась из распоротого горла, а Белка с остервенением колола умирающего куда придется. Всклокоченная, залитая кровью, в разодранной одежде и синяках, она представляла собой страшное зрелище. — Эй, Белка! — тихонько позвал её Лекси. Женщина обратила на него полубезумный взгляд, и юноша отшатнулся, испугавшись этой тьме. Но вот Белка моргнула, в глазах появилась осмысленность, и она метнулась к окну, схватила его за руку и каркающим, сорванным голосом спросила: — Ты один? Скажи, Лекс, ты один? — Нет, тише, Белка. Тут Лисёнок и Птичка. Нужно уходить, Белка. Ты слышишь? Нужно уходить, пока нас не хватились. — Да, погоди, я сейчас. Женщина с остервенением содрала с себя остатки платья и как была, голая выбралась в окно. Александр отвел в сторону глаза, не хватало еще пялиться на неё, и ему вот точно нет никакого дела ни до упругой груди, ни до нежного лона. Где-то послышались крики, видимо их побег обнаружили. — Быстрее, бежим! Как они успели добежать до калитки в стене, ни один из них так потом и не мог сказать. Неизвестно, что им помогло скрыться, то ли темная ночь, то ли убитый Белкой вождь, то ли ещё что, но это навсегда оставалось загадкой. Кто покровительствовал четырем измученным беглецам, боги все сразу или по отдельности, или капризная удача, но они умудрились спуститься в полной темноте на дорогу, которую покинул несколько часов назад. Долгий путь по камням, по узкой тропе, вдоль обрыва, закончился в те часы, когда ночь ещё неохотно уходит прочь, а солнце осторожно выглядывает из-за гор, ужасаясь тому, что увидело. У дороги, еще покрытой жуткими бурыми пятнами, лежали обезображенные падальщиками тела их друзей. Беглецы только глянули на останки, уходя в ущелье по следам их фургонов. Там в теснине скал, на небольшом пятачке, паслись их четыре лошади, стояли оставшиеся фургоны. И там же беглецы нашли удобную расщелину среди камней, куда Лисёнок с Александром перевезли погибших артистов. Их сложили, стараясь устроить поудобнее, будто им всё ещё было больно, а потом завалили камнями, чтобы хотя бы сейчас до них не добрались падальщики. Птичка тоненьким голосом пропела Песнь Смерти, провожая друзей в Анунн. Александр слушал девушку, доставая из тайника свои пожитки. Потом придирчиво осмотрел лошадей, выбрал двух, привычных не только тянуть фургоны, но и нести всадника. На одну он навьючил пару сумок с вещами и продуктами, пока двух других запрягал Лисёнок. — Куда ты сейчас? — спросил он. — К морю. Мне нужно попасть на остров Охрен. — Зачем? — Принц Генрих похитил моего мужа. Я хочу его вернуть, — просто ответил Александр. — Вот как… — Лисёнок кивнул, подозрения, что их бард не прост, оправдались полностью. — А… вы куда? — Не знаю, — пожал плечами мальчишка. — Сейчас мы никто, труппы нет, ничего нет, всё пропало. — Вы можете отправиться ко мне домой. Я напишу письмо сенешалю замка и моей сестре, леди Алетте. Вас примут. Лисёнок помолчал, глядя на двух своих спутниц. Птичка тихо плакала, а Белка, как только первая угроза миновала, замкнулась и смотрела на всех мёртвыми глазами. Таскать по бесконечным дорогам их было невозможно. Лисёнок сейчас чувствовал себя столетним стариком и понимал, что сам не сможет защитить обеих женщин. И он ответил согласием — пусть будет замок Лекса. А там поглядим. — А как ты сам? Справишься? — спросил он, когда письмо было уже надежно спрятано, а кони готовы были тронуться в обратный путь. — Справлюсь. К тому же… Аштона среди мёртвых не было, и с нами в крепости горцев тоже. Он жив, я верю, и он найдет меня. — Что ж… легкой дороги тебе, друг. — И тебе, Лисёнок. Снова ложилась под копыта дорога, снова стелилась серой змеёй. Но на этот раз всё было по-другому. Впервые в своей жизни Александр остался совершенно один, без спутников, хороших, как артисты из каравана, или не очень, как конвоиры, доставившие его когда-то в лагерь мятежного принца. Кричали птицы, висело жаркое марево полуденного солнца, сохли от жажды губы. Казалось, что это будет вечно, зной, выгоревшее небо, горластые птицы, бесконечный путь, холодные ночи, когда страшно разжигать огонь, сон в полглаза. Лошади упрямо тащились то вверх, то вниз, пока однажды не поднялись на самый верх, и перед Александром раскинулась безбрежная синева моря. *** Брендон протянул руку и убрал за ухо прядь волос. На пальцах осталась кровь и он несколько мгновений молча смотрел на неё. Потом медленно вытер о рубашку стоявшего рядом человека. Не обратил внимания на сдавленное проклятие, на брезгливую гримасу принца, и склонил голову набок, рассматривая, как угасает жизнь в серых глазах. Губы жертвы шевельнулись, словно он молил о милости. Да так оно и было, но не пощады просил умирающий, а смерти. Брендон вдруг резким движением сломал ему шею, даруя благословенный покой. И не слышал, как визгливо кричал на него Генрих, как нахмурился маг, с каким беспокойством смотрел он на послушную куклу принца. И только прямой приказ дошёл до замутненного сознания Брендона: — Иди. Лорд вышел, и принцу осталось лишь сжимать от бессильной злобы кулаки — уже не в первый раз его послушный Брендон помогал уйти жертвам принца. — Эй, ты! — Генрих помедлил, словно забыл имя, ему нравилось дразнить мага, делая вид, что тот пустое место. — Панкрас! Мне кажется, или моя кукла становится человеком? Маг поджал губы, не собираясь озвучивать свои опасения и, с презрением к непосвященному ответил: — Я слежу за ним. Амулет работает, как надо. Вам не о чем беспокоиться… — Ну-ну… Принц ещё поглядел мага тяжелым взглядом, потом дернул с досадой плечом и вышел из пыточной камеры. А Брендон, вместо привычного маршрута, поднялся на крепостную стену, долго стоял там, глядя на далекое море, и было ему как-то странно, неправильно, будто что-то стучится изнутри, но никак не может достучаться.